Новобранец [Обновляется]

Последовательность 2: Нью-Йоркский инцидент (июнь 1756 гг.)

«— Джонатан, позвольте представить вам капрала Джона Калико. В своё время именно он был курьером в почтовой службе Джерси-Блюз, благодаря нему письма всегда достигали своих получателей. Что редкость в военное время и в условиях постоянной угрозы индейцев.

— Полковник определённо преувеличивает мои таланты, сэр. Однако позвольте поздравить вас с назначением. Чем могу услужить?

— Что ж. Сразу к делу, молодой человек? Насколько вам известно, губернатор распорядился построить укрепления вдоль границы по реке. И ещё до того, как стало известно о решении Ассамблеи, полковник упоминал, что вы как-то выступали с предложением о похожем проекте. Задолго до вышедшего накануне закона. Всё верно?

— Да, сэр.

— Потому мы надеемся, что вы сможете помочь в нашем деле.

— Более того, я уверен, что лучше советчика и не найти.

— Вы оказываете мне высокое доверие, полковник. Сэр. И, конечно же, если чем и могу быть полезен в этом деле, то мои знания и опыт — в вашем распоряжении…»

— из разговора Джона Андерсона, полковника Пограничной службы Нью-Джерси, Джонатана Хэмптона, провизора и казначея Пограничной службы Нью-Джерси, и капрала Джона Калико, капрала Пограничной службы Нью-Джерси, декабрь 1755 год.

      «…Генерал Брэддок потерпел неудачу.       Я как-то писала об этом, ещё прикладывала письма Джорджа... Вашингтона Джорджа к записям. Многого он и до сих пор не описывал, а я и не допытывалась. В письмах об этом не говорили, ограничившись парой предложений:       «Это была бойня. Генерал умер, приняв всю ответственность на себя»       И ответ: «В Нью-Джерси всегда готовы оказать помощь…»       Вспоминая нашу переписку до похода на форт Дюкейн и после, я хотела бы потешиться тем, что в спасении душ тогда присутствовало и моё участие. Через советы, данные Вашингтону по переходу через земли Нью-Джерси, однако нет. Всё, что за Делавэр на запад — это лично неизведанные мной территории, а потому как бы не хотелось быть причастной и помочь, есть то, что мы лишь принимаем как данное.       На некоторое время мы остались без главнокомандующего, войска были подавлены — всё это настолько сильно сказалось на моральном духе, что спорить стали и у нас и по слухам особенно в Пенсильвании и Нью-Йорке. Все в провале винили друг друга: регуляры — провинциалов, провинциалы — регуляров, гражданские — военных, но только не тех, кто из собственной провинции (виноваты все от регуляров до добровольцев), и те, и другие индейцев.       Использована европейская тактика ведения боя на землях Нового Света, наоборот не использована европейская тактика ведения боя на землях Нового Света.       Самонадеянность и единство Брэддока и его союзников, наоборот — слабость и разрозненность.       Не разобраться в этих спорах.       И только подстрекатели и крикуны, точно спонсируемые лягушатниками или собственные паникующие, текли как река меж споров и усиливали потоки то тут, то там, подогревая ненависть к коронным властям, к местным властям — и всему, кто так или иначе организовывал и регулировал законами наши жизни и быт. Особенно много подстрекателей стало среди гражданских, повадились вникать в ряды милиции, ополчения… По поверью, именно женщины наиболее падки на слухи, но наблюдая за тем, как очень много «новых лиц» судачили в ополчении, как всё пропало и как к этому подтолкнули колониальные власти, мы с товарищами только и успевали, что подавлять истерию и среди мужчин. Выбрасывать из наших рядов как сорняки. Иначе воистину быть беде, коль паника прорастёт в наших душах. Особенно в силовых обществах.       Полковник сказал: «Всё это от страха». Старик Ламьин оказался более красноречив. Хотя порой и вовсе скатывался то в лагерь покрывающих головы регуляров бранью, то перебегал в лагерь тех, кто винил провинциальные руководства, так и не нашедших единения перед внешней угрозой в виде Франции. А теперь и ещё индейцев с ними. В последние месяцы — как для Ламьин домом стали земли близ Монмутского тракта — он стал чрезмерно набожным, моментами будто преисполнялся фанатичной преданностью вере. И, то обращаясь к Богу, то каждый раз в моё редкое появление дома, старик часто осуждал само явление войны и оспаривал необходимость её. Лишь перед аргументами майора Бурлена он иногда капитулировал, не забывая при этом ворчать и впрямь как старик, а сержанта Бурлена и вовсе отказался больше пускать на свой порог. Из-за того, что тот продолжал якшаться с краснокожими.       «Война была, есть и будет. Это передаваемое нам от отцов, и то, что будет передано нам нашим детям. Она вечна и неизбежна».       И против возникновения войны ни я, ни Ламьин, ни Бурлены — никто из нас, не наделённый властью монарха или кабинетов вокруг него, ничего не сможет сделать. Разве что только уменьшить силу её влияния на себя, да защитить тех, кто дорог.       После известий о поражении Брэддока потянулись тяжёлые месяцы: ротация, назначения, переброски, формирование нового полка. И всё это присыпалось то благими вестями с фронта, то наоборот — такими, что хотелось забыть, дабы не пополнить «реку возмущений и страха».       Объявление войны догнало нас уже летом, и было воспринято как данное. Неизбежное.       Год уже как ловлю себя на том, что живу, точно лишившись части чувств. Будто иначе жить означает потерять себя. В какой-то момент стало невозможным реагировать на всё как в первые мгновения в Бостоне или того — в Труро. Невозможным реагировать так, как при известии о разгроме Брэддока или убийстве Андерсона. Или слухов о прибытии в Америку Монкальма, Леви и Бурламака — по тем же слухам все являлись опытными ветеранами войны за Австрийское наследство.       «А что или скорее кто у нас?» — спрашивали на службе и переговаривали друг с другом рейнджеры, «разгоняли панику» крикуны, от которых мы всё избавлялись и избавлялись, избавлялись и избавлялись. Иногда даже выясняли, что эти крикуны не от нашей провинции, иногда беженцы, а иногда и вовсе не понять, каким ветром занесло. А меж тем страшно и самой такими вопросами задаваться, чтобы не рассуждать и не закапывать себя под выстроенными оборонительными сооружениями. Заведомо хоронить.       Кто-то во всём этом балагане из истерии, страхов, неопределённости и ужасов должен сохранить голову. Но кому доверить собственные страхи и за кого зацепиться? Кто остудит голову и мысли, полные тревог и горячих порывов?       …       Как знать.       За этот неполный год наконец завершилась перебранка между двумя провинциями, и коронным документом утвердили, что именно из Нью-Йорка, а не Перт-Амбоя будет организовано судно для раненых солдат регулярных войск. Почти год их выхаживали в госпиталях провинции: в Берлингтоне, Принстоне, Элизабеттауне и иных по всему Нью-Джерси. Наши ещё надеются на ротацию артиллеристских расчётов, но нам бы раненных домой отправить.       В Нью-Йорк мы отбудем завтра. Полковник ДеХарт настоял, чтобы я отбыла в сопровождение. Хотя больше всего мне хотелось остаться, а скорее — настоять на переводе на западный участок строившихся укреплений. Но против приказа я не смела возразить. В поддержку определили сержанта Бурлена.       А прознав про вылазку, старик настоял взять с собой Эмили под предлогом, что та отлично врачует и может помочь врачам травами, отварами или просто принести чистых тряпок да распашонок. Может и еды приготовить. Да и вообще. За мной присмотрит. А что за мной присматривать? Для этого уже определили сержанта.       Всё это очень напомнило мне моё первое знакомство с Джерси-Блюз, при неудавшейся переброске войск в форт Освего.       Но, отбросив всю подкреплённую аргументами «полезность» Эмили уверена, что старик дал ей другое задание. Мне кажется, он снова взялся подыскивать дом или новые земли. Но в Нью-Йорке? Провинции, где на западе один сплошной фронт? А на востоке этот фронт уходит глубоко в океан?       Сомнительная затея. Да и к джерсийцам йоркцы относятся с крайним предубеждением.       Или всё многим проще: и Эмили вздумала увиться за майором Каттертом. И во что бы то ни стало очаровать этого английского франта. Если оно так, то это уж мне придётся присмотреть за Эмили, чего бы глупого не сделала она сама, и чего бы сама себе не надумала такого, отчего расстроится и всю дорогу будет реветь.       …       Храни наши души Господь, и пускай путь наш будет чист, да лишён опасностей.       Как бы наивно и с отчаянной надеждой это не писалось в период войны.       5 июня 1756 год»

Нью-Йорк, провинция Нью-Йорк,

Июнь, 1756 год

      …Чайки парили на воздушном океанском потоке, перекрикивали друг друга, а порой и вовсе входили в особый унисон исполнения птичьей песни. Часть из белых прожорливых прибрежных крыс облюбовали реи кораблей да судов, ещё часть из них знатно гадила матросам, нёсшим вахту на палубах. А торговцам «гадили» иначе: пикируя на товар и намереваясь урвать свою долю. Точно чайки были первыми сборщиками налогов на этой земле, только налога птичьего.       В заливе на якоря вставали или уже стояли корабли военные и торговые. Последние или ожидали своей очереди на разгрузку в порту, или уже снимались с якоря, дабы продолжить путь по торговому маршруту. Средь больших кораблей и судов чуть поменьше мелькали малые судна — то либо мирные рыбаки, либо мелкие торговцы. И меж множества самых разнообразных судов и кораблей юрко мчались баркасы. Одни шустро с запалом вели моряки к берегу, дабы поскорей высадиться и «морем» растечься по городу в поисках отдыха, выпивки и верной подруги на летние деньки. Другие, чуть менее шустро, уплывали к местам службы. Повсюду нестройно, но нараспев звучали морские песни шанти́.       Всё, происходящее в порту города Нью-Йорка и в заливе дальше, вместе с чайками — птичьими сборщиками налогов — океанским солоноватым воздухом, приносимым порывами ветра, да видами белых парусов возвращало Джона Арабея Калико, капрала пограничной службы Нью-Джерси, в родные места, столь далёкие, что путь до них неизбежно связан с вызовом и игрой с Госпожой Судьбой и её подругой — Госпожой Удачей. А также попыткой договориться с Посейдоном, точно из далёких легенд Древних.       Джон глубоко вдохнул и на мгновение блаженно прикрыл глаза. Даже городской смрад — запахи тухлой рыбы, зловонных ручейков, навоза и пыли — не перебил океанский. «Почти дом», — Калико устало, но с невозможной теплотой изучал доки, затем взгляд его устремился за них. Уже с большей внимательностью капрал осмотрел каждое судно, каждый корабль, даже каждую маленькую шхуночку, канонерку и баркас, особенно их мачты и флаги шлюпов и кораблей. Но средь моря парусин и колониальных флагов Джон не нашёл тот самый. Он не считал стоявший на выходе из залива бриг с флагом Его Величества — то определённо сторожевое судно, приставленное охранять залив в усиление сторожевому форту Джордж. Со стороны суши, точнее места, где река впадала в залив, к сторожевому судну мчался катер. Такой же только несколько минут назад отошёл от порта. Вскоре оба почти поравнялись в своём устремлении к сторожу залива на воде. Наблюдая за их ходом, Джон не сразу сообразил и не признал так сходу в них лоцманские катеры: такие только меньше были даже в Нью-Джерси. Лоцманы на них проводили торговые суда по реке Делавэр и знали каждый изгиб реки и её закуточки.       Весь морской пейзаж вдруг поплыл. Калико сглотнул, зажмурился и провёл пальцами под шейным платком, затем, сдёрнув его, провёл по вспотевшему лбу. Следуя интуиции, он посмотрел в сторону, и как раз вовремя, чтобы отойти и дать путь вахтенным регулярам от нью-йоркского гарнизона. Проводив взглядом «красные мундиры», Джон заметил у трактира группу горожан. С момента выбора капралом этого места для изучения доков и порта, именно эти горожане так и не ушли, более того — проявляли к джерсийцу такое же внимание, как Джон к судам в заливе.       На горожан при этом они смахивали слабо, как матросы бы не имели право носить оружие, для добровольцев будто бы слишком мало вещей, а для милицаев оказались слишком неопрятны. Калико вскользь осмотрел мятые и грязные одежды, чумазые лица, особое внимание — саблям, да кобурам с пистолетами. У одного на поясе в самодельных ножнах и вовсе топор. И не боевой трофейный томагавк, а именно топор, которым порой Джону приходилось колоть дрова на стоянках отряда. При всём при этом чистейшая треуголка на голове одного из «не горожан» имела пришитую тканевую «бабочку» на манер офицеров регулярной армии, что совершенно смотрелось несуразно при общем виде… «Кого?» — Джон терялся в догадках.       «Треуголка» прямо смотрел на него, приосанился в ответ на пристальное внимание и как бы невзначай положил руку на рукоять сабли. Джон нахмурил брови, на что заметил в ответ появившуюся ухмылку. «Не горожане» обменялись репликами, и если до этого двое из трёх могли просто ещё переговариваться, пока один следил, теперь все трое разглядывали капрала. Джон запаниковал, опасаясь, что в нём слишком легко определили нездешнего. При этом стоило отдать должное: выглядел джерсиец на форе йоркцев значительно опрятнее.       Летнее бурое пальто, отсылавшее на стандартный крой, принятый у колонистов, не пострадало ни за год службы, ни за трудный дождливый переход по лесам и переправу через реку. Сапоги перед выходом в город Джон даже нашёл время, чтобы почистить. Кожа ремней и ножен испанской сабли да кобуры протёрлась в местах постоянной носки, однако всё ещё выглядела превосходно для унтер-офицера именно пограничной службы. Шляпа из «летней ткани» служила больше защитой от солнца в эти июньские дни. Лишь несуразный эполет, точно насмешка и определённо неудачная копия знаков отличия регулярной армии — по мнению самого капрала — вносил неурядицу в весь вид капрала. Определённо, как Джон не находил точного определения «не горожанам» в мыслях, так и определённо те отвечали ему должными рассуждениями. Джерсиец, спрятав в кармане платок, повернулся больше к йоркцам на пятках сапог, распрямил плечи и, положив руку на рукоять сабли, бросил перчатку обратно «Треуголке».       «Не горожане» зашептались. «Треуголка» качнул головой и уж было толкнулся от стены здания к нему, как резко замер.       — Ни к чему дразнить ворон. — Тяжёлая рука опустилась на эполет одновременно, как все переживания Калико рухнули вниз живота. Джон дрогнул и резко выдохнул, стоило признать голос говорившего. — Будучи в стае они смогут заклевать и орлана-одиночку.       «Вороны» острыми маленькими глазками упёрлись в новое «орлиное» лицо. «Треуголка» манерно сплюнул, толкнул ближайшего к нему, и трое удалились от трактира, вскоре и вовсе затерялись в толпе. Тревога Калико сошла. Переведя дыхание, капрал обернулся и примирительно, хотя искренне хотелось побранить товарища, улыбнулся.       — Снова от краснокожих? — поинтересовался Джон.       — Снова личное наблюдение, — отметил Чарльз, разгладив сначала левую завитушку уса, затем правую.       Джон буркнул нечленораздельное, чем заслужил на себе долгий взгляд Чарльза, и, вновь достав платок, провёл им снова по вспотевшему лбу. Всё внимание после — на залив. Погодя и подошедший товарищ также уделил долгое внимание обстановке на воде.       Как показалось Калико, Бурлена рядом всецело очаровала морская картина — настолько внимательно и с теплотой в глазах он осматривал происходящее в заливе.       И неудивительно. Младший Бурлен, как и старший — майор Артур Бурлен — всю жизнь прожил в лесах, полных свирепой дичи и враждебных индейцев. Он знал реки, озёра, но видеть бескрайние просторы залива, переходящего в океан… Разве видел Чарльз Бурлен такое? Он и выглядел как «лесной человек». Его летнее пальто из лёгкой ткани, да рубаха, кюлоты были землистых цветов. Ягташ, перекинутая через плечо, да охотничий карабин вводили незнакомцев в заблуждение и всё дальше отдаляли его от рейнджера, коим и являлся младший из Бурленов в чине сержанта.       А что до индейцев, то старик Ламьин неспроста отказывался в мгновения своей сварливости знаться с младшим из Бурленов. Как раз по причине того, что многие хитрости охоты сержант Чарльз Бурлен заимствовал у делаваров — индейцев, живших у реки Делавэр. С некоторыми вождями и представителями племён Чарльз и вовсе знался, более того водил дружбу. При этом разделял он с делаварами и ненависть к мингам, как разделил с ними обутые мокасины с накладками, что были пошиты на делаварский манер. В них, по словам Чарльза, можно передвигаться почти бесшумно даже в лесах. Джон верил на слово, хотя порой выказывал сомнения странной обуви, но принимать предложение Чарльза опробовать её отказывался, тем самым вызывая у сержанта снисходительную улыбку.       И лишь погодя Джон вспомнил, что не так-то Чарльза могла очаровать морская картина, ведь изредка Бурлен прибывал в портовый город, ныне столицу Перт-Амбой для доклада.       — Не быть сегодня нашему кораблю. — Чарльз изучал горожан вокруг, когда как Джон укрепился в подозрениях и уязвлённо взглянул на сержанта. Упадническое «почему?» едва не сорвалось с языка, но Бурлен остановил Калико, покачав головой.       Такой жест означал одно: «не подходящее время, не подходящее место для разговоров». Джон покорно подчинился. И обхватывая скользящим взглядом, полным надежды, залив и порт, Калико к своей грусти предложил вернуться в форт Джордж.       В форте Джордж после проверки документов их пустили дальше внешних укреплений, но не подпустили за внутренние «стены», где располагался дом губернатора и штаб военного командования провинции Нью-Йорк. По словам слуги, оказавшегося на редкость разговорчивым и не тронутым знакомым снобизмом йоркцев к джерсийцам, именно оттуда в условиях военного времени осуществлялось практически полное руководство жизни провинции, и только изредка малая часть перетекала на доступные для открытого обсуждения вопросы в здание Ассамблеи в центре города.       Джон, поначалу кидавший полные надежды взгляды на Чарльза, совсем остудил пыл и принял неизбежный факт продолжения разговора только в лагере делегации Нью-Джерси. На удивление, несмотря на цель их прибытия — отправка домой, в Англию, раненных и тех, кто не может более сослужить службу по причине серьёзности увечий, к ним вахтенные и сторожи Нью-Йорка проявили всё знакомое пренебрежение. Весь отряд был оставлен за чертой города Нью-Йорк в паре сотне футов от лагеря беженцев, в город на переговоры допустили только троих: майора гарнизона регулярной армии по Нью-Джерси, капрала пограничной службы Нью-Джерси и рейнджера от отряда рейнджеров Нью-Джерси. И лишь присутствие в делегации майора именно регулярной армии предупредило появление рядом с их делегацией постоянного сопровождающего — так, «дипломатов» Нью-Джерси только сопроводили от ворот до форта Джордж, где передали в руки гарнизону.       Чудо, что в форте царили чуть менее «антиджерсийские» настроения: лошадей допущенной в город делегации накормили и напоили, а двум «не регулярам» — Джону и Чарльзу — позволили отлучиться в город, затем вернуться. Калико связал это с тем, что в форте дежурили уже не «местные» войска Нью-Йорка, а регуляры, для которых все провинции едино на ступеньку ниже, чем сама принадлежность регуляров к Англии. Во всей ситуации капралу искренне жаль оставалось их майора. Майор Каттерт по-прежнему терялся в выказанном пренебрежении, ситуацию правда исправлял его «красный мундир», золотые эполеты. И королевское приписное с патентом на звание, носимые во внутреннем кармане, не стоили того, чтобы быть показанным для решения части вопросов.       Джон вдохнул глубоко. Как же хорошо, что и сюда ветер приносил запахи с океана! Как же при этом погано, что во всей ситуации невозможно было скурить одну сигаретку и как-то унять тревогу. Калико выдохнул. Солнце за время ожидания склонилось к закату, и город начинал «остывать» от полуденной жары.       — Душа просится в море и скучает? — с улыбкой проговорил Чарльз, на что Джон покачал головой и резко поднялся с камня.       — Нет-нет-нет, мой дорогой друг, — шустро заверил его Калико, отряхивая пыль с пальто. — В жизни более моя нога снова не ступит на какой корабль! Но этот запах моря… Точнее океана. — Подул ветер прохладный со стороны воды, и Джон вновь вдохнул глубоко с улыбкой. — С отчётливой солью на языке. Запах возвращает меня домой. И даже бывая у нас в столице я не могу никогда насытиться им. Но ходить по морю… Нет, не моё. Я бы сказал, что у меня морская болезнь, но не думаю. — Джон помедлил, прислушался и, убедившись, что и воинское чутьё покойно, и Чарльз напротив не подал знака замолчать, продолжил:       — За три месяца путешествия сюда я так и не привык к постоянным качкам, к постоянному поиску баланса, да и эта постоянная угроза жизни. Не спорю, что и сейчас в нашей жизни полно угроз, но здесь на твёрдой земле я хотя бы могу быть уверенным, что она твёрдая у меня под ногами.       — Иногда местности бывают болотистыми, и твёрдая земля обманывает, — подловил Чарльз, на что Джон возразил:       — Нет, не в этом дело. Скорее… У меня под ногами творение Божие, а не людское творение, которое может уничтожить случай, буря, чья-то ошибка — да любое действие.       — А что до землетрясений?       — Пожалуйста, не напоминай. — Джон потёр пальцем переносицу. — Я думаю, ты отлично понимаешь, что я имею в виду.       Чарльз вновь разгладил усы, взяв перерыв в словесной полемике. Калико передёрнул плечами, припомнив вести из Лиссабона, столицы Королевства Португалии — воистину страшный гнев Божия и его вмешательства. Джон заметил на себе взгляд вахтенного у «внутренней стены». Рядовой в дешёвой алой ткани — такой, какую выдавали всем рядовым, и которая когда-то ещё в Бостоне восхитила Калико — осмотрел бурое летнее пальто джерсийца из тканей, многим прочнее, нежели алая дешёвая регуляров, и особо долгий взгляд задержался на несуразном пришитом эполете. На отвороте лацкана красовался знак Нью-Джерси — свидетельство принадлежности к силовым провинциальным структурам. Его Джон перестал прятать и перецепил, как только они вернулись в форт Джордж.       — Если ты планируешь когда-то вернуться домой, остановит ли тебя страх путешествия через океан?       — Я… — И Джон замолчал, поник разом, плечи опустил. — Я… никогда не думал о таком, хотя не было бы и дня, чтобы в таких портовых городах я не возвращался мыслями в родной город. Сейчас — это просто ностальгия. Как воспоминание о днях, когда был ребёнком. Хочу ли я вернуться? Не задумывался. Да и страшным мне видится думать о будущем на войне.       — А если думать не будешь, то так и будешь плыть по течению тростинкой.       Джон вздохнул тяжело и резко, возведя глаза к небу с тихим бормотанием просьб к Господу о силах. Чарльз порой становился невыносимым, предаваясь лиричным и иногда философским настроениям.       — Не вижу смысла давать надежду, если могу не дожить до дня возвращения домой, — попытался возразить Калико, всплеснув руками.       — Вопрос не в надежде. Хотя есть и её след. Когда есть за что цепляться, охотник становится более осмотрительным, вдумчивым, изобретательным, и цель его ясна как день, а значит и путь к нему будет ясен.       — Моя цель единственная — дать отпор врагам провинции будь то французы или индейцы… Враждебные нам индейцы. Дать спокойствие жителям Нью-Джерси, в моих силах…       Чарльз наклонил голову.       — И… другим провинциям, и Англии, и да ну что б тебя! Разве могут быть другие цели, как не положить конец войне после победы и обеспечить безопасность, что и есть наш долг? — Чарльз не ответил, тогда Джон, переведя дыхание, продолжил спокойнее:       — Я иногда тебя совсем не понимаю, Чарльз. Что в Англии, что здесь — это наши люди. Я присягнул на верность Королю и закону — будь то на землях Англии, будь то на землях провинций Британской Империи. И исполнить этот долг: моя непосредственная задача.       — Я согласен, как и мы давали клятву защищать границы Нью-Джерси, — примирительно начал Чарльз. — Однако, Джон Калико, если твоя цель обеспечить защиту подданых Британской Империи, почему ты остался в пограничной службе?       — Ты прекрасно знаешь, п-почему….       Джон оторопел, замолчал, удивлённо посмотрел на Чарльза. Слова совсем не шли, более того Калико вдруг понял, что все приходящие слова звучали как нелепые оправдания, детский лепет и несуразица. Капрал совершенно не злился на сержанта за его слова, злился на то, что своим разговором он вдруг попал точно в цель. И именно от этого стало холодно и очень-очень больно. Калико прикрыл глаза и отвернул голову, так признал поражение и отсутствие у него более точного и уверенного ответа. Чарльз положил руку на его плечо и похлопал. Джону было стыдно взглянуть на товарища.       — Пойдём. Кажется, закончили совещаться.       Калико посмотрел на «внутреннюю стену» и подсобрался. К разговору — сошлись оба джерсийца, не выказывая — они ещё успеют вернуться.       От штабного здания шёл офицер. Он покрыл голову треуголкой, отыскал сопровождающих и, не глядя на вахтенных, поспешил к джерсийцам. Его красный мундир был пошит из более добротной алой ткани, чем у вахтенных. Эполеты на обоих плечах не оставляли сомнения в звании офицера от регуляров — майор. Бартоломью Каттерт выглядел уставшим и отчаянно старался скрыть это, но глаза цвета закатного неба выдавали и усталость, и раздражение, и вычурную беспомощность.       — Сэр, — поприветствовали майора джерсийцы.       Каттерт кивнул, и оба разменяли «смирно» на «вольно».       — Нам не остаётся ничего, кроме как вернуться в лагерь, где мы сможем обсудить все обстоятельства нашего затруднительного положения.       — А раненые? — с надеждой спросил Калико.       — К нашему сожалению, капрал.       Джон покачал головой. Отдававший безопасностью форт Джордж внезапно стал для капрала сродни лукавому зверю, который захлопнул пасть над жертвами-полёвками.       — Спрячьте и держите при себе.       Майор достал из внутреннего кармана бумаги, которые передал капралу и сержанту поочерёдно. Джон осмотрел свою — бумага содержала витиеватую подпись с припиской о разрешении на свободный въезд и выезд в город Нью-Йорк с целью пополнения припасов и закупки медикаментов на следующие четыре дня. Такая же приписка с заверением, как заметил Калико, была и у Бурлена. Джон вложил бумагу к приписному пограничной службы.       — Действует только с приписными. Уверен, прописные истины объяснять не нужно.       — Предлагаю не терять времени, майор.       — Да. Не хотелось бы оставаться здесь в комендантский час, — согласился Каттерт с предложением Чарльза.       Джон вызвался отыскать слугу, отвечавшего за их лошадей. Покидала делегация Нью-Джерси форт Джордж в абсолютном молчании.       Несмотря на выданные разрешения, они не действовали в условиях комендантского часа. К ночи Нью-Йорк почти опустел: горожане, не имевшие разрешения на передвижение в условиях комендантского часа, обязаны не покидать дома. Такое разрешение выдавалось некоторым торговцам, работникам порта, английских клубов, некоторых заведений и офицерам гарнизона, обеспечивающим безопасность города. Соответственно, под разрешение попадало и приписное Британской Империи, а точнее — Англии.       Джон припомнил собственное, лежащее в кармане пальто. Именно Британской Короны, не провинциальное. В случае, если его с Чарльзом поймают, Джон успеет создать условия, чтобы Чарльз сбежал, а его могло спасти именно то самое приписное. Однако у этого «запасного варианта» было куча неприятностей, из которых главнейшая: необходимость доказать гарнизону, почему регуляр в условиях объявления войны продолжал служить в пограничной службе провинции. В целом, всё затеянное расследование и самодеятельность, пускай и одобренная неофициально майором Каттертом могла стоить для джерсийцев скандалом между и без того озлобленных друг на друга провинциями. Но было ещё кое-что, что не давало покоя Джону: Эмили Ламьин, отправленной отцом — Лукасом Ламьин — как прачка и помощник врача, не оказалось в лагере по возвращении делегации, более того неумелые попытки старухи Пейджил скрыть её отсутствие лишь ещё больше разозлили Джона. Настолько, что он, забывшись от страха за жизнь девицы, позволил пригрозить Пейджил расследованием, указав на ответственность за содействие в самовольном отходе джерсийки из лагеря. За слёзы старухи и побледневшее лицо, остыв, Калико оказалось стыдно.       — Дочь лиса столь же хитра и умна, как и её отец. Она сможет постоять за себя.       Джон хмуро посмотрел на Чарльза, не сразу припомнив, кто именно носил прозвище «Дочь лиса» в их окружении.       — Чарльз, она девушка, самовольно отправившаяся в город без сопровождения. В незнакомый город, где введён комендантский час и чёрт знает что происходит на улицах. Более того портовый город, где ещё матросня пьяная и всякая иная пьянь может гулять. Ладно, сейчас сидеть по заведениям, — шипел змеёй Джон, не повышая голоса. Рука стиснула пистолет. — Думаешь, кто-либо её пожалеет, попадись она йоркцам? Она не хитра и не умна, она самоуверенная и глупая в этом девчонка! И более всего я зол на то, что позволил этому случиться, позволил старику отправить её с нами, ведь знал, что что-то во всём этом неладно!       — Делаварский Лис стоит за ней. Разве может дочь пойти против воли отца и его наказа?       — Вот поэтому я и злюсь и не пойму, на кого точно: на старика с его хитрыми и нечестными поступками, на Эмили, поставленную в такую ситуацию, на старуху, которую Эмили уговорила или на себя, которого оба лиса, как ты говоришь, обвели как полевую мышь! Как дурачка! Уф! Ещё и голова разрывается. Болит. К чёрту!       Джон ослабил руку на пистолете и выдохнул. Он позволил себе минуту тишины, за которую постарался унять внутреннее негодование и прислушался к себе: воинское чутьё, несмотря на ситуацию с пропажей Ламьин, было покойно. Калико открыл глаза и осмотрел раскинувшийся внизу форт Джордж. Чарльз рядом, как и всегда выступил голосом разума:       — Она девушка, да, но она также и провинциалка, способная постоять за себя и, чего таить, придумала, как пройти ворота без особого предписания. Когда-либо она давала повода подумать о ней как о лёгкой, ветренной деве, боящейся работы в поле или по дому и беспокоящейся только о тряпье?       Калико стиснул зубы, почти заскрипел ими, затем ослабил челюсти и покачал головой. Во всём порыве беспокойства Джон совершенно позабыл, что Эмили Ламьин долгое время росла в отдалении от основных центральных поселений. Даже владения Ламьин в тауншипе Хардвик находились достаточно далеко от ближайшего крупного посёлка.       Рабов Ламьин не имели. Потому тяжёлой работе девчонка обучена с детства. Сейчас же с арендой земли на Монмутском тракте Эмили взяла на себя всю помощь старикам и умудрялась при этом продолжать развивать себя во врачевании.       Неспроста делавары наградили её отца прозвищем «Делаварский Лис», звучавшем так на английском. Истоки появления данного прозвища лежали в махинациях и обманах, которые Лукас Ламьин совершил с землями, некогда принадлежавшим индейцам. Тем не менее со слов Чарльза, делавары больше всего ценили хитрость, а потому, как и более всего желали получить скальп Ламьин, так и наградили его особым прозвищем. Дочь же его звали — Дочерью лиса. Пожалуй, что-то да вся эта история стоила.       — До сегодняшнего дня ни разу. Но я буду не честен с тобой, если скажу, что, как и любую девушку, природа обделила её вкусом. Скорее она его унаследовала от матери — Авердин. Потому самые красивые ткани она любит выбирать, как и шить из них подстать последней моде.       — Мы найдём её, Джон. А может, она сама вернётся в лагерь. — Чарльз похлопал его по спине. — Пойдём. Выходят.       Джон кивнул.       В форте Джордж происходила смена вахтенных. Джон и Чарльз сменили место наблюдения за северной стеной, и планировали использовать пересменку, чтобы проникнуть на территорию военного штаба. Увеличившиеся военные расходы и необходимость создания провинциальных полков в усиление к регулярным обернулось недостатком финансирования не только форта Джордж. Проблема с обслуживанием и поддержанием фортификационных сооружений встала и в Нью-Джерси, когда стали прокладывать военную дорогу. Налоговое бремя — и без того высокое — не могли сделать непосильной кабалой.       И проблемы с финансированием отражались не только в состоянии фортов, но и в беспечности отношения к комендантскому часу. Во многом Калико даже понял хитрость губернатора и ассамблеи Нью-Йорка: если загнать всех по домам и установить правила вокруг комендантского часа под угрозой непосильных штрафов, гарнизон не пришлось бы распылять по всему большому городу.       Но были в этом решении и определённые минусы. Как один из подтвердившихся: недоверие горожан к губернатору, ассамблее и регулярным войскам, которое так и переполняло Джона потоками разговоров во время обеденной вылазки в город.       — Стой. — Джон схватил Чарльза и потянул его обратно, ближе к крыше.       Чарльз бесшумно лёг обратно. Калико вцепился в его руку и не отпускал. Воинское чутьё всколыхнулось — нехорошее предчувствие одолело его. Джон видел, как они теряли драгоценное время, при этом на улице ничего не происходило. Бурлен рядом предусмотрительно молчал, хотя всем нутром Калико чувствовал его невысказанные вопросы. И сам начал задаваться ими: трудный переход из Нью-Джерси, долгое ожидание, негодование в лагере, когда майор рассказал раненным о задержках и невозможности разместить их в черте города хотя бы, а теперь ещё пропажа Эмили — всё могло наложить свой отпечаток на состояние Джона мыслить холодно. Что если он ошибся?       — Хм, любопытно.       Джон удивлённо глянул на Чарльза, отпустил его и сам присмотрелся. К главным воротам подъехала гружённая повозка.       — Поставки ночью? — удивился Калико, вспоминая схему снабжения в Нью-Джерси.       — Другая провинция — другие правила, — отозвался Чарльз.       Джон растерянно проморгался, прислушался к себе — воинское чутьё взбунтовалось на повозку? Что могло здесь быть подозрительным?       — Не успеем пробраться, предлагаю подслушать их.       Капрал согласился, и вскоре оба джерсийца перебрались на здание ближе к главным воротам. К тому моменту, вахтенный — оставшийся один — уже во всю разговаривал, скорее препирался криком с кучером, оказавшимся слугой. Из отрывков разговора: слуга привёз недостающую партию тканей и мяса, которые передал снабженец с королевским патентом на обеспечение регулярной армии.       — И мне-то что! Ждать теперь! — громко кричал снизу слуга. — Мне за промедление никто не заплатит! Примите товар, уж ради Господа!       — Никого в форт пускать не положено, — упирался вахтенный. — Утром поставляйте.       — Это всё к утру разворуют местные! Мне никто здесь не сможет гарантировать безопасность, да к тому же не даст жильё! Ночлег! Еды! Голодный как с-с-собака! Ехал, старался успеть, а теперь выходит всё это не надо?! На воротах уже всё проверили, впустите и примите!       Подобная перепалка проходила ещё пару минут, за которые Джон так и впился взглядом в накрытую повозку. Чарльз рядом также изучал обстановку. В конце концов, вахтенный сдался. В момент, когда ворота форта отворились, Калико ощутил, как головная боль, вызванная усталостью и беспокойством за Эмили, усилилась. Он потёр пальцами висок, стараясь сконцентрироваться на событиях внизу.       Офицер в сопровождении двух вахтенных шагнул от форта. Слуга спрыгнул с повозки, прихватив документы…       — СМЕРТЬ ФРАНЦУЗАМ! СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯМ ЙОРКА! — огорошило всю улицу.       В момент раздался хлопок, следом за ним несколько маленьких. Улица оживилась. Слуга рванул к офицеру. Выстрел прорезал тишину города. Слуга упал замертво. Джон удивлённо уставился на Чарльза, который уже перезаряжал карабин. Повозка ожила. Из-под откинутой ткани высыпала дюжина вооружённых людей. Джон прицелился наспех и выстрелил, однако попал только в плечо одного из нападавших. Чарльз выстрелил повторно. Перезарядка.       Вахтенные — та немалая часть и офицер — успели рвануть обратно в форт, но всё равно были вынуждены принять бой. К счастью, выстрел переполошил всю округу. Форт Джордж пришёл в движение, и совсем скоро бандиты оказались застигнутыми врасплох. Вот только…       — Они убьют его. — Джон заметил, как один из бандитов кинулся в сторону, отделился от группы. Поначалу подумал, что тот бежит, но нет. От него прочь убегал ребёнок… «Ребёнок?!»       — Иди, я справлюсь. ПРОЧЬ!       Оба перекатились по крыше в стороны друг от друга. Выстрелы раздались слишком близко. Оказавшись на спине, Джон полез за приписным Короны и кинул его Чарльзу. Сержант кивнул, продолжил засыпать порох в карабин, лишь после подхватил бумаги. Капрал к тому моменту дёрнул вслед за бандитом.       Времени на раздумья совершенно не оставалось. Джон приложил все оставшиеся силы, чтобы не упустить из виду разворчавшуюся впереди погоню. Втайне он надеялся, что на пути попадётся патруль, но нет! Когда бандит свернул в проулки, Калико выбежал во внутренний двор домов и замер.       — Твою мать! Упустил! — фыркнул он, рассматривая тёмные окна.       Делая глубокие вдохи и медленные выдохи, Джон продолжал думать и прикидывать, куда могла деться погоня. Но всё расставил детский крик по другую сторону, Калико кинулся туда и заметил, что в темноте был совершенно незаметный узкий проход между домами, где просто отвратно тянуло нечистотами. Не обращая внимания на мерзостные запахи, Джон ломанулся вперёд и замолился, чтобы не застрять в этом проходе.       — Сукино отродье! — раздавалось впереди, стоило капралу покинуть переулок.       Бандит загнал ребёнка в угол, наступал. Джон прикинул расстояние и понял, что у него катастрофически мало оставалось времени оценить обстановку. Капрал сглотнул, бесшумно достал саблю, но подвели сапоги — в момент подступи приставшая к сапогам грязь выдала его.       — Отошёл от него! — рявкнул Калико, прячась за ящиками.       Бандит развернулся на него. Пальнул выстрел. Покинув укрытие, Джон заметил — ребёнок кинулся бежать, значит, спасён. «О нет», — Калико в несколько выпадов оказался с бандитом, мешая ему броситься дальше за ребёнком. Тому не оставалось ничего, кроме как принять бой. И тогда в мутном свете улицы Калико признал в бандите виденного днём мужчину с порта с топором.       Завязавшийся бой был недолгим и не принёс Джону никакой радости. Зная о том, что выстрел уже привлёк внимание всех в округе и оповестил патруль, капрал планировал оттянуть их сражение до прибытия солдат и передать бандита им. Да только такой же гуманностью бандит не отличился.       — Я не планирую тебя убивать. За свои деяния ты будешь отвечать перед законом.       Джон отошёл на шаг, не убирая сабли. Бандит, выпустивший топор, отошёл от него, зажал кровоточащую рану. В таком состоянии он не смог бы угнаться за ребёнком, да и угрозы не представлял Калико. Капрал уверенно шагнул к нему, бандит отступил, топор остался за спиной джерсийца.       — Да иди… ты к чёрту! Английская … кр-крыса! — Смех смешался с повторным выстрелом.       Джон дёрнул в сторону, затем к бандиту и оборвал его жизнь одним ударом. За всей бойней он не заметил второго пистолета, левая рука — не ведущая — подвела преступника и одновременно спасла жизнь капралу.       — Ч-ч-чёрт, — выдохнул резко Калико, закладывая саблю. В голове раскручивалась вереница проблем вокруг сегодняшнего инцидента. Конфликт между провинциями зрел новыми столкновениями на спорной границе, и они — оба джерсийца — приложили к этому руку.       — Твою мать. — Джон осмотрел улицу, убитого и принял решение уходить.       Патруль сейчас не будет разбираться: загребут всех, кого увидят, и вместе с тем приписное — тот самый запасной план — Калико отдал Бурлену. «Чарльз!» — капрал прислушался. В абсолютной тишине города слышался лай собак, крики потревоженной скотины, где-то в домах шептались потревоженные жители, не рискнувшие выходить. Со стороны форта — тихо. И голова перестала болеть. Точно подействовали либо бег, либо проход через «зловонный переулок».       «Оно и к лучшему», — Калико провёл рукой по лицу. Но как раз в тот момент, когда капрал хотел двинуться прочь с улицы, тупая боль по голове оглушила его. Перед глазами всё поплыло. Он рухнул на колени, завалился на бок. Лицо убитого как мутное пятно, и только на задворках звучал детский приглушённый крик: «Да не он это!»