Делавэрский пленник
6 июля 2025 г., 01:00
Последовательность 3: Королёк без голоса и озёрный койот (осень 1756 гг.)
«— Джон Арабей Калико. Стало быть, ищете нашего капрала, хм?
— Да, по поручению полковника Монро.
— Полковника? Поговаривают будто он — хороший человек и командир, т-да. Тридцать пятый пехотный, верно?..
— Всё так, сэр. Так что насчёт капрала?
— Видите ли… веры у меня в ваши документы нет. До вас о нашем сержанте уже спрашивались, и они верно назвали его звание, вы же выглядите иначе, говор у вас другой. Пускай у вас есть разрешение на швартовку в порту, почему вы — друг для нас?
— Сержант? В письме от полковника указано, что он —капрал.
— Да, был повышен после возвращения из Нью-Йорка. Но… Знаете, здесь выходит нестыковка. Почему бы полковник и впрямь знал о его повышении? Знал бы, будучи далеко от поселений и от Джерси? И подписи у вас… Живые. Кто вы, говорите? Покажите-ка ваше письмо ещё раз. Как бы ни было тут ничего скверного. Как бы ни было…»
— из разговора штабного офицера провинциальных сил Нью-Джерси и гонца 35-го пехотного полка королевской армии, конец сентября 1756 год.
«Форт Освего пал в августе. Для всей Империи и её колоний, особенно наших провинций это стало ударом. Но громовым и сокрушающим для Джерси — судьба нашего полка, Джерси-Блюз, оставалась неопределённой. Вести о смерти «сынов Джерси» приходили и до рокового августа 1756… Многие погибали в форте не от удара индейского или французского оружия, нет. Болезни косили ряды провинциальных войск, поражали и «регулярных собак», слуг, рабов, индейских союзников, жён офицеров! Об этом со списком умерших часто писал наш полковник Шайлер, сетуя на поставки, отсутствие медицины. О чём могла идти речь? Единственный военный госпиталь в той стороне и то был построен именно Джерси-Блюз, и именно благодаря ему мы получали задокументированные списки умерших. Только вот лекарств всё равно не хватало. Письма полковника Шайлера мы читали всем штабом, затем отдавали печатнику и вместе с губернатором позволяли всем джерсийцам узнать через газеты, объявления и публичные чтения за «любимого народного полковника». За него переживали, за семьёй его присматривали, мы ждали возвращения не только его, но и нашего полка. Конечно, исходный текст писем мы оставляли только для архива штаба, при этом сильно урезанный и отпечатанный всё равно сохранял истинный посыл: «Как бы то ни было за детьми Джерси приглядывает Господь и хранит воинская доблесть. Молитесь! Мы с вами сердцем и душой!» И мы молились. За Джерси-Блюз, за гражданских, оставшихся на северо-западе провинции, за пограничную службу, строящую дорогу, за рейнджеров, за провинцию, за Империю и благоразумие Короля. За скорое окончание войны после победы. Его письма стали для провинции одним из способов побороть панику и приструнить подстрекателей. Но теперь же — после падения Освего — об этом не шло и речи. Любимый Нью-Джерси тонул в хаосе, закон военного времени саботировался и почти не помогал. Слухи то тут, то там твердили о множестве убитых. «Злые языки» искали новых виновных, позабыв о провале генерала Брэддока, а иногда и мешая всё в кучу. Все винили то регуляров, то несчастного Ширли, то провинциалов, то… абсолютно всех! Официальные разъяснения не поспевали за выдумками «злых языков», а часто бывали настолько скупы, что наоборот подталкивали их плодить заговоры и выискивать правды там, где её не существовало или под ней маскировалась ложь. В штабе я нашла своё успокоение, прибежище. Вечерами мы много говорили с полковником ДеХартом, с нашими штабными ветеранами, канцелярскими… служаками. Крысами их называть не поворачивался язык. Штаб наших сил после ухода Джерси-Блюз на север и начала строительства военной дороги был мал, и потому как никогда нужно было держаться друг друга. Частыми гостями были и «лесные офицеры» — рейнджеры. Особо желанным гостем Чарльз Бурлен. Слово «успокоение», однако, неверное. Никто из них не успокаивал, скорее каждый выдёргивал из народной паники, заставлял остановиться и мыслить «здесь и сейчас». У нас болели души за провинцию, порой валились из сил, искали выходы и спасения. Полковник много общался с Ассамблей, королевским гарнизоном и губернатором. Мы провели много вечеров в нашем штабе в Перт-Амбое, испив порой чего крепче чая и перебирая бумаги, поручения. Много говорили об Освего. Пленные будут. В этом никто не сомневался. Как и не стоило упускать из виду индейцев, союзников французов. Как раз по причине них на списки пленных мы не надеялись, пускай и искали каждую крупицу сведений, вычитывали имена, собирали газеты из соседних провинций. Верили, нет-нет, но может промелькнёт одно из имён Джерси-Блюз? Хотя кто будет хранить «сынов Джерси»? Наших провинциальных мальчишек, чья жизнь ценилась на порядок ниже английских регуляров и зачастую ничего не стоила ни для французов, ни тем более для краснокожих. Штабной ветеран, писарь Фалергауф с болью и омерзением вспоминал французов. Он застал прошлую войну, исходил всю её будучи провинциальным офицером, участвовал в осаде Луисбурга, в битвах на севере Нью-Йорка… «Картавые отдадут часть пленников именно индейцам. Не-е-ет, не на растерзание. Хотя лучше бы оно. Взамен своих присматривать будут. Им-то также нужны охотники и нужны мужья и кормильцы вдовам, хм? Вот и получается «усыновлённые бледнолицые». Чарльз мрачно кивал, будучи сам усыновлённый делаварами. Особый статус давал особые права, но не ставил усыновлённых на один уровень с краснокожими. Ни в коем случае. При резне их убивали первыми, считали изгоями, лишали имени, давая новое… Статус этот легко оборачивался против «усыновлённых», и точно означал, что наши люди никогда не вернутся домой. Уникальные случаи, каким и был Чарльз Бурлен, чтобы усыновлённый стал охотником, может и вождём, другом и сыном племени, встречались крайне и крайне редко. На такие не было надежды. «А если и французский плен? Если уведут в Канаду?» «О, Джон, едва наших будут беречь так, как регуляров». Болезни, голод и холод. Сколько погибнет, так и не дождавшись обмена пленными? А сколько останутся рабами французов? Недавно читали газету из Пенсильвании. В ней отдельной статьёй шли воспоминания англичанина о французском плене. Несмотря на повальное убеждение о защите пленных, этот офицер утверждал обратное: англичане в плену едва стояли выше в правах, чем чернокожие или краснокожие рабы у французских колонистов и господ. Их перекидывали от «хозяина» к «хозяину», и каждый новый назначал сумму выкупа больше предыдущего. Так французы наживались на пленниках и на горе семей. И это со слов офицера регулярной армии! Что будет с нашими мальчишками? Ночами я совсем… чуть-чуть. А иногда не чуть-чуть… Горевала. Вспоминала полковника Шайлера, Овета, Томпсона, Бюрроса. Искала их имена, не находила, и в церквях обращала молитвы «за спасение» и не желала разменивать их на «за упокой». Горе жён, родителей, оставленных невест, друзей, детей захлёстывало. Они приходили в штаб в поисках ответов, но мы не могли помочь — сами их искали. Намеренно не скрывали, как бы не шептались «злые языки». Я старалась уезжать на военную дорогу, оставляя писаря Фалергауфа давать для них надежду или быть похоронным почтальоном. Он умудрялся для некоторых становиться и «лекарством для души». Я дивилась, и сама в его словах искала спасение для собственной. Но сколько сама за эти два года развезла похоронок, и конца им не было. И несмотря на всё, и на то, как мы породнились штабом, средь наших затаилась настоящая «крыса». Предатель. Обо всём по порядку. После возвращения из Нью-Йорка полковник ДеХарт не лишил звания и чести, более того повысил до сержанта. В этом крылась будто намеренная насмешка. Учинил беспорядок в соседней провинции? Пожалуй повышение. Хотя по слухам ДеХарт так наградил за неприятности, доставленные йоркцам. Чего уж поделать? «Соседей» наш полковник не любил. Во многом, потому что земли его находились как раз на спорной территории между двумя провинциями. Полковник ДеХарт дал добро на наше с Чарльзом расследование. Лишь попросил убедительно: не повторять ошибок, допущенных в Нью-Йорке, не шуметь, не привлекать внимания. Действовать сообща и тихо. Мы понимали опасения полковника и со всей ответственностью взялись за дело. Вскоре я убедилась: с одобрения полковника или без него мы бы всё равно принялись искать утечку. Однако ощущение поддержки от начальства придало сил и служило той самой «подушкой». Полковник ДеХарт старался нас также прикрывать и делился сведениями из «властных кабинетов». С падением форта Освего бандиты осмелели, а с ними и их союзники делавары. Участились нападения на военную дорогу, прорывы границ, стычки между нашими и ненашими индейцами, нападения на поселения на северо-западе. Пограничные силы пытались успеть закончить возводить основные фортификационные сооружения, но облавы бандитов отсрочивали исполнение задачи. Придавало им сил и то, что королевский гарнизон поредел. По неосторожной оговорке майора Каттерта, занимавшегося переброской и исполнением приказа главнокомандующего, силы перебрасывали в Луисбург. И как раз в период этой переброски пришло письмо от полковника Монро. Он требовал меня явиться в Форт Уильям-Генри, что на севере Нью-Йорка. Чарльз был прав, только лучше бы ошибся! Но письмо это утонуло в череде других важных поручений для майора, я же заразилась «провинциальным неповиновением» и не напомнила о себе… После клочок бумаги так и затерялся. Я стараюсь не думать об этом, со всей ответственностью разменяла долг коронного призывника на долг провинциального унтер-офицера. Пускай и душа неспокойна. Зачем только я понадобилась Монро? Ему что своих офицеров мало? Пока Чарльз с рейнджерами и нашими делаварами защищали границы, охраняли покой провинциалов, спасали «погранцов» и главное — собирали сведения, я собирала их в Перт-Амбое, Элизабеттауне, Питсбурге, на Монмутском тракте. Даже написала письмо Вашингтону, но оно скорее стало криком души о произошедшем в Йорке и о ситуации с бандитами с попыткой выяснить, так ли всё обстояло в Виргинии? И если нет, как с паникой справлялись у них? И как в принципе обстоят дела в провинции? Ответ пока не пришёл. Расследование продолжали. К середине сентября мы с Чарльзом пересеклись на одном из участков военной дороги. Полковник часто отсылал на подобные места. Форт только-только начали возводить, но облава бандитов свела на нет все усилия. Чудо, что скальпы остались у провинциалов на… лицах. Целыми и только чуточку потрёпанными. В очередной раз с Чарльзом мы обсудили все имеющиеся сведения. Чудо! Нашли пересечение. Дали себе время убедиться, но истина оставалась в одном: нас как никогда приблизило к разгадке личности «штабной крысы». На последнем ужине в поместье Ламьин в честь помолвки я имела разговор с Чарльзом с глазу на глаз. Он просил прибыть на озеро Хопатконга, на его северную сторону. Оттуда мы договорились двинуться до стоянки наших делаваров и рейнджеров. По обрывочным и призрачным намёкам Бурлен имел сведения о встрече нашего предателя с бандитским формированием, а также с предводителем враждебных племенем делаваров. Я дала обещание явиться. К слову, о помолвке. Лукас Ламьин, глава семейства, дал благословление на свадьбу дочери с Чарльзом Бурленом. Ох, как это было непросто! Делавэрский Лис, столь старательно избегавший признания в том, что его дочь действительно делала в Йорке, проявил изворотливое упорство в попытке доказать, насколько недостоин Чарльз руки Эмили. Пускай и сердца двух влюблённых уже давно отыскали единство во взаимной любви. За время «переговоров» Эмили, прознавшая за серьёзность намерений Чарльза, обрадовалась и выплакала все слёзы, стоило ей узнать об отказе отца. Юности порывы были так сильны, что в один момент я перехватила её на улицах Перт-Амбоя. Девица собиралась отправиться в Тауншип Хардвик, домой, чтобы там отец не мешал их с Чарльзом счастью. Знал ли об этом порыве сам рейнджер? Как оказалось, нет. Мои доводы, уверенная позиция Чарльза, привлечение Артура Бурлена, мягкой силы — жены Лукаса, Авердин… За убеждение отца семейства не взялся только наш штаб, хотя искренне каждый надеялся на успех. Эта история стала ещё одной темой для вечерних разговоров, помимо текущих дел и разговоров о войне. Меня и графиню Авердин по понятным причинам старик не слушал, но вот Артура, соседей — да. Больше всего повлиял открытый разговор за закрытыми дверьми с самим Чарльзом. О сути их разговора ни сержант, ни тем более отец семейства не поделились. В конце концов, брак между усыновлённым сыном племени делавараов, рейнджером Чарльзом Бурленом с дочерью голландских провинциалов Эмили Ламьин был благословлён. Все близкие семейств, а также штабные товарищи были уже заочно приглашены на торжество. Свадьбу решили сыграть по весне. Такие маленькие события позволяли мне отвлечься, совсем не погрязнуть, и вспомнить, что есть у жизни и светлые моменты. И что война закончится, тогда Ламьин вернутся обратно на северо-запад Джерси во владения. И что весну мы встретим далеко в глуши, а там и золотую осень, справляясь по рекам на пирогах или лодочках. Всё будет спокойно. А пока… Завтра выдвигаюсь на встречу с Чарльзом, как и было уговорено. Полковник дал и письма в дорогу для отрядов озера. Почти непридуманное прикрытие. Дай Бог, наша вылазка увенчается успехом. И мы раз и навсегда поставим точку в утечках, обезопасим Джерси и благое — если ещё и отыщем списки всех причастных к наводнению паники в провинции и нападениях на её жителей. 25 сентября 1756 год» Выстрел переполошил округу. Грохот упавшего всадника смешался с ржанием лошадей. Потерявшая всадника кобыла дёрнула вперёд от испуга. Джон не успел среагировать, да и если успел бы, сделать ничего не смог: привязанная к седлу верёвка натянулась, и его потащило по земле следом. Стиснув зубы, сержант не сдержал стона боли и попытку подняться предпринял, когда лошадь остановилась. Та затопталась на месте, фырчала, испуганно озиралась по сторонам, пока первое время Калико молился, чтобы небеса перестали качаться, а руки — чудовищно болеть, как и гореть тело, собравшее все кочки, камни, травинки и неровности поляны. Джон подполз ближе, верёвка ослабла. Как же страшно и опасно было поступать так, в близости от копыт. Первые попытки встать провалились, Калико упал. Третья увенчалась успехом. Лошадь, заметив пленника, попятилась, заржала, Джон приговаривал: — Тише, пожалуйста… Тише, — слабо хрипел он, выставил руки, показывал, что не сможет ничего и сделать со связанными. Кобыла смотрела на верёвки, топталась на месте, Калико смог подойти медленно. Он успел отвязать верёвку от седла прежде, чем со стороны зарослей послышались брань и следом за ней крик. Лошадь испуганно заржала, встала на дыбы. Джон бросился в сторону, упал на землю. Не по собственной прихоти, а по отсутствию сил. Сержант перекатился по ней до тех пор, пока не оказался в безопасности. После смог осмотреться. Две кобылы сбились в кучу. Второй всадник вёл борьбу с нападавшими. Проводника от индейцев не видно — определённо краснокожая крыса скрылась в зарослях, как только напали на отряд. А вот не так далеко громко стонал и скулил раненный бандит. Жалости сержант не испытал. Бандитской собаке собачья смерть. Более всего сержанта волновало другое: как освободить руки. Потому и привлёк его кинжал. Собственными усилиями ослабить верёвку у Джона не вышло: связали крепко, настолько, что белели кончики пальцев. Пригибаясь к земле, сержант заработал локтями и ногами, подполз к раненному и схватился за оружие. Окровавленная рука в тот же час перехватила его, и завязалась потасовка, больше похожая на нелепую возню. Калико одержал победу, таковой он её не считал. Бандит по прошествии нескольких минут ослаб и повалился на землю. Сержант с трудом отбросил его от себя. Недавний конвоир ещё кряхтел, дёргался, пока совсем не испустил дух. Истёк кровью. Джон забрал кинжал, надрезал верёвку, кое-как изловчившись, и, наконец, освободил руки. Пальцы закололо. Сержант всплеснул руками, принялся их разминать и встряхивать, чтобы кровь поскорей прильнула к пальцам и вернулась чувствительность. А подловив поляну на удушливой тишине, Джон замер, прислушался и хоть бы птичка голос подала, хоть бы зашуршали листья от порыва ветра. Нет, тише стали и встревоженные лошади. «Не к добру», — предупреждало воинское чутьё, пока мысли скакунами перебивали одно предположение другим. Индейцы ли? Свои? Мародёры? Нет, не могли быть индейцы. Краснокожие обозначили бы себя криками, а другие не сунулись бы на вооружённый конвой. Свои ли? И снова нет. До стоянки рейнджеров путь в полдня по реке, теперь и подавно — далеко. Военная дорога только протягивалась вглубь северных поселений, потому и проводник от индейцев вёл знакомыми тропами племени. Спазм скрутил сержанта. Поляна поплыла. Несмотря на опасность, земля показалась сейчас мягче шёлка — столь сильно хотелось спать и столь сильно хотелось пить, и чтобы перестало гореть истерзанное тело, ощущавшееся неродным. «Нельзя. Нельзя», — убеждал себя сержант. Шаги нарушили тишину. Дрожь пронзила джерсийца. Заметив откинутый карабин, Калико собрал последние силы и рванул к нему. Шаги следом наступали на пятки. Ещё чуть-чуть и его снова схватят! Терпи, терпи, немного, совсем чуть-чуть. Есть! Калико обернулся, вскинул оружие. Поляна закачалась. Джона шатнуло, с особым упрямством он припечатал себя стопами к земле, руками вцепился в ружьё, а зубами кусал губу, чтобы болью отвлечь сознание от голода и жажды. Мутное пятно, двоившееся поначалу, замерло. Сержант осмотрел нападавшего. Пальто на мужчине напомнило одежду капитанов кораблей, только это отчего-то имело не морской оттенок, а чернело точно беззвёздная ночь. Сабля в ножнах багровела от крови. Защитная дужка оплетала рукоять в причудливых формах, выдавая работу мастерских не ниже столичных провинциальных и того может королевских. В кобурах — пистолеты. Их Джон не смог детально осмотреть. Лицо мужчины угловатое, грубоватое, особое внимание Калико уделил шраму: он пересекал правую бровь, уходил на щёку, выдавал старую рану, оставленную клинком. Тёмные глаза человека напротив напоминали угольки. Чёрное пальто, чёрные штаны, чёрные сапоги — сапоги как раз-таки и сдали его. По лесам бесшумно передвигались только индейцы в мокасинах. «Один?» — искренне удивился Калико и мазнул взглядом по поляне, зарослям, лесу… Мужчина шагнул к нему, сержант вцепился взглядом, отошёл да приник к карабину. Тогда нападавший — или спаситель? — вскинул руки, точно как мгновения назад Джон показывал собственную безоружность животному. — Сержант Джон Арабей Калико? «Всё-таки свои?..» — мысль столь сладкая и столь же опасная уколола сознание, как и в груди затеплилась надежда. — Он… самый, — выдохнул Калико и постарался восстановить дыхание. Перестать тяжело дышать. От дрожи в руках дрожал и карабин, ходил чутка в стороны, туда-сюда, туда-сюда. Это выводило Джона из себя, и заставляло испытывать жалость. — Моё имя Шэй Патрик Кормак, — с расстановкой представился он. — Я от полковника Монро. «Свои!» — в тот момент слёзы едва набежали на глаза от облегчения. Джон сглотнул и выдал короткое: — Вот… значит как. Воинское чутьё через внутренний голос настаивало не терять бдительности, проверить, спроситься о документах, подтвердить хоть что-нибудь и как-нибудь! Но изнеможение и усталость оказались сильней. Приступ прокатился по телу: от пяток до макушки, перед глазами так некстати предстал образ затерявшегося письма-требования. — Я не пойду к нему. Не сейчас, — забормотал сержант, а следующие слова застряли в глотке, к горлу подкатил рвотный позыв. Джон постарался сглотнуть. — Сержант? — Н-н-не пойду… Я н-н-не пойду… Н-н-не могу… Кормак продолжал звать его, голос звучал через толщу стены. Калико бормотал одно и то же, одно и то же, тщетно стараясь удержаться на ногах. На это уходили все оставшиеся силы, и потому столь стремительно покидали его окончательно. Шэю стоило лишь отвести от себя дуло карабина, и в тот же момент ружьё выпало из обессиленных рук сержанта. Схватив ружьё за дуло, Кормак удержал Калико от падения, дёрнул на себя и любезно позволил опереться. Точно у того был выбор. Сержант вцепился слабо, едва ощутимо. Так они простояли некоторое время, пока Калико смог перевести дух и перестать бормотать несвязно. Тогда-то Шэй и спросил: — Воды? — Наконец, сквозь шум и звон в ушах, голос звучал ярче. — Если можно, — пробормотал сержант и прикрыл глаза. Усталость совершенно одолела. Голодный обморок так и не нагнал Калико, пускай и наступал на пятки. Шэй отвёл сержанта до ближайшего дерева, усадил в тени, вложил в руки флягу и, убедившись, что спасённый в сознании, оставил его. С той поры Джон только и мог, что сидеть, медленно пить маленькими глотками и наблюдать за гонцом Монро. Кормак в первую очередь осмотрел поляну, успокоил лошадей — животные, поначалу испугавшись незнакомца, слегка доверились ему и теперь же выискивали в осеннем лесу травы или чего иного съестного, держась подальше от стычки и друг дружку. Сумки на обеих Шэй не обшарил, дал кобылам больше времени привыкнуть к его присутствию. Труп бандита, истёкшего кровью, гонец Монро осмотрел первым, отыскал бумагу, которую несколько минут столь внимательно читал. Как бы не силился Джон рассмотреть её, с такого расстояния сделать это было невозможным. Дочитав, Шэй спрятал бумаги во внутренний карман пальто, посмотрел на Джона. Следом Кормак поднялся и ушёл в заросли. А Калико замучили сомнения и догадки: «Письмо обо мне? Что писали? Или гонец просто убеждался, что я в сознании?» Из зарослей Шэй принёс труп второго бандита, которого также и по той же схеме досмотрел. Бумаг при нём не было. Двое убитыми, краснокожий проводник сбежавшим — вот и весь конвой пленника-сержанта пограничной службы Нью-Джерси. Калико сделал глоток и сообщил Кормаку о беглеце. Шэй кивнул, стал больше оглядываться на заросли и прислушиваться. Дело наконец дошло и до сумок на лошадях. Сержант, глотнув ещё воды, запрокинул голову и искренне наслаждался тем, что сидел и пил воды. Хотелось больше, быстрей, чтобы скорей утолить жажду, но Калико останавливал себя и сдерживал. По сослуживцам и наставлениям провинциального врача сержант прекрасно знал, чем чревато если с голодухи и жажды поторопиться. Над головой от порыва ветра шуршали ветви дуба. Меж его золотистых листочков изредка мелькали зелёные или совсем-совсем бордово-тёмные. Вдалеке из леса подавали осторожные голоса птицы, слышались возня и фырчанье лошадей. Сержант прикрыл глаза, вдохнул полной грудью. Ноги горели от долгого практически безостановочного перехода. Запястья сохранили «шрамы» от верёвок, живот крутило с голода. Калико всё ещё не мог напиться, как и выпить всю воду Кормака. Неизвестно, сколько им ещё петлять по незнакомым тропам и как скоро они выйдут к чистым родникам или поселениям. На провиант бандитов Джон не особо рассчитывал, хотя он мог поправить положение. Признаться, сержант потерялся в том, где они находились, или пока от усталости и голода не мог вспомнить эти места. И несмотря на всё в эти минуты сержант Джон Арабей Калико чувствовал себя самым счастливым человеком в мире, потому что силой Провидения остался жив. Послышались шаги. «Или силой полковника Монро и особых планов Господне», — Калико открыл глаза и глянул на подошедшего к нему Кормака. Гонец Монро присел рядом, протянул ему скрытый клинок. — Ваше? Джон кивнул, потянулся рукой. Шэй клинок не отдал, наоборот забрал к себе, потому рука сержанта мазнула пустоту и упала на бедро. Спасённый так и уставился на неё удивлённо, затем с таким же удивлением посмотрел на гонца. — Только бесполезная штука, — пробормотал Калико. — Пользоваться не умею. — Так к чему носите? — А вдруг прозрею когда-то? — парировал с задоринкой сержант. Оба улыбнулись друг другу. Джон разглядывал гонца. Глаза более не казались чёрными, напоминали тёмный орех, а вот лицо показалось более широким и угловатым. Шрам выглядел глубже и уродливее. Он вызвал у Калико любопытство и от отсутствия ответа немыслимые сказки воображения, как именно Кормак получил такое ранение. Тем более на лице. «Уродлив. И по-своему красив», — возникла безучастная и совершенно нелепая мысль. Шэй отдал Джону скрытый клинок, и на этот раз сержант забрал его, разменяв на флягу с водой. Калико постарался прицепить наруч оружия, пальцы соскальзывали, не слушались, по итогу бесполезный скрытый клинок просто упал на бёдра. Шэй наблюдал за нелепыми попытками недолго: перехватил руку Калико, остановил и в два счёта одел злосчастный скрытый клинок на предплечье. — Вы знакомы с этим? — Джон взял Шэя за руку, силясь разглядеть похожий наруч, нащупал его пальцами и с недоверием в тот же миг посмотрел на спасителя. — Уверенно пользуюсь, не считая бесполезным, — парировал Кормак, на что сержант усмехнулся. — Спасибо, — пробормотал он, самоуверенно отпрянул от дерева и моментально рухнул обратно, схватившись за живот. — Пожалуй, по самочувствию лучше не спрашивать. Джон покривил губами, вдруг рассмеялся, и смех вскоре перетёк в шипение да скулёж. В груди сильно заболело, перед глазами заплясали звёздочки. — А вы смельчак, мастер Кормак. Калико осмотрел поляну, где совсем недавно совершилось спасение делавэрского пленника, и припомнил скрывшегося проводника. Улыбка спала. — Но боюсь, индейцы не будут столь понимающими. — Преодолевая боль, Джон постарался подняться. От предложенной Кормаком помощи Калико отказался, проявил упрямство: придерживаясь правой рукой за ствол дерева, он выставил левую, предупредил попытку помочь ему. Сержант поднялся сам. Его по-прежнему мутило, потому он выдержал ещё некоторое время, чтобы сделать шаг и направиться к убитым. Шэй шёл рядом, посматривал на упрямого и оттого глупого в самоуверенности сержанта и был готов в любой момент либо ускорить отход в бессознательное, либо перехватить и настоять на помощи. — Откуда вы, мастер Кормак? — спросил Джон. Во многом, чтобы восстановить справедливость: коль о нём знал Шэй, ему также захотелось расспросить его. — Уолпэк, а до него из Амбоя. — Но вы явно не из Джерси, — ответ не устроил Калико. — Кто помог вам? — Не из Джерси, — не отрицал Кормак. — Как поняли? Джон посмотрел на Шэя, точно пытался убедиться: «Разве это не очевидно?» Силился взглядом донести снисходительность по отношению к спасителю или и того понять — не шутка ли? Или спрашивал Кормак, чтобы проверить его? Призвать к ответу. Однако и донести снисходительность или истребовать ответа будучи в изнемождённом состоянии и будучи на порядок ниже самого Кормака представлялось невозможным. Сержант перестал дурачиться, осознал, что гонец мог просто спрашивать, а потому просто вздохнул и как можно спокойнее пояснил: — Пальто у вас морское. — Кивнул он на одежду. — Или военного образца, но перешитое и покрашенное. Говор ирландский. Пускай и очень-очень слабый. Напоминаете наших ирландцев в полку. А я всех ирландских со… провинциалов, — поспешил проглотить слово «собак» Джон, — на нашей округе знаю. Если вы и гонец Монро, то явно нанятый либо в Нью-Йорке, либо… из самого форта Уильям-Генри. Только регуляры часто в своей форме бродят. Для не жителя Джерси вы очень хорошо сориентировались, чтобы найти меня, потому кто помог вам? Кормак не стал отрицать и сознался, а по улыбке — точно был удовлетворён ответом: — Пожилая пара в Уолпэке заметила конвой и подсказала направление. — Значит, Шиллерсы живы, — с облегчением пробормотал Джон и отвернулся к убитым. Стал выискивать собственное оружие, отобранное бандитами. — Знаете их? — Да. Вы очень напоминаете их погибших сыновей. Вашего возраста были. — Индейцы? — смело предположил Кормак. — Нет. Война. Точнее болезнь. — Джон облизнул губы, скривил их. Хотелось пить, а лучше — объесться до отвала, чтобы перестал урчать и болеть живот. Но с голода спешить нельзя, иначе будет в разы хуже. Калико нашёл свою саблю, прицепил ремни с ножнами на место, а вот пистолета — не видать. Тогда Джон высмотрел бандитский карабин, поднял его и стал прицениваться. Одновременно он вдруг подловил себя на доверии к Кормаку. Шиллерсы не доверились бы проходимцу, сержант знал их очень хорошо. А потому, не долго рассудив, Калико рассказал за трагедию семьи германских колонистов из Уолпэка: — Оба сына ушли добровольцами в полк, но зиму не пережили. Обычная история для войны. Мать и отец не пожелали становиться беженцами, остались единственными в поселении. Они германские переселенцы, фамилия думаю их выдаёт. Охотник — глава семьи — раньше главой милицаев был, потому-то дети его примеру последовали. Никогда стоять в стороне не могли. — Почему не уехали? — В голосе Кормака послышалось беспокойство и сомнение, будто бы тревога, а может всё это Калико только чудилось. Джон глянул на Шэя, старался высмотреть в глазах напротив действительно сочувствие, только они «хранили молчание». Лицо не выдало так, как голос. И всё же сержант продолжил: — Старики. Не захотели быть обузой. — Джон закинул на плечо ремень с карабином, так присвоил оружие. — Марта — его жена — призналась, когда я их в последний раз навещал. Идти не к кому, беженцами быть — неприятности создавать. А здесь и земля, ставшая родной, и сохранить поселение могут. Присмотреть за соседскими домами, как за собственными. — Калико потёр нос пальцем и тихо выругался. — Безумцы! Будто их молитвы могут действительно спасти, — прошептал Джон. — Их можно понять. — Сержант посмотрел на гонца внимательно, сейчас всё решится. — Здесь им всё знакомо: леса, тропы, реки. Старики за годы обживают места, врастают в них, и оттого даже в опасности обжитое ближе, чем новое. Переубедить их — нет. Не получится. — И в этот момент Калико оставили сомнения: как и охотник Шиллерс, сержант доверился верному человеку. — Остаётся только навещать и приглядывать. — Джон улыбнулся. Улыбку его Шэй не заметил, осматривал лес. Сержант также осмотрелся. С подозрением и излишней внимательностью Калико изучал заросли, ветви деревьев. Порой ему чудилось, что их уже окружили, и в тёмных листочках проглядывались глаза краснокожих. Но нет. Листья оставались листьями, шуршащими от порывов ветра. А иногда от того, что птицы гонялись друг за другом и заливисто трещали. Успокоив внутренний дух, Калико подобрал шляпу бандита — свою треуголку он утерял на озере при засаде, голову же покрыть стоило. — Надо уходить, — наконец, произнёс он и поделился тревогами: — Краснокожий мог притаиться, а мог и подкрепление позвать. Если это индейские тропы, то значит и остальные могут быть недалеко. — А дальше заговорил не так уверенно: — Мой путь пойдёт на запад. Спасибо вам, но здесь мы расстанемся и пойдём разными путями. Храбрясь, Калико прямо глянул на гонца. Кормак хмыкнул, подошёл ближе. Особых трудов Джону стоило не отпрянуть, лишь поднять взгляд выше. — Нет, сержант Калико. Вы пойдёте со мной и прибудете в форт Уильям-Генри, как то было приказано ещё месяц назад. И либо пойдёте добровольно, либо придётся тащить вас силой. — Кормак слегка наклонился, уперев руки в бока, на что Калико скривился — говорил с ним как с ребёнком и вёл себя также. — Нет, мастер Кормак, — кашлянув, отрезал Джон. — Не пойду. — Второе и впрямь звучало ребяческим, отчего Калико вдохнул глубоко и нахмурился, напомнил себе о собственном звании и статусе. Более того о расследовании. В память о нём сержант упорствовал. Гонец Монро просто обошёл сержанта и направился к лошадям, оставшись глухим к сопротивлению джерсийца. Выказал полное пренебрежение или и вовсе не считая спасённого способным на бегство или на иные глупости. — Идёмте, сержант. Не заставляйте вас и впрямь тащить силой. — Слова Кормака перевернули всё внутри Калико. Сержант вспыхнул как сухая трава от искры. Гнев поднялся и забурлил в нём, присыпанный тревогами, страхами и переживаниями. Итогом стали неповиновение и дерзость. — Не пойду, — отчеканил он. — У меня есть обязательства перед провинцией, мастер Кормак! И это важнее приказа даже королевского полковника! — Джон обернулся и скинул с плеча карабин. — Не заряжено, — низко предупредил Кормак. — Я и не собираюсь в вас стрелять. Да как и убийце, вам известно, что карабин и незаряженным хорош, — парировал Калико. Шэй нахмурился. Казалось бы, Джону удалось убедить его в том, что он говорил серьёзно. И, казалось бы, точно в том, что не стоило общаться с ним как с ребёнком или дурачком. — Силой так силой. — Шэй шагнул к Джону. Сержант перехватил карабин за дуло прикладом вверх, намереваясь использовать его как дубину. В более уверенном состоянии он смог бы подкинуть его и моментом перехватить, но сейчас… Калико перепугался, понимая патовость ситуации — нет, он не выстоит против него. Не в состоянии изнемождённости и голода, боли по всему телу. Сержант с трудом и стоял! О чём речь! Джон понимал: надо придумать что-то, и быстро. Шэй подошёл, Джон выставил карабин… «И замахнуться не успею», — промелькнула мысль. Поздно. Кормак спокойно перехватил его руку, просто стал оттягивать, даже не заламывать, и слабые пальцы Калико разжались на оружии. Шэй совершенно легко отнял у него «опасную игрушку», как родитель у дитя. Джон потёр руку, по которой так и прокатывался болезненный спазм, да смотрел на карабин, сильно хмурясь. О сабле и не думал — так совсем останется безоружным. — Что вас держит? — Кормак легко закинул карабин на плечо. «Что?» — Калико совсем не ожидал услышать это. Был готов к верёвкам, к потере сознания, но для чего этот интерес? Неужели чужак решил предложить помощь? — Неоконченные дела, — погодя осторожно ответил он и продолжил обтекаемо: — Которые если я не доведу до конца, то погибнут близкие мне люди, погибнут джерсийцы, провинциалы. — Почти не соврал. Но Кормака ответ не устроил: — Это понятно. У всех они есть. Что конкретно? Джон поджал губы — нельзя говорить о расследовании. В этом он не доверял гонцу: что если всё это подстроено? Что если с него намеренно хотели взять показания? Что если… «Нет, остановись», — убеждал себя Калико, отчаянно пытаясь вернуться к здравым рассуждениям. — Если вы не скажете, то и впрямь придётся тащить силой, — с отчётливой усмешкой пригрозил Кормак. Калико вдохнул, выдохнул медленнее… — Что ж. — Шэй закинул на спину карабин Джона, определённо, чтобы и нести солдата было легче. — Предатель, — остановил Кормака Калико и поднял взгляд от земли. Гонец замер на месте, глаза напротив потемнели, лицо ожесточилось. Сержант колебался и ощущал себя предателем их с Чарльза дела, их общего будущего, их… «Пожалуйста, хватит», — пытался заглушить тревожные от усталости мысли Джон. Калико провёл руками по лицу, пригладил волосы, сцепил пальцы на затылке. Выдыхал он медленно. — В наших рядах предатель, — повторил он громче, пытаясь заглушить обвинения себя же в голове. — Его поиском я и занимался все эти месяцы. — Руки опустились вдоль тела, мысли тревожные не оставили. Кормак перевёл дыхание. А Калико только сейчас заметил, насколько гонец насторожился, точно ждал другого. И самое верное — ни насмешки, ни ехидства не было в глазах. И это подстегнуло Джона разговориться: — Кто-то помогает бандитам, кто-то саботирует строительство военной дороги, нарушает поставки, распространяет слухи, что даже закон военного времени бессилен! —Откровения так и полились из него ручьём, и вскоре речь стала подобной крику души: — Кто-то убивает наших штабных, будучи вхожим за один стол! — Джон шагнул в сторону, затем ещё шаг и ещё, после свернул обратно, продолжая говорить и говорить: — Они раскололи даже наших индейцев! Теперь это два племени, которые враждуют друг с другом! И именно вот что я делал у озера! — прикрикнул он, всплеснув руками. — Именно там они меня и поймали! Чарльз. Наш рейнджер не пришёл. — Джон понемногу успокаивался, призывал себя к порядку. — Не пришёл, — повторил он, не мог до сих пор поверить. Потому и вопрос Кормака хлестанул по-больному: — Отчего рейнджер не мог вас предать? — Нет, — огрызнулся Джон, уязвлённо осмотрел гонца и втайне боялся сознаться, что думал об этом. — Нет. — Это уже Калико заталкивал собственные поганые мысли и подозрения. — Чарльз Бурлен — последний человек, способный на предательство. Он сын наших делаваров. Он один из тех, кто служит мостом между провинциалами и индейцами. Ему просто не за чем настраивать нас друг против друга, а тем более — ставшее родным для него племя. — Родным? — не совсем понял Кормак. — Он усыновлённый сын племени, — пояснил Калико. — Не родной, но принятый в ряды и вхожий в племя. Если знаете таких, как Джонсон… То, возможно, поймёте. Кормак кивнул, подтверждая, что упомянутого Уильяма Джонсона он знал. Калико воспользовался молчанием, чтобы привести в порядок мысли, успокоить дух и перестать настолько щетиниться. «Он — чужак и не должен знать за всю ситуацию, надо постараться пояснить», — голосом полковника ДеХарта напомнил себе Джон очевидное. — И почему всего лишь сержант возложил на себя судьбу всей провинции? Калико остро глянул на Кормака. Слова его стали отрезвляющей пощёчиной. «И вправду… Почему?» — спросил себя Джон, пока Шэй продолжал: — Вы не думали, что будучи на фронте от вас больше пользы, а соответственно защиты провинциалам? И уж тем более ничего подобного, — Кормак обвёл рукой поляну, в конце концов указал на себя, — не делалось ради простого солдата. Калико открыл было рот и моментально захлопнул его, кашлянул. Почему… Правда, почему никто из штаба так не бегал, не расследовал, не искал… Почему больше всего безопасностью провинции озаботился англичанин, чей дом настолько далеко, а путь до него сопряжён с опасностями, что можно и никогда его не увидеть вновь? Почему? В один момент на Джона обрушилось такое разочарование и полное недоверие к провинциальным силам, что он стал ощущать себя не на своём вместе. «Всего лишь англичанин, крестьянин… Всего лишь заноза, всего лишь…», — полились в голове опасные мысли. — «Хватит!» — Потому что это тоже мои родные земли. Пускай и дом мой далеко, — одновременно и заглушая внутренние переживания, и пытаясь убедить Кормака, проговорил Джон. Однако это было недостаточно для гонца королевского полковника. Калико пожал плечами и продолжил крайне спокойно, точно это было само собой разумеющимся: — Если каждый будет считать, что защищать можно кого-то одного — по цвету кожи, религии или статусу — или только собственную хижину, то так мы ни к чему не придём, а откровенно проще простого тогда отдать жизнь свою сразу французам. Только кто решил, что при них как-то будет легче? Или при бандитах? Я нездешний, верно. Но это, — он обвёл леса, как если бы хотел обнять Джерси и все остальные провинции, — стало моим домом. И долгом. Сейчас, когда все способные мужи ушли на фронт, охранять тылы — обязанность каждого. Как и оберегать слабых и беззащитных. Право слово, это прописная истина, записанная даже в Библии, к чему мне говорить об этом перед вами? Не говоря уж о клятвах, данных одновременно с получением звания. — Калико дёрнул плечом, на котором красовался эполет. — Хаос стоит во всех провинциях, почему именно Джерси? Почему не через Уильям-Генри? — Потому что звание и долг задержали меня здесь. И я не оставлю Джерси в опасности ради того, чтобы отправиться в закрытый форт в соседнюю незнакомую для меня провинцию. — Калико помедлил, перевёл дыхание. — Вы же из Нью-Йорка, мастер Кормак. И я уверен, вы отлично видели, во что город обратили бандиты. — По лицу напротив побежала тень, и это придало Джону сил, он не стал себя более останавливать: — Зашуганные жители, слабая власть, отсутствие ополчения. Ничего подобного я не хочу для Джерси. Более того я уверен, что если в каждой провинции будут те, кто обеспокоен состоянием дома и тылов, то не будет и столь повального бандитизма. И я уверен, что и в Нью-Йорке есть неравнодушные, и есть шанс исправить ситуацию. Я знаю, что там есть свой капитан, за которым пойдут люди. Но я нужен в Джерси, и здесь я пригожусь более того. Даже пускай меня могут убить, пленить, замучить, я по крайней мере попытался что-то сделать и расследовать, а не остался в стороне. Потому и совесть моя перед Господом будет чиста. — Перед следующими словами Джон намеренно вдохнул поглубже, так набирался храбрости. — Потому либо вы поможете мне, либо катитесь к полковнику и скажите, чтобы подождал ещё. После я прибуду к нему на ковёр. Наконец, Калико замолчал — откровения вымотали его, и ему снова хотелось сильно пить. Самоуверенность, с которой он выдвигал слова в отношении королевского полковника, могла бы подвести его под удары плетью или того — виселицу. К счастью или нет, полковник уже сталкивался с его лихими словами, и сам истребовал прибытия, сам прислал гонца. Да и его не было здесь, чтобы засвидетельствовать и вынести приговор о плетях за «острый язык». Но был его гонец, который сейчас хранил молчание. Более того до Джона потихоньку доходило осознание, что действительно он предложил гонцу Монро и в чём почти дал обещание. Почти. Калико в ужасе покосился на Кормака. Шэй осматривал лес. Джон ждал, и в ожидании этом вдруг переубедил себя в верности собственных слов. Смотря на гонца Монро, сержант вдруг ясно осознал — насколько сейчас ему нужен был союзник, тем более такой, кто смог в одиночку убить двоих, да к тому же выследить конвой будучи нездешним. Дело было уже не в исполнении приказа на бумаге, а об исходе расследования. — Так тому и быть. — Кормак протянул Калико карабин. И сержант, помедлив, взял его, но именно в этот момент гонец не отпустил. — Только дайте слово после отбыть со мной в Форт Уильям-Генри. И без глупостей. «Конечно же. Условия», — устало подумалось Джону, в мыслях пошёл дальше, посетовав на извечные обоюдные взаимовыгодные договоры и поисках выгоды в каждом. Но и Шэя в этот момент он не мог винить — у того определённо был свой приказ, и никто ради сержанта из Нью-Джерси не будет рисковать собственной шкурой за его неисполнение. Джон вздохнул. — У вас есть моё слово. Слово провинциального сержанта и королевского призывника. И тогда Шэй опустил оружие, проговорив: — Так-то лучше. Шэй отошёл к лошадям, когда как Джон, закинув карабин на спину, смотрел ему вслед. Мысли и тревоги о данном обещании настолько поглотили его, что Калико не расслышал Кормака и среагировал, когда к нему обратились по званию. Как порой бывало и на службе. — Сержант? — Простите. — Приметив протянутые поводья, Джон забрал их и с особым рвением попытался заглушить тревожные мысли. — Можете повторить? Я… задумался. Кормак не стал бранить, а спокойно повторил, даже без усмешки в голосе: — Говорю, куда бы мы сейчас ни направились, индейцы будут нас ждать. Я не верю, что гонец приведёт их сюда, нет. Они будут ждать именно там, куда вы намеревались направиться. «Я и не думал о таком», — растянул про себя Калико, убедившись в моменте в верности выбора союзника. — Значит, стоянка рейнджеров, — пробормотал он. — Надо быть готовым к худшему, — предупредил Кормак без тени ехидства или намеренного желания устрашить или сделать больно. Скорее в голосе явно читались снисходительность и нежелание говорить страшное, при этом фразу было необходимо озвучить. Голос, вид, взгляд… Калико, разглядывая гонца, припомнил Фалергауфа. Так штабной смотрел на потерявших близких, сообщая им страшные новости. Вполне вероятно, что также выглядел и сержант, будучи похоронным почтальоном отдалённых уголков провинции. Джон покусал кончик языка, чтобы колкость не сорвалась с него. Шэй оседлал лошадь. Кобыла под ним зафырчала, но не дёрнулась. В свою очередь для Джона оседлать свою лошадь стало по-своему испытанием, с которым он совладал с трудом. И выпрямившись в седле, он заметил, как Кормак убрал руку от его седла. Вместо очередной колкости или упрямого «не стоило», Джон с благодарностью кивнул. Не хватало ещё при его состоянии упасть с лошади. Калико был не уверен, что в случае падения сможет подняться — усталость и голод продолжали клонить его к земле. — Есть одно место, куда они не сунутся, — предложил он вернуться к обсуждению планов на оставшиеся дни. — Насколько сведения достоверны? — Весной владения не были заняты ни бандитами, ни враждебными делаварами, — заверил Калико, на что Кормак цокнул, чем высказал сомнение. — Однако вы поймёте, почему, когда я покажу, где располагается… это место. — Иных вариантов? — Нет, — покачал головой Джон. — В полупустые селения соваться не рекомендую. А к Шиллерсам или провинциалам, всё равно что беду на них кликать. Не смогу. Джон посмотрел на Шэя, и оба негласно сошлись в едином порыве защитить от угрозы всех упомянутых. — И весь запад Джерси такой? — Нет, и одновременно да. Смогу рассказать подробнее позже, сейчас мысли… все в кучу. Шэй кивнул, понимая. — Тогда ведите. — Отсюда не смогу. — От Уолпэка? — Даже не доходя. Только выведете на прямую тропу до него, а дальше я проведу по пути. На том и порешили. Шэй пришпорил лошадь, следом за ним и Джон. Калико постарался оставить мысли, пообещав себе разобраться позже, и в моменте был благодарен Кормаку, что он не стал более расспрашивать его, только поглядывал порой, убеждаясь, что сержант ехал за ним и у того ещё были силы на переход.
