Новобранец [Обновляется]

      — Это Анимус. Тебе он должен быть знаком, не так ли? Только его я доработал с нашей прошлой сессии. Сейчас в нём куда меньше тамплиерских новоделов и больше нашей самодеятельности. И нет, ты не помрёшь. Хотя… За эффект просачивания не ручаюсь, как и за тошноту.       Алое пространство скачущих попеременно кубов пришло в очередную хаотичность. Где-то пространство стремилось выстроить очертания домов, построек, церкви… Где-то даже замахнулось на людей, однако не получилось: у одной селянки точно было три глаза и одна рука, вместо стандартного строения человеческой особи женского пола.       Объект усмехнулась.       Голос продолжал:       — И да, будет больше нестабильности. Воспоминания сбивчивы, да к тому же не позволяют сразу перескакивать. Потому… Первому приготовиться, сечёшь?       Объект вздохнула и посмотрела на руки — поначалу ещё объятые сеткой модели построения программы, они постепенно приобретали оконченный людской вид. Кожа треснутая и молочная, поверх неё натянулись перчатки. Также и с остальным: силуэт человека, одежда…       «Холодно».       Стали появляться ощущения.       И в последнюю очередь формировалось пространство вокруг.       — Воспоминания болезненные и идут наскоками. В случае перегруза мы вытащим.       — Не нужно. — Объект прикрыла глаза. — Я готова.       — Самоуверенностью жив не будешь.       Пространство оформилось. Симуляция запустилась обрывками воспоминаний.

_-_-_

      Пахло лесом. Весенним. Когда только-то сходил снег и появлялась зелень, всё просыпалось от сна. Деревья начинали только-только возвращать себе покров. Лишь ели — вечные — готовились встречать сезонных товарищей.       — Я те говорю, что Бурая Блесс — хрень собачья!       Охотничий пёс гавкнул, идя рядом с Джоном Калико. Капрал не удержался и нагнулся, чтобы погладить того. Дворняга так и завиляла хвостом, после убежала чуть вперёд, продолжила внюхиваться.       — Нет, это Блесс хрень устаревшая. Пенсильванка длиннее, тонкий ствол, меньший калибр. Да и кучность у неё куда большая!       — Ну вот сейчас Драй выследит дичь, и посмотрим, чья лучше.       — Пари?       — Пари!       Джон скупо улыбнулся, перехватывая заброшенные на спину тюки. Шедшие впереди Лукас Ламьин и Артур Бурлен скрепили затеянное пари рукопожатием. Драй, нюхавший всё в округе в поиске той самой дичи, пока не подавал голоса.       Калико прикрыл на мгновение глаза, вдохнул полной грудью — весна! До чего же всё дышало свежестью и пробуждением.       — А ты чего притих, а, Джон? — раздалось насмешливое от Лукаса Ламьин, главы семейства Ламьин, жены Авердин Ламьин и отца Эмили Ламьин.       Оба замедлились. Джон поравнялся и вклинился меж них — споры пресечь, конечно, не поможет, но градус их сбавит.       — А я-то что? — шмыгнул капрал, поглядывая то на Ламьин, то на Бурлена. — Для меня и то, и то плохо! Я ни к одной, ни к другой ещё не приловчился, но Пенсильванка многим хуже!       — Эт почему это? — выпалил майор Артур Бурлен, начальник Милиции в Графстве Сассекс и ратный защитник преимущества пенсильванки.       — Потому что, — Джон носом шмыгнул, — со штыком она меня точно выше!       Охотники загоготали. В голове тут же каждый картину писанную представил. Драй впереди залаял, уши навострил. Охотники заткнулись и стали тише. Время наступило решать — чья винтовка будет лучше: англичанка старая как дань традиции или американская, сделанная немецкими оружейниками в Пенсильвании.       А кто-то, далёкий от спора, только о еде и думал, как и о том, как бы навыки свои отточить.

_-_-_

      — И сдалась тебе эта учёба, а? — насупилась Эмили Ламьин, перебирая собранные недавно травы. Меж целебных в очередной раз попался сорняк, который она тут же откинула.       — Сдалась. Пускай и страшно всё это. Страшно ошибиться. Но надо. Не хочу больше на удачу полагаться.       Мари, закончившая со своей партией собранных трав, пыталась из полевых цветов венок плести. Пальцы, ставшие дубовыми за время службы, совсем не слушались. Эмили вздохнула и руки на передник положила.       Обе сидели перед домом. Тёплое солнце заливало их, грело. И преступлением было в такой день дома отсиживаться.       Ламьин тепло улыбнулась. Калико шикнула, когда пальцы снова стали все жёлтыми и липкими, а подобие так и не вышло.       — Она не так показывала. Давай покажу? — И не дожидаясь ответа, Эмили взяла несколько цветов и стала плести тот самый иноземный венок.       Мари засмотрелась: как пальцы девичьи складывали цветы и умело сплетали стебли, как солнце играло в рыжих волосах Эмили и добавляло веснушек на светлое лицо. А после ловила себя на мгновении спокойствия, столь редкого в такой час.       — Вот так. — Эмили торжественно показала солнечный венок. Она подняла его, Мари голову склонила, тогда подруга с улыбкой нацепила его на голову ей.       Мари смутилась: веря в себя как немытого чертёнка, столь странно на волосах-соломе смотрелся солнечный венок. Эмили же разглядывала её теперь, возвращая будто должок за гляделки.       — Теперь твоя очередь.       — За красоту не ручаюсь, — посмеялась Мари.       — Зато с теплтой!       Обе посмеялись. Стоял солнечный день. Близилось лето. Две девицы у дома поместья плели иноземный венок из собранных полевых цветков.

_-_-_

      … Кровь.       Повсюду.       Чужая кровь.       — Джон, сукин ты сын! А ну приди в себя! — Хлёсткая пощёчина прилетела по лицу. Голова Джона мотнулась, в ушах звенело и повторялось одно единственное слово.       «Кровь»       — До штаба!       Калико кивнул болванчиком. Пришлось собраться. Оба товарища снова подняли их командира и тяжело пошли до штаба. Ноги вязли в весенней грязи. Прошедший накануне встречи дождь размыл чёртовы дороги, сделал траву скользкой, а лес — врагом заклятым.       Джону хотелось, чтобы эта грязь утянула его, поглотила, как сейчас чьи-то чёрные лапы утаскивали его. Вся промокшая, потяжелевшая униформа тянула его вниз, в землю. Каждый шаг давался с трудом. И только память о деле полковника Джона Андерсона заставляла идти дальше.       Рядом пыхтел товарищ.       Оба офицера пограничного полка продолжали идти. Джон не помнил, как добрались до штаба, передали полковника врачу, и хорошо помнил, как его накрыло.       Прислонившись к стене хлипкого крестьянского дома, Калико упёрся стопами в пол, уткнулся взглядом в стену. Грязь, сырость и чувство отвращения к себе овладело им. И оно же стало выворачивать.       Мутные пятна товарищей. Джон стал сползать по стене.       — Э-э-эй!       Пятна подскочили ближе.       — Кровь, — Калико всхлипнул и опустил взгляд. Руки свои увидел. Манжеты все в крови, перчатки в крови, лицо в крови. Та впиталась везде, повсюду, внутрь, в ноздри, в душу, в рот…       Джон завыл, хватаясь за голову.       Его стало тошнить, а перед глазами всё всплывало это огорошенное лицо врага… Не врага. Человека. Это перекошенное болью. Стеклянные глаза, что больше никогда не вернут себе блеска. И тяжесть в разы ставшего тучным тела.       Джона соскребли с пола, потащили в сторону, в четыре руки его ни то держали, ни то старались раздеть. Калико воображал себя в руках точно чертей — те утаскивали его в ад за совершённый грех, и вместе с тем сознание спорило с чертями, взывая к долгу офицера.       Кто-то кричал:       — Сдирай мундир, тёплое неси, и ведро! Живей!       Калико стонал, брыкался. Внутренности выворачивало, становилось то жарко, то холодно. В хлипкой крестьянской комнате Джон увидел призрак человека им убиённого: одежды чёрные, лицо бледное, и кровь текла из ран, мешалась с дождевой водой и собиралась под мертвецом в лужу.       Калико согнулся на койке, перевалил через неё. Его вырвало. В нос ударил кислый запах, что на мгновение перебил марево бреда. Джон увидел товарищей, почувствовал стыд и вздрогнул, когда там у дверей всё продолжал стоять живой труп.       — Простите, — шепнул Джон.       Товарищ понял его по-своему.       — Первый раз всегда так.       Калико шепнул. Он обращался к трупу. Под ним лужа из крови и воды стала больше. Кровь с кислой дрянью забила нос. Губы дрожали. Внутренности выворачивало. Воспоминания одолевали повторяющейся картиной: снова и снова, снова и снова там на поле боя резни Джон убивал человека. Убивал его, точно вонзая кинжал в глотку, проворачивая и не успевая отползти.       Труп недавнего живого упал на него, и кровь чужая даже согрела. Но как согрела, так и впиталась во всего капрала. Калико пролежал под трупом, вдыхая запахи и смотря в стекленевшие глаза. Не кричал, боясь привлечь врагов. И тщетно пытался выползти.       Две руки сунули в нос спиртное. Джон ухватился за него и щедро отпил. Кислоту с мерзостью удалось протолкнуть обратно в желудок. Пасть обожгла крепость. Две руки забрали бутылку, уложили обратно и перевернули на койке, заставили свернуться.       Две другие накрыли одеялами. Кто-то гладил по голове точно мать. Джона трясло, он хватался за одеяло и пялился. Пялился и пялился, пялился и пялился в мертвеца, пока силуэт его не стал плыть.       Продолжая дышать чужой кровью и сыростью, Джон провалился. В ночи его встретили кошмары.

_-_-_

      — Пока всё. Отдых нужен? Нет? Ладно. Тогда запускаю следующую последовательность…