Новобранец [Обновляется]

      В ушах звенело, отдавалось по сознанию, как если бы голова была пустой, и звук — пронизывающий и не стихающий — просто перекатывался по голове. Будто бы дети гоняли по полу мячик. Причём стальной. Каждый поверхностный звук — смех, разговоры, гогот, трели птиц, редкое ржание лошадей, сколь Джон успел подметить — поначалу бывшие приглушённые, сейчас нарастали, создавали ужасную какофонию. К горлу подкатила тошнота. Калико, тяжело дыша, старался осмотреться. Но пространство, точно вслед за тем самым «шаром звуков» плыло, укачивая Джона.       Сглотнув набежавшую слюну, он затолкал рвотный позыв обратно, хотя и рвать-то было нечем. Капрал тяжело дышал: вдох и выдох, вдох и выдох. Привычная тяжесть и стянутость в груди вызвала улыбку. Попытку вновь открыть глаза Джон предпринял не скоро и только когда снизу дома раздался лязг посуды, следом за ним громкая брань. Каждый звук больно резал по сознанию, как удар хлыста.       Комната, поначалу подражавшая палубе корабля, постепенно вставала на якорь «у берега», перестала так сильно качаться. С порывом ветра всколыхнулись тяжёлые тёмные шторы, и света в комнате стало чуть больше. Неказистая и несуразная, она была обставлена довольно-таки бедно: на нескольких крючках на стене напротив висели женские платья, под ними — походный сундук; на стуле рядом с кроватью обнаружилось пальто Джона, шляпа, но оружия не видать. Калико поводил руками по покрывалу. Свободные. Стало быть, его положили в женской комнате, не связали, но при этом отобрали оружие?       Шторы опустились, оставили полосу света как единственное освещение комнаты. Снаружи через открытое окно жил город, и звуки пускай и не доставляли уже столь сильного неудобства, всё равно ощущались, как нечто далёкое.       Под домом снова ругались, но не на крыльце или у дома, а именно под домом. «Первый этаж», — оправился в мыслях Калико, а, поверив себя, он ухватился за простыни, поднялся и рухнул обратно с приглушённым стоном.       Потолок сильно зашатало, сознание поплыло.       Калико улыбнулся — как не вспомнить тут плавание через океан? Тогда также тело болело после тренировок и также качало корабль, который стонал и скрипел подобно большому брюхатому зверю. Джон облизнул обветренные губы. Хотелось пить. Сглатывая слюну, он подавлял рвотный позыв. Горло задрали колючки. Джон сдавленно откашлялся, ощущая, как такое движение стоило ему очередным приступом боли — колючки прокатились от затылка до пальцев на ногах и обратно.       Капрал пытался вспомнить минувший день, определить нынешний… За окном стоял день, но сколько времени прошло? Женский бойкий голос с первого этажа не только остро ранил оппонирующего мужчину, но и стрелой пронзал сознание навылет.       Встать Джон смог только с третьей попытки.       За окном действительно солнце ушло за полдень. Нью-Йорк жил, гудел, абсолютно равнодушный к произошедшей недавно стычке на улице. Джона, пока он шёл на голоса спорящих, обуревали тревоги: за делегацию Джерси, за Чарльза и главное — за Эмили. В тревогах и страхах в сознании бродили тени, в чьи умелые ловушки попадала рыжая лисица…       — Мне это нравится не меньше вашего, отец. Но какой мог быть выбор? Разве был он у человека, у человека добропорядочного, пускай я и женщина? Любой, кто услышал крик, должен прийти на помощь, и пускай под страхом выстрелов своих же. Не стали бы. Я всё ещё верю в этих собак, не стали бы они так делать. Английские франты, красномундирники, до чего же жизнь иронична, что теперь ближе горожанам стал гарнизон из-за океана, нежели чем наши собаки, — щебетала воробьём девица, ходя туда-сюда. — А может, всё это влияние прошлой войны? А может… Не могла я иначе, отец.       Топ-топ-топ. Мужской голос звучал тише, зато девица продолжала бойко, совсем не внемля отцу:       — Джерсиец! Он джерсиец, отец! Я видела документы его и читала. Из всех йоркцев, помощь пришла от джерсийца! Подумать только! Неужто сейчас у поганых собак Джерси чести больше, чем у Йорка?       Джон усмехнулся, спустившись по ступеням. Подперев плечом стену, он продолжал вслушиваться.       — Я не боюсь сказать это и в лицо всем вокруг, тем более псам с улицы, поприжавшим хвосты. Только Финнеганам готова простить, — металась девица. — Нет, даже им не готова простить. — Девица резко замолчала, точно будто бы в моменте осознала сказанную глупость, но со вздохом продолжила:       — Я не боюсь, — храбрилась она. — Господь с его законами им не указ. Они называют себя йоркцами, хотя ничего в них от них нет. Псы приграничные. — Джон, признаться, уже запутался во всех сказанных «псах». — Стало быть, если дело к битве, я не побоюсь и оружия взять.       — Калин, пожалуйста… — слабый голос отца выдавал безмерную усталость. Очевидно, дочь не впервой спорила, и по тираде едва кто был для неё и особенно для её острого языка указ.       — Отдайте оружие, — твёрдо сказал Джон, собираясь с силами. Голос его звучал громче, чем отца семейства. — И я уйду.       Он поднял голову, силясь показать твёрдость намерений, но вместо — выказал слабость. Калико успел заметить расшитый платок девушки, из-под которого выглядывала медная коса, как его скрутил болезненный приступ. Дом зашатался. Ноги заскользили. Проклятья сорвались с уст Джона одновременно, как мир вокруг начал падать. Его перехватили в четыре руки почти у пола.       — Нет-нет, никуда вы не пойдёте. — В голосе мужчины Джон расслышал усмешку над его положением. Хозяин дома подтолкнул раненого к себе, и Калико ухватился за него, точно утопающий за кинутую с корабля верёвку. — Калин, принеси воды и тряпок. Отлежитесь, позже — мы поговорим.       В нос Калико ударили запахи крови, мокрой шерсти и… трав? Так порой пахло дома у семьи Ламьин. Но ведь он был не у них, не так ли? И как же болела голова. И как же хотелось забыться, и чтобы мир перестал вертеться.       Джон проснулся вечером. Ближе к ночи. Состояние стало лучше, пускай и ещё мутило. Дом перестал шататься, напоминая палубу корабля. Света более не было. Калико недолго пролежал в темноте. Вскоре заглянувшая в комнату девушка столь же быстро юркнула прочь, только заметив, что джерсиец проснулся. Она показалась в тот момент Джону лесным зверьком, который мигом спасал себе жизнь, лишь увидев охотника или услышав какой подозрительный звук.       Снизу послышался топот. Дом «проснулся», точно по тревоге был поднят пограничный отряд. Спустя время в комнату хозяин дома принёс свечи, и Джон первым заметил, как со стены исчезли женские платья. Следом осмотрел и самого хозяина дома. Тёплые янтарные глаза подражали горящим огонькам свечей. Некогда тёмные волосы уступили в битве с сединой. Неглубокие пока морщины залегали на старческом лице. И присмотревшись, Калико, как воспитанному юноше, в момент стало неудобно, что он продолжал лежать перед стариком. Он подсобрался, умудрился присесть на кровати, несмотря на возражения старика, да только перестал суетиться более, когда старческая рука легла на плечо.       Джон кивнул. Дочь старика… Калин — каким же знакомым сейчас капралу показалось это имя! — принесла кружку воды, а чуть позже и простую похлёбку. Голод одолел Калико. Во время трапезы и после неё джерсиец и йоркец имели обстоятельный разговор обо всём, что произошло накануне в городе. И Джон не мог не отметить, каким облегчением стоило хозяину дома — Логану Фларéн — удостовериться, что подобранный капрал не лишился рассудка.       Семейство Фларен имело в собственности дом на Брод-стрит, недалеко от форта Джордж, и именно дочь хозяина была повинна в том, что гость Йорка слёг на целые сутки, оглушённый ударом лопаты. Калин, услышав крики, нарушила закон комендантского часа и сунулась на улицу, где спутала джерсийца с местными «псами» Йорка. Рассказывая об этом, Логан осторожничал. Джон чувствовал это, а потому не спешил, вслушивался. Пылкая и острая на язык Калин не застала момент извинений отца за поступок дочери, и Джон подумал, что это и к лучшему.       Когда старик смолк, настал черёд Калико поделиться соображениями об увиденном. Он, соблюдая тайну военного времени, рассказал за их с Чарльзом вылазку, а главное — за предыдущие наблюдения, также о том, что на самом деле делали послы из Джерси в городе. И тогда выстроенные стены осторожности моментально пали. Логан заговорил охотнее и проникся доверием к Джону, и Джон старался ответить тем же.       — В прошлую войну не было такого, — девичий голос смутил обоих мужчин. Джон удивлённо смотрел на некоторое время сидевшую в комнате Калин. Определённо, юная Фларен уже услышала часть их разговора, затаившись в тени комнаты.       Свечи, поставленные на тумбу, слегка освещали лицо молодой девушки. Черты были острее, нежели чем у отца, при этом зоркие глаза следили за джерсийцем с осторожностью и одновременно проникновенностью, вторя цветом огоньку свечей. Кожа как и у любой провинциальной девицы не от джентри, была слегка загорелой. Кончик медной косы Калин перебирала пальцами, и мигом оставила его, будучи замеченной. Джон и Калин разглядывали друг друга.       Сейчас капралу почти не верилось, что столь бойкой могла быть сидевшая кроткая и смиренная девушка, точно сейчас опасавшаяся отца и того, что её могли прогнать из комнаты, прочь от «мужских разговоров». Сложившаяся тишина в комнате заставила её смутиться, но глаза искорками выдавали присущую ей бойкость и непокорность, да остроту.       Калико мог бы назвать её красавицей, если бы не помнил колкие речи, услышанные ранее, и если бы сердце его не тревожилось за Эмили. Вспомнив за мягкие черты лица Ламьин, Калико отвёл взгляд от девицы на старика. Подобное Калин восприняла несколько иначе. Она подсобралась, выпрямилась, будто бы не найдя во взгляде капрала откровенного восхищения ею, оскорбилась.       — Что верно, то верно. — Логан не стал бранить дочь за подслушивание или выгонять, как сделал бы любой другой мужчина. Это определённо успокоило Калин, дало больше полномочий присутствия.       Пробыв в сознании в доме Фларен не так много времени, Джон укреплялся в догадках, что столь чрезмерно тёплое и лояльное отношение к дочери — порой в обход сложившимся манерам — неизменно связано с отсутствием миссис Фларен, но спрашиваться не спешил. И в подобной лояльности, связанной с любовью и страхом потери, Логан из Йорка напоминал Джону Лукаса из Джерси, который столь же трепетно пускай и порой ворчливо относился к своим дамам — Эмили и Авердин. Правда последнее слово всегда в семье Ламьин оставалось именно за Лукасом.       — Мы бежали из Каролины, — приметив невысказанный вопрос, хозяин дома уточнил: — Южной. Бежали от пиратов и бедности, здесь же нас встретила война — одна, вторая — да бандиты. И только красные постоянный бич Америки…       Джон старательно вспоминал карту провинций, вместо на помощь пришли письма Вашингтона, где он упоминал две Каролины, что располагались южнее Виргинии. Старик вкратце поведал их историю: поначалу обосновались в Олбани, Логан стал одним из печатников городской газеты, при этом продолжал воспитывать дочь от первого брака, на жизнь ещё зарабатывал трапперством. Позднее женился на повитухе.       Война короля Георга заставила семью перебраться из Олбани в Йорк, где позднее Логан устроился к местному печатнику помощником, внёс существенный вклад в открытие Королевского колледжа, в котором совмещал работу помощника с учётчиком в библиотеке. Старик не упоминал за жену, но из разговора и изменившегося тона стало ясно: миссис Фларен давно оставила их, и всю заботу о доме и об отце взяла на себя дочь Калин. Детей от второго брака у стариков не было, зато в память о деле жены Логан и Калин продолжали заботятся о детях из Бедного Дома.       Старое здание сиротского приюта располагалось у Церкви почти на окраине города с обветшалой вывеской и вывешенными на стене перед зданием молитвами. Вокруг Дома вилась детвора в обносках — такие же потрёпанные, точно сам дом. Его делегация Джерси проезжала дважды, и оба раза детишки разбегались, только заметив майора Каттерта на коне. В последний раз, однако, они оказались посмелее: показывали головы из укрытий и рассматривали во все глаза офицера, особенно — его золотые эполеты. Меньшим вниманием они наградили Чарльза и Джона, а вот самому Джону больше всего запомнился старший от детей. На вид подросток. Он осмелился подойти к офицеру и попросить милостыню. Каттерт отказал. Джон не смог, и намеренно отстав, передал подростку разменянный утром пени.       Джек, по словам Логана, был из числа воспитанников Бедного Дома. Именно его и спас Джон.       Логан замолчал, размышлял, поглаживая выбритый подбородок. Оставшиеся сомнения, мог ли он доверять капралу из соседней провинции, выдавали его глаза. Калин напротив в Джоне увидела поддержку, а потому заговорила охотнее:       — Сначала они с сыном Финнеганов расправились. — Она мимолётно глянула на отца, но тот не стал её останавливать. — Всё обставили, будто убийство на почве ненависти. Мол Финнеганы ирландцы, а англичане их не любят. Глупости. — Она, переставшая перебирать кончик косы, перекинула косу за спину и сцепила пальцы вместе. — Все любят Финнеганов, как можно не любить порядочных и верных своему делу? Людей, которые бежали, наоборот, в колонии в поисках спокойствия и не способны никого обидеть? Трагедия их всё равно что трагедия для каждого из нас. И для города. — Горячность, с какой юная Фларен, говорила о боли, не оставляла Калико выбора: верить или нет. — А потом ещё несколько мальчишек не стало. Из ополчения. — Очаровательное «мальчишки» больше всего выдавало в ней смотрительницу за детьми, когда по обыкновению за годы работы все вокруг становятся «мальчишками» да «девчатами», пускай и могут быть старше самой Калин. — После их смерти бандитов стало больше. — Голос сделался тихим, полнился бессилием. — А парой неделей назад и капитан наш пропал. Вот тогда и совсем худо: с жителей бандиты теперь требуют платы за безопасность, точнее за то, чтобы сами бандиты и не создавали опасности, за любую провинность, скоро будем и за воздух платить! Даже в приют приходили, с бедных просили платы, а чем нам платить?! — Калин покачала головой и посмотрела на Джона. — Да и бандитами они себя не считают! Говорят, мол новое ополчение округа и города, мол капитана нет больше, вот они скоро и провели выборы, да кого не спрашивай никто не выбирал нового капитана, а всех, кто не согласен: кого убрали, кого в один момент просто не отыскали. В городе не так много мужчин осталось после призыва, а теперь никто и слова сказать не может, боятся. При нашем капитане они ещё давали отпор, сейчас же… Кто наведёт порядок? Регуляры с ними не справляются, у них все задачи далеко, дальше Олбани к Озёрам, а мы-то тем более. Если бы только наш капитан был, он смог навести порядок, ну куда он пропал?       Старик хмыкнул, покачав головой. Дочь вскинула голову и уязвлённо посмотрела на отца.       — Он был англичанином до последнего волоска, Калин. И англичанином остался. Стал бы он оставаться в Йорке, если его призвали на войну. Это его долг, побольше каждого от ополчения. — Впервые выказанная за разговоры твёрдость в отношении дочери удивила Джона.       — Не верю я! — Калин смотрела на отца с бесконечной болью на лице и особенно в глазах, точно родной человек занял сторону бандитов, хотя именно в нём она искала поддержки. — Не верю. Не поступил бы он так: уйдя, не простившись, отец. Уйдя и не оставив после себя человека, верного его же идеалам. Не оставил бы он нас без защиты. Чувствует моё сердце. Не спокойно всё в этой истории, нечисто.       — Говорю тебе, девочка моя. Послушай отца. Дворянину из Англии девчонка колоний может быть мила душой, но к чему этот союз может привести? Едва ли ты думала, что он останется рядом с тобой или заберёт с собой? Там за океаном ждёт его дом, семья, будущая жена от своих, мы для них всегда милы, но по статусу — никогда не едины. — Отец перевёл дыхание, обсуждение было неприятно обоим. — В прошлую войну он также оставил тебя, неужто ты думаешь, будто всё изменилось и его слова стали крепче за эти годы разлуки?       Джон, ставший свидетелем семейной размолвки, стыдливо осматривал руки. История, о которой вскользь упоминал старик Фларен, была не чужда и роднила йоркцев с джерсийцами больше всякого. Сколько даже на его памяти провинциальных девушек, иногда от джентри заглядывались на красномундирников, а те порой играли с ними, как с простодушными доверчивыми зверьками. Невольно Джону припомнилась Эмили и её порыв быть в этой делегации. Неужели, если Джон не вступится, не образумит, то Ламьин ждёт та же боль, что коснулась бойкой, но на деле оказавшейся такой ранимой юной Фларен?       — В Джерси также. Только не настолько вольно они себя чувствуют. Не красномундирники, а крикуны да подстрекатели и иже все с ними, — Джон вмешался, опасаясь назревавшего скандала, который теперь Калин не стала продолжать. Оба Фларéн посмотрели на Калико, и капрал, вздохнув, поведал семье о ситуации в соседней, а часто враждебной для Йорка провинции.       Он рассказал за крикунов в рядах ополчения, за подстрекателей среди беженцев, которым Ассамблея и народ Джерси позволили остаться близ поселений колонистов и оправиться от войны. Поведал также о том, как они с полковником — сначала Андерсоном, сейчас с ДеХартом — урезонивали панические настроения, особенно после поражения генерала. Огромную роль здесь, конечно же, сыграли Ассамблея и губернатор, которые нашли единодушие и приняли закон военного времени: закон не только устанавливал в центральных городах комендантские часы, но и позволял выдворять особо ярых крикунов за пределы провинции или тех, кто намеренно разжигал вражду, наводил панику или провинился чем похлеще. Закон также брал под окончательный контроль все печатные издания в провинции. Следили за исполнением и ополчение, состоявшее в том числе из джентри в Ассамблее, и гарнизон, и сами джерсийцы, пускай и, конечно же, возникли недовольные от народа: некоторые углядели в законе очередное посягательство на их свободу и требовали его отмены. Но авторы, включая губернатора, оставались непреклонны. «Не раньше, чем угроза французов уйдёт с наших границ», — звучал короткий и отражавший действительность Джерси ответ, чем-то напоминая Калико порыв Франклина перед войной в его лозунге: «Объединимся или умрём». В некотором роде жестоко, и здесь порой Джон мог согласиться с Ламьин или Бурленами, но наблюдая за творящимся в Йорке, Калико упрочился, что может такие жёсткие правила были единственным выходом в условиях ведения войны.       К концу рассказа Джон задумался: не мог ли кто-то стоять за всем этим безумием в двух провинциях? И происходило ли такое же в других? Но тут же отмёл мысль — паника всегда была и есть в период военных действий. Она подобно заразе пронзала гражданские сердца и создавала благодатную почву для появления всякого рода возмутителей спокойствия, а также мародёров, шарлатанов и тех, кто решил наречь себя новым законом провинции. Как сделали бандиты в Йорке. Но всё-таки Джон решил при следующем письме расспросить Вашингтона о ситуации в Виргинии.       После признания Джона о творящемся в Джерси ужасы последствий войны окончательно породнили джерсийца и йоркцев, оставив территориальные споры для кабинетов Ассамблей их провинций.       — Теперь мне кажется, будто бы именно бандиты повинны в краже губернаторской печати, однако эта мысль не идёт ровно с произошедшим в форте, — закончил Джон.       — Почему же? Более чем уверен, именно эти псы стоят за кражей губернаторской печати и одновременно распространением всякого рода поганых слухов. Горожане при этом и верят, — будучи горожанином, Логан не чурался осуждать городских. — Едва ли в чём колонисты будут более едины, нежели чем в моменты полного единения в неодобрении любого ставленного начальства из Англии или любого начальства в принципе. Порой, мне кажется, сам факт любого подчинения для провинциалов — непримиримая норма, — Джон не имел никакого морального права будучи англичанином судить о природе провинциалов, какое имел сам Логан, родившийся в Каролине. И Калико был всецело благодарен, что именно Фларен затронул это. Джону оставалось полностью согласиться и скупо кивнуть, не став уходить в рассуждение об отсутствии подчинения. Скупой кивок Фларен принял по-своему, оттого поспешил вернуть нить обсуждения:       — И всё же отправка ваших раненных — это полбеды, при всём уважении к вашей делегации, Джон, — настаивал Логан. — Подумайте, сколько всего решений сейчас невозможны к исполнению только по причине отсутствия на документах печати губернатора.       — И сколько ещё можно подделать, не так ли? — Джон покачал головой, да тут же подхватил мысль и повёл её иначе: — Нет-нет. Вы же траппер, Логан, более того уверен жизнь и в Каролине, и здесь могла научить вас какой военной логике. Рассудите сами, к чему — если у них есть губернаторская печать — нападать на форт? Пускай они и утвердили господство в городе, на форт Джордж и сторожевой корабль их власть не распространяется. Регуляры не способны да, справиться с ними, ибо все силы брошены на границы, но вместе с тем регуляры и не терпят всякое посягательство на закон Империи. Я уверен, бандиты не глупы, пускай и могут показаться сбродом. Стоит им попытаться захватить форт или корабль, регуляры бросят все силы, чтобы расправиться с бандитской угрозой в городе раз и навсегда, ибо это создаст благодатную почву для французов. Если уже не создаёт. Да и будем честны — тем отрядом, каким они планировали проникнуть в форт, невозможно говорить о захвате его, более того — об удержании. — Мысль, куда опаснее, пронзила его в ходе монолога, и Джон поспешил ей поделиться: — Тем более, если вы говорите, что бандиты представляют себя народным ополчением, не могут ли сами регуляры их считать так и не вмешиваться просто в дела провинции, где уже давно сложилось выборное представительство насчёт ополчения?       — Вы считаете, что регуляры могут не знать, что под ополченцами скрываются змеи? — удивилась Калин с явным сомнением.       — Поймите меня правильно, — остудил пыл Джон, заговорил осторожнее. — Каждый мужчина, умеющий держать оружие, становится милицаем и причисляется к ополчению в случае возникновения угрозы — будь то французы или индейцы. Вопросы закона также переданы местным судье и выборной Ассамблее из числа джентри и иных провинциалов. Мне меньше всего хочется их оправдывать, однако уверен, регуляры уже давно смирились с причудами провинций и позволили такую вольность, да и будем честны, сейчас их куда волнует происходящее на западе, нежели чем перестановки в рядах ополчения. Скорее они могли также поверить в то, что у ополчения сменилось выборное лицо, а в свете войны не стали разбираться — выбрали и выбрали, главное — чтобы новое лицо подчинялось правилам призыва и докладывало гарнизонному начальству. Здесь, я бы сказал, за годы существования провинций сложился негласный договор между регулярными войсками и ополчением, где каждый разграничил свою область ответственности. Регуляры занимаются индейцами и французами, провинциалы строят дороги, форты, обеспечивают иногда снабжение. И отвечают на сиюминутную угрозу на местах, в поселениях, далёких от фортов, в последних может быть гарнизон. Исключение — военные действия, тогда регуляры могут привлекать в усиление провинциалов. Но здесь, в городе, полагаю правила такие же, как и у нас в Берлингтоне или Перт-Амбое. Защитой и обеспечением порядка занимается выборное ополчение, исключение — сооружения, напрямую имеющие важность для Короны. Каким выступает сторожевой корабль, форт или порт, или даже стены укреплений. Потому если якобы ополчение смеет напасть на форт, это высветит всю неприятную историю, и заставит регуляров потерять доверие.       — Стало быть, вы думаете, что бандиты намеренно добивались подобного положения дел? — предположил Логан. Джон кивнул, переводя дыхание, и отпил воды, когда как старик воспользовался заминкой и признался: — Как ни прискорбно, но в ваших словах, молодой человек, определённо есть смысл. Будучи вхожими в военный совет, они могут давать нашему начальству именно ту информацию, какую посчитают верной. В своём свете. Теперь это ясно для меня как день, но от этого ещё более неспокойно.       Калико вздохнул — меньше всего ему хотелось пугать йоркцев, но и скрывать свои мысли за сладкой ложью он не желал, решив поддержать оформившееся доверие между стариком и офицером. Потому Джон продолжил, но при этом старался подбирать мягкие слова. Не сказать, что у него это получалось.       — Простите за мой солдатский цинизм, однако до тех пор, пока гражданские запуганы и не смеют подавать голоса, любого убитого в городе или стычку можно связать с французским следом или сказать иную глупость, пообещав держать на контроле. Война всё спишет. Главное — не лезть на именно что англичан, прибывших со Старого Света. — Калико вздохнул. На мгновение комната погрузилась в тишину.       — Могла ли их попытка проникнуть в форт быть связана с тем, что их представителя перестали допускать до собраний?       — Отчего нет? — своеобразно согласился с Логаном Джон. — Если бы мальчишка не раскрыл их намерения и не вмешались мы с Чарльзом, они бы беспрепятственно попали в форт, чтобы разузнать, где печать или того хуже — планы, письма, распоряжения. Губернатор не в городе, хотя и видится, будто в нём. По крайней мере наш майор был приглашён на ужин с ним в попытке договориться разместить делегацию в пределах форта, но в последний момент нам передали отказ в приёме, сослались на здоровье сэра Харди. Утром его также не было в форте.       — Стало быть, губернатор либо должен был остаться на сторожевом шлюпе, где в условиях беспорядков в городе куда безопасней, либо отсутствовать в городе, — точно изложил мысли капрала Фларен, отчего Калико заулыбался с видом человека, обнаружившего вдруг единомышленника.       — Подумайте, Логан, — продолжал вести его военной логикой Джон, — печать является проявлением законности губернатора, более того волей самого губернатора, но силу как таковую имеет только при непосредственной подписи назначенного лица.       Снова запершило в горле, и Джон был вынужден взять паузу для воды. Тишину комнаты тогда наполнило задумчивое размышление Логана, и капрал упрочился в нём как в начитанном и даже учёном муже:       — Она вольность, но не обязательная единица, и только может быть передана как заверение решения. А вот законностью выступает от имени губернатора, когда передаётся верному лицу на время отсутствия.       Калико закивал и наконец, обратился с главным посылом:       — Вопрос тогда, куда она была отправлена и с кем? Почему сейчас её одновременно ищут и регуляры, и бандиты?       На этом сошлась делегация Джерси у костра, когда все трое — майор Каттерт, капрал Калико и сержант Бурлен — обсудили затруднительное положение, в какое попал отряд из Нью-Джерси. И это же стало причиной собственной вылазки-разведки Чарльза и Джона, дабы подтвердить предположения да наметить будущее решение.       Калин совершенно притихла, отчего мужчины и позабыли о ней. Джон смотрел на Логана в ожидании, пока тот придёт к схожим мыслям или оспорит, как йоркец, который видел всё происходящее в городе и знал больше джерсийцев. Но Логан согласился.       — Чувствую влияние ДеЛанси. — Логан покачал головой, провёл пятернёй по лицу да пальцами потёр прикрытые веки. — Ранее вице-губернатор до сэра Харди, теперь главный судья провинции, — тут же пояснил он.       — Которого и мог оставить вместо себя действовать губернатор?       — Вполне вероятно, учитывая политический и управленческий опыт ДеЛанси. Сэр Харди — военный человек, назначенный из Англии коронным губернатором и связанный с Адмиралтейством, оттого уверен, его слово требуется именно на фронте, более того океанском фронте. Когда как ДеЛанси больше политик, и до этого уже исполнял волю от лица коронного губернатора и знает всё происходящее в провинции.       Джон помолчал, разглядывая руки. Спустя время он сжал одну в кулак и осмотрел Фларенов серьёзно и хмуро.       — Тогда, где искать печать? Наша делегация не может ждать столько, более того мы — лёгкая мишень для бандитов. И для разграбления, и для убийства. Наше время — это время прибытия корабля, который может быть в Йорке со дня на день. И если место печати неизвестно ни для регуляров, ни для бандитов, кто поспособствовал её хищению? — Джон покачал головой.       Логана одолевали те же сомнения, впрочем, больше всего душа и сердце болели у него за Йорк и благополучие жителей. Калин сдавленно кашлянула, прочищая горло, чем напомнила о себе. Джон посмотрел на юную йорку с любопытством и усталостью.       — Что если попытаться проникнуть в штаб ополчения? — предложила она осторожно, поглядывая на отца, который идею не поддержал:       — Влезть в самый оплот гадюшника? И чего бы там искать?       — Документы капитана…       — Калин, — остановил её отец. Тогда девица стала искать поддержку в капрале.       — Нет-нет, отец, послушай. Какими бы сильными ни были мои чувства, — девушка смутилась признанию, — я знаю, что капитан вёл собственное расследование после гибели сынов семей. И уверена, что где-то да эти документы сохранились. О пропаже печати говорят уже больше недели, время почти сходится со временем пропажи капитана, что, если он нашёл что-то, что вынудило псов убить его или держать в заточении? — Пальцы сжали крепче передник до побеления костяшек.       — Или его могли призвать. Да и к тому же, отчего документам всё ещё быть? Если он и документировал чего, эти псы уже давно могли всё сжечь и уничтожить.       — Если нашли, — встал на сторону Калин Джон. Девица воспряла духом. — По словам вашей дочери он видится мне благородным мужем, пускай я и разделяю ваши опасения, как отца. Поверьте, моя сестра также влюблена в мундирника, и я понимаю, какие тревоги могут быть у отца. Однако если бы его хотели призвать, то сделали это с объявлением войны и через официальный указ, то есть об этом знали бы его сослуживцы, но столь резкая пропажа может быть и чьими-то происками. Но… Может и не быть. И сдаётся мне, если капитан имел кабинет в штабе, — Калин кивнула на внимание Джона, оставив без пояснения, откуда она могла знать точно, — то именно там мы найдём его последний след и укрепимся: действительно ли он благородный человек, пропавший ввиду чьих-то происков, или неблагонадёжный офицер, оставивший город на растерзание бандитам. Или не найдём ничего, и придётся искать уже в форте. Мне лучше, если ответы найдутся в штабе. Ибо сейчас охрана у форта усилена, и проникнуть туда невозможно.       Логан молчал долго. Дочь, всё старавшаяся поймать его взгляд и обратить бурю мыслей отца в штиль, так и осталась обделённой вниманием. Джон терпеливо ожидал, не тая надежды на согласие. Он и не думал привлекать к авантюре ещё кого-то. Один джерсиец скорее был схвачен — конечно же, регуляры схватили его, не отпустили и держали до выяснения всех обстоятельств. Скорее даже призвали майора Каттерта с требованием дать пояснений. Особой надежды у Калико не было и на приписное, скорее оно создаст больше проблем. Глупостью было давать свои документы ему. Попасться Джону в руки бандитам было бы верхом иронии всей истории, как и быть ими убитыми. Однако и сидеть трусливо в доме гражданских — не выход для капрала пограничной службы. И признаться, если бы Логан согласился хотя бы показать штаб и направить Джона, это стало бы неплохим подспорьем.       — Тут вы правы, Джон. Бандиты пускай и мнят себя ополчением, настоящим ополчением могут быть только при должном командире, регулярно обучающем их и обеспечивающим дисциплину. Дисциплины у этого сброда нет, хотя и какая иерархия чувствуется. Оттого штаб сейчас куда менее защищён, нежели чем форт. Возможно. — Логан помедлил. — Я помогу вам, покажу, но мы выйдем не прежде, чем вы точно сможете стоять ровно на ногах.       Джон покраснел, стыдливо опустив взгляд и вспоминая обеденный случай. Калико кивнул. Оба мужчины скрепили договор рукопожатием. Калин, сидевшая в стороне, не смела подать и звука, боясь перемены решения отца, впрочем глаза её светились счастьем и затаённой надеждой провинциалки, влюблённой в столичного англичанина.       — Только у меня будет одна просьба, если могу попросить вас об этом. — Джону неловко было говорить после скреплённого договора и вроде бы уже улаженной ситуации. — Во время нашей обороны мы часто разгоняем лагеря бандитов и враждебных нам индейцев. За это время скопилось несколько вещей, которые принадлежат по клеймам мастерским Йорка, а значит, как мы предполагаем, жителям. После всего и, если я ещё останусь не под стражей, возможно ли показать вам, и вы поможете найти владельцев или вернуть в мастерскую? Нам это добро не нужно.       Логан с улыбкой кивнул — столь простая просьба бесконечно тронула старика и не оставила никаких сомнений в добропорядочности и причинах, по которой джерсиец кинулся спасать ребёнка, хотя мог этого не делать.       — Всё, что знаю.       — Если окажусь под стражей…       — Уверен, этого не будет.       — Но я не могу исключать этого, — резко парировал Калико. — Мы наделали много шума. Если всё-таки так выйдет, что разбирательство затянется, то наш лагерь встал у ворот города. Назовите моё имя и псевдоним — Тори. Вам выдадут и покажут вещи. — Джон покраснел. Логан удивился. До появления вопросов Калико живо продолжил:       — И есть одно имя, — Джон помедлил, сжав покрывало, а поймав на движении, ослабил руки, — Хэйтем Кенуэй. Возможно ли спросить у ваших ребят, видел ли кто этого господина? Он агент от Компании работорговцев. Королевской Африканской компании. Его дневник мы нашли среди украденных вещей. Спрашиваемся в каждом городе, но видится мне в Йорке более вероятно найти или его след. Если нужно, я дам подробное описание господина.       — Что ж, уверен, если наши и знают, то обязательно помогут вам в этом деле. У вас есть моё слово, Тори, — заверил его Логан. Джон посмеялся.       Мужчины ещё пообщались. Фларен рассказывал Калико об особенностях штаба, о Нью-Йорке — как провинции, так и о городе, вскользь о пропавшем капитане англичанине. Имя его он не упоминал, да и стоило ли? Джон упрочился в причинах тревог отца: красномундирник бросил Калин в первый раз, и пускай и Господь их снова свёл на провинциальной земле, бросил снова перед обещанной свадьбой, когда отец уже дал благословение. Калико же, краснея, поделился вскользь о том, откуда появилось прозвище «Тори», ставшее для него позывным на войне. А также рассказывал о Джерси, обходя историю с потерей полковника. И оба не заметили, когда и как тихо ушла Калин, но очевидно то произошло до разговоров о её несостоявшемся муже.

<…>

      …Кабинет штаба остался позади. Джон закрыл сумку, перекинул её назад и, стараясь как можно тише, ступал по коридору. Штаб народного ополчения округа, а по совместительству и города располагался в серии небольших укреплений в центре города и был стянут вокруг гражданскими домами. Джон бы сказал, что штаб Йорка напоминал штаб в Берлингтоне или в Перт-Амбое, но нет. Что в Берлингтоне, что в Перт-Амбое вокруг штаба принципиально не располагалось гражданских домов, и только в Перт-Амбое к штабу примыкал квартал «квартир» офицеров. Сделано это было, чтобы обустроить близ штаба и полигон со стрельбищем, и амбар, и склад, да не мешать обычным гражданским.       Здесь же… Джон не брался судить о планах местного ополчения. Могло сдаться, что если в Джерси для провинциалов место специально подбирали вместе с полковниками, то здесь дали то, что было в ходу или что пожаловал первый ответственный за народное ополчение или передал городу собственные владения.       «В Берлингтоне был внутренний большой двор с палисадником и верандой», — Джон подавил улыбку, припоминая полковые вечера, которые часто любил проводить полковник Шайлер именно во внутреннем дворе. Полуденная удушливая жара спадала, и с Делавэр задувал холодный речной воздух. Шайлер, принимая гостей, обсуждал дела за чашкой чая, изредка кофе, иногда Андерсон мог музицировать самостоятельно, или с дочерью Прайсов, или когда дочь самого Шайлера навещала отца, или если присоединялся сам Прайс. Хорошие деньки были, и оттого как же больно оказалось их теперь вспоминать.       Калико приник к стене, услышав громогласный смех. Взгляд упал на заветное окно — до него оставался один рывок, а там за малым: отследив часовых, ухватиться за выступы, забраться на крышу, снова подождать и уже через соседнюю спуститься к ожидавшему его Логану Фларен. Но Джон не спешил, отчётливо понимая, что любое необдуманное действие могло стоить ему жизни. Даже учитывая, что люди внизу, мягко говоря, предавались увеселению, скрепляя байки, обсуждения за грогом со скрипом расстроенного пианино и бренчанием на гитаре. Джон осмотрел обувь и припомнил Чарльза с его мокасинами.       Снизу — грохот.       — Вейн! Иди отнеси похлёбку франту!       — Чего я-то должен?! — возмутился другой, обозванный Вейном. — Мы вообще его когда в последний раз кормили?       — Вот и иди отнеси! То до казни не доживёт!       — Да на кой чёрт?! Издыханным вешать легче! Меньше прыти сбежать будет! Господь свидетель…       — Не поминай его в этом доме! — прикрикнул третий голос.       — … за наших убитых никакого ему милосердия!       И мужчины мигом перетекли к живому обсуждению о допустимости упоминания Бога в одной речи с чёртом, за столом, в штабе ополчения и людьми, чьи руки по локоть в крови. Единение нашли в тосте за погибших.       Джон нахмурился. Стало быть, где-то есть заложник? Калико оглядел оставленные позади комнаты: каждую он обшарил за время вылазки, некоторые поверхностно и только в случае, если при беглом взгляде было очевидно о назначении комнаты. Особо его интересовали рабочие кабинеты и главный — капитана. Его помещение было одновременно и кабинет, и комната, что упростило обыск. Но заложник?       «Что если это Чарльз?»       Что если Джон ошибся в предположениях, и Чарльза могли схватить не гарнизонные офицеры, а именно что выжившие в ту ночь бандиты? Или те, кто был в засаде — если таковая была? И унизительным «франт», как обычно провинциалы обзывали красномундирников, они могли назвать его по причине нахождения приписного Калико.       — Да-да, подожди-ка. — Голоса приближались.       Калико ретировался: толкнул ближайшую дверь да приник к ней с другой стороны. Каблуки сапог прошлись по половицам, чётко отбивая каждый шаг, точно обладатель сапог не был и вовсе пьян. Ополченец… Нет-нет бандит прошёл мимо, послышался скрип двери именно кабинета пропавшего капитана.       Нос учуял кислый запах алкоголя. Калико припомнил эту комнату и, продолжая вслушиваться, отвернулся. На двух из пяти кроватей, прогнувшихся под весом, спиной к двери ещё спали. Гомон с первого этажа, как и музыкальный балаган ничуть не беспокоили их, более того раздававшееся нестройное сопение, прерываемое редким «музицированием» храпа дополняли общий шумовой фон. Некогда опрятную — как сравнивал Джон штаб в Берлингтоне или Перт-Амбое — штабную казарму обратили в гадюшник с абсолютным отсутствием порядка. Грязные тряпки развешаны тут и там, оружие самых разных форм и видов лежало там, где легче было дотянуться и пьяным. Стоявший запах пота и мочи перемешался с кислотой выпитого и ударил в голову Джона. Калико замутило. Натянув платок на нос, он пригляделся к помещению, продолжая вслушиваться в происходящее.       Один, поднявшийся снизу, бродил по кабинету начальства, двое — спали здесь, пятеро… Нет, семеро — Джон слышал стук входной двери — расположились внизу. Часовые ходили снаружи: один у парадного входа в штаб, один на крыше.       Медлить нельзя. Если в кабинете заметят пропажу, быть тревоге, несмотря на пьянку посреди белого дня. Джон пробрался сквозь «заросли из вещей» к окну и, приникнув сбоку, глянул наружу. Единственное окно в помещении выходило на улицу, где и дежурил у парадного входа часовой.       «Гадство», — шикнул Джон. Выбора не оставалось. Капрал дёрнул задвижки на окне и, кратко обратив молитвы к Господу, потянул створку вверх. Свежий воздух ворвался в комнату вместе со скрипом. Начавшееся копошение со стороны коек прекратилось, спустя секунды — сопение. Закрепив створку, Джон оглядел «живую» улицу, особое внимание уделил скучающему часовому прямо под ним, затем упёр руки по бокам от окна, перевёл дыхание и прислушался… Воинское предчувствие, как Калико стал называть собственную интуицию, развившуюся за годы служения в пограничной службе и в лесах с Чарльзом, молчало. И это насторожило капрала.       Снизу громко бахнуло, крякнуло, точно кто-то что-то уронил. Высунув голову, Джон осмотрел стену здания, следом ближайшие, вновь проследил за стоявшим внизу на часах. Перекрестившись, Калико покинул помещение.       И в самом деле на многое способен человек, когда жизнь его неизменно граничила с риском. Не успел кто-то с улицы обратить внимание на странную картину или какая барышня вскрикнуть да созвать зевак и патруль, как и не успел часовой с крыши рядом повернуться, а часовой внизу обратить внимание на шум, как Джон шустро ухватился за выступ, подтянулся и перекатился по крыше, переводя дыхание. Сердце стучало бешеным.       Калико, облизнув губы, подполз к противоположному концу и осмотрел внутренний дворик. Вейн — как догадался капрал — пересёк дворик, подошёл к деревянной складской постройке. Оставив тарелку на землю, бандит задержался и… «Мерзость», — Калико отвернул лицо, посмотрел на часового на соседней крыше. Его не заметили. Полуденное солнце начало припекать. Как и порядком напекло часовому — настолько, что он почти не покидал навеса на соседней крыше, а потому следил больше за улицей. Это дало Джону шанс, потому не теряя времени он стал спускаться во внутренний двор.       Вейн не вернулся обратно. Джон вырубил его ударом приклада пистолета, затащил за накрытые бочки и отобрал ключи. Поглядывая то на крышу, то за дверьми штаба, Калико разобрался с замком склада и мигом скрылся внутри, пряча ключи в ту же сумку. На складе пахло немногим лучше, чем в комнате, только здесь сильней разило кровью. Средь тюков и бочек, опираясь спиной на одну из них, полу-лежал связанный по рукам и ногам человек. От грубого ошейника — бывшего наподобие для скота — тянулась к полу цепь и терялась средь тюков. Точно заключённый был самым настоящим псом на тяжёлой цепи. Света, пробивающегося сквозь щели в досках, едва хватало, а потому первым Калико разглядел обувь заложника. «Не Чарльз», — упало тревожное в мыслях. Цветастые и сделанные на индейский манер мокасины Джон бы признал сразу, здесь же — офицерские сапоги, близкие к тем, какие носили регуляры. Причём добротные, из хорошей кожи.       Джон подошёл ближе. Кровью, потом и мочой разило от заключённого. Капрал носком сапога отодвинул тарелку, пускай и хотелось пнуть со всей дури, а лучше окунуть лицом в неё бандита. Старался бесшумно, впрочем едва слышимый звук всё равно привлёк внимание. Заключённый вскинул голову, подсобрался и как загнанный пёс постарался отпрянуть. Забренчала цепь. Джон шагнул вправо, дал свету сквозь щели упасть на лицо человека. Тот зажмурился и отвернулся, но этого мгновения оказалось достаточным.       — Уильям? — высокое, удивлённое упало на складе, как всё упало внизу живота у капрала.       Калико не верил. Не мог поверить. Признать в заметно исхудавшем человеке, в истерзанной одежде и с запёкшимися на загорелой коже пятнами крови товарища, с которым он был призван в пятьдесят третьем, пересёк океан, служил в Бостоне; который стал для Джона не только наставником, но и старшим братом.       Нет-нет-нет. Какая-то ирония! Какая-то глупость!       Джон склонил голову, продолжал разглядывать. На имя своё заключённый подставился обратно к свету, более не пытался отползти или припасть обратно к земле. Он разглядывал в ответ вошедшего незнакомца, притаившись, точно за время заключения никто к нему как к человеку не обращался. Взгляд Калико упал на цепь — неудивительно. Заключённый силился разглядеть, ему мешали то волосы, то то, что Джон стоял на свету. Капрал видел же отчётливо и, убедившись, припал напротив Тессона.       — Уильям! — облегчение, радость и страх звучали от капрала Джерси — высокое, совершенно незнакомое и несвойственное. Калико загрёб Тессона, совершенно не думая о том, что мог в порыве навредить ему. Смрад так и бил в нос, а через него в голову. Плевать! — Джон. Это я, Джон. Джон Калико. Джон Арабей Калико. Ты помнишь? Подожди, пожалуйста, потерпи.       Калико лепетал, будто снова они на корабле после тренировки или в Бостоне. Не верил счастью. Он осматривал шею Тессона, искал крепёж, а найдя, дёрнул удавку с шеи друга, в ответ услышал его шумный вдох и следом за ним кашель. Ошейник с цепью Джон отшвырнул, наплевав на скрытность.       — Джон. — Хрипота мешалась с высказанным с улыбкой, вымученной и страдальческой.       — Я думал, ты погиб! Или был призван! Или что мы больше не свидимся! В Бостоне не было никакого твоего следа, ничего. Я… Я-я-я.       — Джон.       — Боже, твоя дама… Какой я дурак, я только сейчас понял! Калин! Та самая с косой! Дочь повитухи! Ты, наконец, сделал ей предложение! Но не об этом сейчас. Скажу только, что она очень переживает и очень ждёт.       — Джон.       — Да?       Калико замолчал и отстранился, как ошпаренный дёрнул, только сейчас осознав, что мог навредить Уильяму. Вместо этого он стал осматривать его, насколько позволял свет, ухватился за его связанные руки. Как и на шее вокруг ошейника, так и здесь вокруг верёвок виднелись кровавые борозды.       — Уходи.       Джон вскинул голову и в непонимании смотрел на Уильяма, который со всеми оставшимися силами держал голову и смотрел в ответ. Калико так и сел на пол, закачал головой.       — Уходи, — настойчиво хрипел Уильям, напоминая себя — дурака-упрямца из форта их службы. Только Джон более не был тем самым юнцом.       — Не уйду. — Джон глянул на предплечье, отогнал мысль, вместо этого достал кинжал, вложенный в скрытые ножны сапога.       — Не уйду и не проси! Заткнись и не смей мне это говорить, — резко зашипел змеёй Калико, оскорблённый до глубины души и озлобленный на варварство и жестокость бандитов. Разве можно было относиться так к человеку? К человеку, единого с тобой гражданства, единой крови и плоти? Осматривая руки Уильяма и прикидывая, как аккуратно разрезать верёвку, Джон вспоминал индейцев, которые снимали скальпы и продавали их французским губернаторам. Как и то делали английские провинциалы с индейцами, подчинявшимися французам. И не только.       Уильям молчал.       — В городе хаос. Мы прибыли из Джерси. Делегация наша встряла, сестра — пропала. Печать пропала. Раненые могут умереть без должной помощи или если на них нападут эти псы! А ты единственный, кто вёл расследование и сейчас после всего ты говоришь мне оставить тебя?! — Джон аккуратно поддел верёвку, стал резать, со стороны Уильяма послышался сдавленный стон, тогда капрал помедлил, но не медлил с речами:       — Ты мой друг и наставник, Уильям. После того, как я покинул отчий дом ты — первый, кто проявил ко мне благосклонность, кто обучал, кто наставлял. И я не брошу тебя здесь сейчас, по каким бы причинам ты меня не просил. Я сошлюсь на то, что ты спятил, но не брошу. И не проси!       Верёвка упала ошмётками, тогда Джон, отложив кинжал, стал разминать осторожно руки Уильяма, чтобы кровь скорей припала к конечностям. Тессон же вдруг схватил его за плечи, вцепился, как если бы хотел встряхнуть. Сил не оставалось. Джон замолчал, готовый к любым возражениям и любым глупостям, но никак не ожидал услышать следующее.       — Печать… и не пропадала. Никогда. — Уильям откашлялся.       Калико вскинул брови, сейчас напоминал растерянного юнца. В голове резко оборвались любые мысли и возражения, и лучше бы Тессон продолжал прогонять его, но не говорить столь страшных слов! Мысли, порой бывшие в голове капрала опасными, сейчас оказались смертельными. Джон сник, нахмурился, качнул головой, это дало Уильяму шанс снова попытаться прогнать его.       — Я должен остаться здесь. Дождаться. Уходи. Не вмешивайся.       Калико прикрыл глаза, стараясь одолеть бушевавшую в нём бурю из ненависти. Она оказалась настолько сильна, что Джон едва соображал здраво. На какой-то момент он успел позабыть, где находился, только тяжёлое дыхание Тессона напомнило капралу о задании, о целях и о словах, сказанных в пьяном гомоне на первом этаже штаба.       — Нет. — Джон схватил Уильяма за руку, разжал её со своего лацкана. Ему это не составило труда. Калико осмотрел товарища: из-за заключения Тессон заметно исхудал, скорее не сможет передвигаться твёрдо, а значит капрал предположительно смог бы его унести.       — Ты идёшь со мной.       Джон отсел дальше, так, чтобы свет упал на ноги Уильяма. С особой осторожностью Калико разрезал верёвку и на ногах, только тогда за пояс убрал кинжал. В полном молчании оба товарища провели следующие минуты, вслушиваясь в происходящее снаружи, пока Калико проминал и растирал затёкшие конечности Тессона, и сам Тессон продолжал растирать руки.       К счастью, друг более не отговаривал его, но когда Джон поднялся, чтобы отойти и разведать обстановку, Уильям задержал его.       — Для сведения неподчинение караются ударами кошки.       Джон удивлённо глянул на того, усмехнулся, да оправил пальто, где на плече был пришит эполет.       — Джерси никогда не будет подчиняться Йорку. Мы из разных с вами провинций, капитан Тессон, — парировал Калико. Оба осмотрели друг друга, улыбались, и улыбка Тессона вызвала у капрала в груди приятное тепло.       Снаружи склада прогремел выстрел. Джон дёрнул головой и подошёл к дверям. Приник к ним, сквозь щели постарался высмотреть происходящее снаружи. Из штаба повалили бандиты, слышались крики, возня, чуть позже раздался сигнал тревоги. Джон покусал губу, переживая — неужели, Логан? Неужели только обретя старого друга, Калико вынужден был лишиться нового?       — Я же говорил, — донеслось обречённое от Тессона.       Калико не согласился признать поражение. Высмотрев обстановку снаружи, Джон подошёл к Уильяму и, присев, закинул его руку себе на плечо.       — Время отдавать долги, а потому соберитесь, капитан Тессон. И постарайтесь не создавать ещё больше проблем, — гаркнул раздражённо Калико. К удивлению — это сработало.       Путь со склада к месту встречи с Логаном превратилось в тяжёлое испытание, закончившееся для англичан истинной удачей. Только заметив на месте старика, Джон не сдержал облегчённого выдоха, а вот Уильяму — сколь заметил капрал — оказалось крайне постыдным предстать перед будущим тестем в избитом и измученном состоянии, пускай и он был рад, как и Джон, увидеть Фларена живым. Логан помог Джону погрузить Уильяма в повозку, где Калико накрыл его холщовой тканью. Осмотрев творящуюся у штаба неразбериху, капрал так и не смог найти источник выстрелов и понять, кто с кем бился, и кто на кого напал. В суматохе и криках разбегались гражданские, и это только стало на пользу и йоркцам, и джерсийцу.       — В форт? — послышалось от Логана погодя.       Джон сжал руку в кулак и, качая головой, отвернул её от продолжавшегося хаоса.       — Нет. — Калико наступил на собственную ненависть офицерским сапогом, придавил её хорошенько. Не время. — Сначала Уильям. Таким его нельзя показывать в форте.       Логан, поначалу удивившись, кивнул и поторопил лошадь. Внизу улицы, со стороны штаба раздался грохот. Джон обернулся. В небо поднимался дым от начавшегося пожара, что был вызван перестрелкой и определённо рванувшими бочками с порохом. «Лишь бы не пострадали гражданские», — упало тяжёлое в мыслях Калико.       — Гарнизон, — предупредил Фларен, и капрал поспешил спрятаться меж тюков, набросив на себя холщовую ткань.