Новобранец [Обновляется]

      В тауншипе Хардвик округа Графство Сассекс землями владели три семьи: Гросс, Вийценбург и Ламьин. Несмотря на всеобщее поверие, что Нью-Джерси заселено преимущественно голландскими переселенцами, в Хардвике ситуация сложилась противоположная. И в отличие от других германских колонистов — Гросс и Вийценбург — возделывавших земли уже в третьем поколении, Ламьин обживались во втором.       Первоначально гектары близ безымянного озера были приобретены Филиппом Ламьин, отцом Лукаса. На его плечи выпало перевезти семью через Атлантику, освоиться, обеспечить достойное существование близких, да умудриться при этом выплатить взятый займ на путешествие в Новый Свет. Немудрено, что в свете всех обязательств, смехотворная цена за землю не смутила Ламьин, более того предстала для Филиппа наконец актом Божьей помощи.       А на деле всё оказалось актом вероломства местных деляг.       Обстоятельства протекали во время, когда не существовало Нового Джерси, а вместо было два — Восточный и Западный. И коль земли, приобретённые Лукасом, располагались аккурат на «серой», часто спорной и пограничной территории, то доверчивого голландца обязали платить налог дважды. Это едва не вогнало Ламьин в непосильную кабалу, если бы после бесконечных безрезультатных прошений, прений и общений с необразованными юристами, Филипп не углядел и благо в пограничном статусе земли: коль налога два, то и сбыт мехов, шкур, мяса будет происходить на две, то и три колонии. Дело за выходами на Пенсильванию не отсрочилось.       Местность и впрямь располагала к возделыванию культур, была богата дичью. Лояльность, скорее терпимость сослужили старому голландцу хорошую службу, а честность проложила прочный мост в отношениях между Ламьин и жившими по соседству индейцами — делаварами. С объединением провинций в Новый Джерси, налаженные поставки и реноме вскоре окупили когда-то уплаченный двойной налог.       Лукас Ламьин — единственный сын Филиппа и Аннелизы — не только продолжил дела отца, но и значительно расширил владения. Единственное сделал он это на крови и спекуляции. Отношения отца к индейцам сын не разделял, более того краснокожих Лукас равнял с чернокожими рабами, часто воспринимал и просто «чернью». В подростковые годы, на которые и пришлась вся острая предприимчивость молодого голландца, категоризм и беспринципная деловая хватка проявились в полной мере. Лишь с годами наследник Ламьин стал терпимее и мудрее, но в эпоху молодого ума действовал в соответствии с личным понятием морального кодекса.       Именно Лукас на обмане присвоил соседские земли делаваров, а брак с дочерью охотников — Авердин Гайттинг — открыл путь к охотничьим владениям на востоке объединённого Джерси. Пускай и над браком Лукаса и Авердин посмеивались. Лукаса называли «сумасбродным дураком».       Повсюду шептались: «К чему приобретать болотистые гиблые земли, пускай и полные дичи, но на которых совершенно невозможно вырастить табак?» —И подхватывали другие: «Сквоттеров и краснокожих там всё равно, что блох на домашней скотине!» Лукас не побоялся ни первого, ни второго, более того в индейцах увидел перспективы, а с большей части сквоттеров стал брать плату за «защиту от индейцев», чем почти поставил в статус «кабальных слуг».       Так понемногу влияние Лукаса росло. Торговля и превосходные меха да шкуры сводили голландца с представителями Ассамблеи и Губернаторского кабинета, давали поставки провинциальным силам Джерси, при этом не пугало его и то, что индейцы нарекли его «Делавэрским Лисом» да охотились за его скальпом. Рождение дочери не умерило предприимчивый пыл. Взгляд неизменно устремлялся на земли делаваров вдоль реки Токхоконетконг. Грёзы об их приобретении лишили сна старика, и только война отсрочила приобретение, но и она же открыла новые перспективы.       Ныне Лукас Ламьин торговал и… с французами.       Эту сторону дел Лукаса Джон не одобрял, и поделать ничего не мог, в чём честно признался Шэю Кормаку. Ламьин вёл дела остро с постоянным риском. Его не заботили морально-патриотические порывы, которые в силу возраста бушевали в Калико. Более того и сержанта он попытался поставить на службу торговому делу. Калико пришлось проявить характер, что едва не привело к размолвке, после пришлось поступать хитрей — сортировать сведения и давать только те, которые уже соответствовали его морально-патриотическим настроениям и духу.       Обо всём этом Джон поведал урывками за время перехода. Полдня у путников ушло на то, чтобы добраться до загородных владений семьи Ламьин, тех самых, которые были окрещены когда-то «гиблыми». Остановились единожды, чтобы подкрепиться, и после у Джона появилось больше сил на разговоры.       Уже на подходе к джерсийским холмам путников нагнал дождь. Поначалу мелкий, он перерос в проливной и осложнил последние мили, а также поиск дороги к «дому на холме». Её намеренно не проложили, при этом единственную речушку, бежавшую столь близко к холмам, наоборот укрыли зарослями и ниспадающими ветвями вековых деревьев-гигантов. Джон успел отыскать старое дерево, пока не начался проливной дождь. Когда-то поражённое молнией и расколотое оттого надвое, оно служило страшным уродским ориентиром близости к реке.       А там, преодолев заросли, путники вышли на поляну. И если не знать, куда смотреть, не найти дома на пологом склоне: лес укрывал его, подобно крепостным стенам, да стоял он в тени других холмов.       Путники, наконец, оставили лошадей в конюшне, и скрылись в доме. Джон выдохся от рассказов и восхождения — несмотря на еду и воду, тело ныло и горело от езды, и всю поездку жаль было, что рядом не найти подушки, какую можно было положить на седло, тем самым заметно облегчив переход.       Калико предложил осмотреться на случай, если дом за время отсутствия кто-то всё-таки нашёл. Кормак идею поддержал, только предложил сразу огонь развести и скинуть абсолютно мокрые до нитки пальто. Здравая мысль нашла отклик. Затем они разошлись, осматривали каждое помещение и укромные уголки, и только вместе спустились в скрытый потайной ход.       — Я впечатлён, — признался Шэй после недолгого молчания.       Джон улыбнулся. Отыскав старую лампу, сержант зажёг в ней свечу. Света оказалось мало, тогда Калико аккуратно снял пыльную ткань с трюмо, поставил на дерево лампу и качнул разбитое зеркало. Отражённый свет проник в каждый уголок, где могли скрываться пауки да грызуны.       Шэй осматривался. Джон наблюдал, не мешал.       В подвальном помещении хранился арсенал: укрытое тканью оружие лежало в ящике, в другом — сабли и шпаги, чуть в стороне закрытые бочки с порохом. В месте, где стояло трюмо, были свалены поломанные вещи, до которых у слуг и хозяев просто не дошли руки, чтобы починить, и они оставили это дело «на потом». На противоположной стене комната сужалась, а часть её была завешана одеялами. На вид — хозяйские и дорогие. По полу шёл сквозняк. Как раз по нему и сориентировался Кормак.       Союзник подошёл к одеялам и отодвинул ткань — одну, вторую, третью… И за четвёртой оказалась дверь. Она прилегала неплотно, потому через нижнюю широкую щель проникал воздух. Закрыта дверь была на увесистый чугунный замок.       Кормак оглянулся на Калико. Сержант беззвучно хлопнул в ладоши и заговорил, ибо гордость за семью Ламьин невозможно скрыть. Она нашла отражение и в словах, и в улыбке.       — Здесь ключ. — Джон постучал по ящику в трюмо, неспешно подошёл к гонцу, провёл рукой по двери и тронул замок. — Проходы ведут на противоположный склон с холмов. Оттуда дальше рукой подать до Делавэр.       — И есть спрятанные лодки? — предположил Кормак весело. Калико серьёзно кивнул.       — Пирóги. С вёслами. — Джон отступил обратно к свету и, не загораживая его, изучил оставленный в ящиках арсенал.       Более всего его привлекла дорогая добротная ткань, из которой впору шить королевские мундиры или платья знатных особ. Такие, несомненно, были в доме у Ламьин. Неспроста старик сам себе и титул граф стал добавлять. Но здесь таким куском укрыли… нож. Стоило ему попасть в руки Калико, как он нахмурился, его рассматривая. Слова Кормака долетели до него отдалённо:       — Проходы позволят сбежать, если кто-то возьмёт дом в осаду. А там либо по реке, либо укрыться в лесах. Умно.       Джон всё силился вспомнить, для чего старику был нужен этот нож. Такой он видел у кого-то ещё. Образы охотников прояснились. Видел он такие у Чарльза и Артура. Но у них они были поскромней. Калико осторожно провёл пальцем по лезвию, то оказалось достаточно острым.       — Нож для скальпов? — раздалось совсем рядом. Джон вздрогнул — и от холода, и от неожиданности.       Он взглянул на подошедшего Шэя. От него тянуло сыростью, потому Калико отступил на шаг и за него же себя побранил. Дурацким вышло движение: оба мокрые до нитки, одежда неприятно липла к телам, продрогшим от холода. Мокрыми были и ноги, ибо реку пришлось проходить вброд, чтобы не оставлять следов. Джон поджал дрожащие губы, осматривал нож и всё мрачнел, пока Шэй истолковал заминку иначе.       — Очень похож. — Кормак опёрся на рядом стоявшую бочку, сложил руки, с этой бочки       Калико его поспешил согнать:       — Здесь порох.       Намёк понят: вода с одежд могла попасть через щели, а могла и не попасть. Рисковать не стали — гонец отпрянул от бочки, когда как сержант продолжал осматривать нож. После слов Кормака Калико, наконец, признал оружие. Всё верно. Это — любимый нож старика. Им он снимал скальпы с индейцев, чтобы потом получить за каждый награду.       — Да, всё так, — пробормотал Джон. — Но он не понадобится, — отрезал Калико и стал закутывать нож обратно в ткань — одному Богу известно, почему Ламьин не забрал его с собой, а оставил здесь до лучших времён.       Всем видом, словами и действиями Джон показывал: привитую у провинциалов жажду наживы на скальпах он не разделял. Но Шэй буквально ходил по острому лезвию.       — А как же индейцы? — Калико зыркнул на того. — Не ваши союзники, другие.       Джон выпалил почти мгновенно:       — Даже если вы о делаварах на службе у бандитов или французов, они всё ещё делавары. Нет, всё это занятие, и охота на скальпы. Это противоречит законам Господне, — прикрылся Священным писанием сержант провинциальных сил и запрятал нож обратно в ящик.       Гонец хмыкнул.       — Поразительная гуманность от солдата.       — Разве так не должно? — не в первый раз на весёлый или крайне небрежный по тону говор Калико парировал крайне серьёзно. — Коль мы защищаем наших женщин и детей, а офицеры и вовсе могут содержаться куда лучше провинциалов, отчего же такого отношения не достойны индейцы? Тех, кто преступил закон, мы будем судить, ровно, как и тех, кто служит врагу, но намеренно устраивать охоту, снимать скальпы ради наживы. Нет. Мне это противно!       — Разве солдату не нужны деньги?       — Их можно добыть более честным путём, — парировал Калико. — И не преступая богословские законы, — в очередной раз указал Джон на Священную книгу, на что Шэй продолжал цинично парировать:       — На войне трактовка Священных законов приобретает много условностей. Каждый берущий оружие способен убить человека, такого же слугу Господа. Не то, что иного верования.       Джон тяжело вздохнул, выражая так крайнее нежелание продолжать не то спор, не то разговор. Но продолжить стоило.       — Это есть необходимость нашей защиты, — настоял он, смотря Кормаку в глаза. — А прицельная охота на скальпы с целю наживы — это я осуждаю, — последнее Калико намеренно подкрепил низким голосом, на что Кормак улыбнулся шире и вдруг протянул фразу, которую сержант никак не ожидал от него:       — Выходит двояко, стало быть, если мы учим некоторых краснокожих нашим богословским законам, то кто мы, при этом объявляя награду за срезанную кожу?       — Вопрос определённо философского обсуждения и для более здравых голов, — парировал Калико, и оба негласно порешили, что это есть предложение замять так глупо завязавшийся спор.       Сержант осмотрел помещение. Взгляд его задержался на арсенале, а от очередного сквозняка Джон содрогнулся и торопливо произнёс, стараясь не подавать виду, как застучали зубы от холода:       — Посмотрите арсенал? Я подыщу одежды.       — Если только дадите разрешение.       Пропавшая было хмурость вернулась вновь на лицо Калико. Он удивлённо посмотрел на Кормака — на что ему разрешение? Они, итак, присутствовали здесь, осматривали вольно дом, к чему ещё какие-то формальности? Улыбка на лице гонца подсказала, что тот в очередной раз намеренно фривольничал, а сержант просто видимо и не понял этого. Непонимание явно отразилось на лице сержанта, потому Шэй поспешил произнести следующее серьёзно:       — Здесь вы хозяин.       — Пока нет, — обтекаемо сблефовал Джон и вдруг поддержал прежнюю фривольность Шэя:       — Но если вам нужно именно моё дозволение, то оно у вас есть. Встретимся в гостиной. И если что, кричите.       На том союзники разошлись.       Лампу Джон оставил внизу, наверху подхватил подсвечник. Ноги повели знакомыми коридорами на второй этаж и до дверей знакомой комнаты. Там он оставил подсвечник на маленьком письменном столе и тяжело опустился на пол, спиной упал на кровать и выдохнул. Позволить себе лечь в мокрых одеждах он не мог, ему ещё спать на ней позже.       Слабого огонька свечи оказалось мало, дабы осмотреть всё пространство. Да и в этом не было особо-острой необходимости — Калико помнил её, как и хорошо знал, в каком состоянии покидал. Взгляд Джона блуждал по комнатке и видел он перед собой не пыльное убранство, а такое, какое было в дни пребывания в этом доме.       Кровать, стоявшая в углу комнаты, была намного удобнее солдатской койки и просторнее. Подушка из настоящих перьев, не соломы, — мягче, пышней и приятней, нежели чем оставшаяся в солдатской «квартире» в столице. На кровати приятно было растянуться после дней охоты или хлопот по дому, или долгого перехода из столицы. Напротив неё на стене висели пара крючков, на них Джон всегда развешивал вещи. В особенности пальто или жилет. Иногда мундир. Куда более ценные и парадные, в том числе и нашивки звания, и прочие вещи он хранил в сундуке. Тот аккурат стоял под крючками.       Иногда всё менялось: и на крючки он вешал ремни с саблей, пороховые и охотничьи сумки, когда как ружьё оставлял рядом с кроватью, как и пистолет, а «полевую одежду» прятал в сундук.       Маленькие стол со стулом часто были завалены бумагами и книгами, оттого сейчас он казался вопиюще-пустым. За ним Джон провёл множество тёплых вечеров, то старательно записывая в дневники, то ведя собственные наблюдения о жизни в провинции Нью-Джерси, то изучая толстенные книги по праву и законам. От юридических талмудов нередко плыло сознание, протестовало, потому иногда Калико разменивал их на лёгкую, взбалмошную литературу, какая находилась в библиотеке у Ламьин и какую за романтичность и лёгкость называли «женской».       С комнатой было связано многое: и первые дни в Джерси, и восстановление, и первые дни обучения и службы будучи милицаем округа, после редкие тёплые щемящие дни увольнительных и отпускных, когда Джон прибывал со столицы или заезжал, будучи по пути.       Тишина, разбавляемая шумом дождя снаружи, подействовала на Калико успокаивающе. «Неужели безопасность?» — успокаивающая мысль лечила уставшее сознание и полную тревог душу. Джон продолжал балансировать на воспоминаниях, когда вдруг глаза больше не открылись, веки стали свинцовыми, голова склонилась вбок. Калико стал заваливаться и вовремя подловил себя — он успел выставить руку, провёл другой по лицу, после, сев ровней, похлопал по щекам.       Не время.       Встрепенувшись, Джон загнал все дорогие сердцу воспоминания обратно глубоко-глубоко, пообещав себе насладиться ими или потосковать позже. Из сундука у дверей Калико достал чистые одежды — рубаху и кюлоты, сдёрнул мокрые и мигом переоделся. Перевязь на груди, к счастью, сильно не промокла, потому было решено её оставить. В комнате сержант не стал более задерживаться, чтобы не иметь соблазна уснуть, и поспешил в хозяйскую комнату, где могли отыскаться подходящие для Кормака одежды.       К моменту, как путники встретились в гостиной дома, Джон успел разложить перед горящим камином мокрые вещи и выкурить сигарету. Одна отыскалась в старых одеждах, и Калико воздал себе прошлому благодарность за забывчивость. Лежащий поодаль от камина бандитский карабин был бесполезен, разве что его можно использовать как дубинку. И абсолютно бесполезными стали пороховые промокшие сумки.       От сигареты едва полегчало, наоборот: под воздействием тепла и осознания собственной полумеры безопасности всё разболелось то тут, то там и всё больше и больше, когда как сознание постоянно напоминало, сколь приятно было бы именно сейчас растянуться на кровати, уложить голову на подушке и накрыться тёплым шерстяным пледом.       «Да что б тебя», — Джон нахмурился. Пока всё это оставалось мечтаниями.       Послышались шаги — они стали спасением для Калико от сладостных грёз о сне. И они же напомнили о серьёзности происходящего. Воинская выправка, больше опыт заставили собрать оставшиеся силы, чтобы только продержаться до заветной команды «отбой».       — Порох в одной бочке отсырел, в другой — его достаточно. — Донеслось едва ли не сразу с шагами.       Джон кинул ошмётки сигареты догорать в огне, поднялся и подошёл к столу, на котором Шэй уже раскладывал добытое из арсенала. Арсенал, по беглому взгляду Калико, Кормак подобрал достойный.       — Пара пистолетов, один карабин… Охотничий, — гонец замялся. Незнакомое оружие для одного, стало старой знакомкой для другого, и сержант поспешил подсказать:       — Пенсильванка. — На внимание союзника Калико улыбнулся. — Длиннее, меньший калибр, кучность больше. Делают германцы в соседней Пенсильвании, — объяснил он, потянувшись и прикрыв на мгновение глаза. Джон опустил руки, сгорбился, сделался меньше ростом, а после развернулся и присел на стол, сложив руки на груди. — Она извечно становилась предметом споров. Хозяину её подарил майор округа, когда именно Ламьин и проиграл в споре. Майор, — Калико потёр мочку уха, припоминая дни охоты, — решил, что такой подарок — лучшее свидетельство победы оружия, сделанного на американской земле, только вот старик по-прежнему Бурую Бесси любит. Она ему многим привычнее.       — И в ходу больше, — подхватил Шэй, Джон не отрицал:       — Это уж точно.       Кормак с искренней заинтересованностью изучал плод труда американцев из соседней провинции, а вот Калико, скользнув взглядом по мокрым волосам гонца, лицу, рубахе, кюлотам, не разделял интереса, скорее его обуревали тревоги. На выдохе он покачал головой и, стащив заготовленный свёрток одежды, протянул его Шэю со словами-предложением:       — Переоденьтесь. — И предостережением. — Заболеете.       Шэй косонул на сержанта. Ружьё, столь заинтересовавшее его, он отпустил не сразу. Здравый смысл одержал вверх над любопытством, и гонец подчинился.       Пенсильванка была отложена на стол, свёрток одежды забран. Шэй отошёл к камину, где стал переодеваться, да мокрые одежды раскладывать у него. Джон отвёл взгляд на арсенал. И теперь союзники поменялись местами.       Средь оружия более всего сержанта привлекло ружьё гонца. Меньше, чем привычная Бесси, оно имело новоделы — под стволом крепился ещё один, ручку венчали узоры, позолота в некоторых местах стёрлась, пускай и в целом карабин содержался в хорошем состоянии. Что больше всего смутило Джона, так это отсутствие привычной полочки для пороха — как же, а главное, чем тогда оно заряжалось и стреляло?       Сержант осторожно взял ружьё, посчитав, что в полной мере имел на это право: честным представлялось ему если Кормак осмотрел Пенсильванку, так и Калико мог осмотреть его карабин. Как и задать вопросы.       — А ваше? Никогда таких не видел, — признался сержант, и гонец ответил, подтверждая догадки:       — Частный заказ у оружейников Йорка.       Калико подавил улыбку. Грудь его кольнула патриотическая игла: вот бы оружейники Джерси могли делать подобное, а пока мастерские провинции более славились шкурами, мясом и кожевенными изделиями.       Ружьё легло в руках удобнее, чем Пенсильванка или Бесси, в чём сержант поспешил признаться:       — Удобней, но тяжелей. А ещё почти идеального для меня размера. Знаете, я не люблю ни Пенсильванку, ни Бесси — они со штыками точно меня выше, потому предпочитаю более короткие карабины. — Калико вскинул ружьё, а поймав на мушке гонца, мигом опустил карабин дулом в пол.       Шэй улыбнулся, Джон покраснел. Пальцы огладили конструкцию под стволом, до сих пор та оставалась для него загадкой.       — А это для чего? — Джон посмотрел на гонца. Тот успел переодеться, полотенцем сейчас просушивал распущенные волосы. Охотничья рубаха Ламьин, как и ожидалось, оказалась Кормаку великовата и одновременно коротковата. А вот штаны почти в пору.       — Для гранат, — погодя, ответил Кормак и подошёл.       — Гранат? — искренне удивился Джон. — А порох?       — Без пороха. Работает на сжатом воздухе. Она не для пуль, скорее для дротиков. Яды, снотворное, другое… — обтекаемо излагал Шэй. — Всё, что можно использовать в лесах и не быть обнаруженным громким выстрелом.       — Как духовые трубки краснокожих?       Кормак кивнул, протянул руку, и эту руку Калико не заметил. Внимание его отныне совершенно поглотило чудное ружьё — он искренне восхитился, издав звук восклицания. Мысли явили образ Чарльза, и Джон, изучая творение оружейников Йорка, поделился смелыми из них:       — Чарльзу бы понравилось! Он бы оценил. Его друзья из племени луками пользуются, а здесь… Выходит, совершенно бесшумное и универсальное для лесов. Вот, значит, как вы дичь подстрелили. А я-то думал, почему и выстрела не слышал. — Калико в детской искренности глянул на Кормака, только тогда заметил его руку. Будучи пристыженным собственными мыслями, Джон поспешил вернуть ружьё владельцу, следом оттолкнулся от стола и прикусил кончик языка, лишь бы не сказать слов извинений.       Гонец проверил ружьё на исправность, как сделал с другими из арсенала, и отложил на стол. Сержант вдохнул глубоко — бушевавшее в нём любопытство моментально сменилось усталостью и терзаемыми переживаниями. В том, что гонец Монро не так-то прост он убедился ещё на поляне. С той стычки отныне Джон Калико, сержант провинциальных сил, обязан был ему жизнью, но сколь многое на самом деле скрывал ещё Кормак и кем на самом деле являлся: гонцом ли? А может, телохранителем, посыльным… убийцей? Ведь английские господа ведь могли иметь наёмных убийц, не так ли?       И кому доподлинно Джон так опрометчиво дал обещание?..       Мысль не нравилась Джону. Он поспешил её оставить до более здравых рассуждений и когда тело и дух его будут более покойны.       — Ром? Бренди? — предложил Калико.       — Любое сойдёт, помочь с готовкой? — не желая уколоть или указать на слабость, скорее искренне предлагая помощь, уточнил Кормак, и сержант поспешил отказаться:       — Не стоит. — Джон широко улыбнулся. — Бандиты повредили моё тело, но не способности к готовке. Лучше продолжайте заниматься арсеналом, в этом… я с большей уверенностью смогу что-то да упустить.       Шэй кивнул. Джон забрал сумки с провиантом и по пути на кухню отметил: ему нравилось сложившееся у них понимание в отношении разделения дел. Будучи в более здравом теле, Кормак проявлял большую бдительность, оттого Калико всецело доверил ему защиту, когда как за Джоном оставалось иное — провести до убежища, приготовить еды, а там отыскать одежды и арсенал. Лучшего разделения обязанностей в их условиях невозможно было и представить.       Ни бренди, ни рома не нашлось, зато обнаружилась нетронутая бутылка виски. Его, сколь помнил Джон, использовала Авердин, чтобы сготовить тодди: напиток готовился с перемешиванием крепкого алкоголя, специй, подсластителя и воды, а за «мягкость вкуса» его стали называть «женским» или «сваренным специально для женщин, которым не нравился резкий вкус рома».       Калико пробовал его однажды, вкус не нашёл в нём отклика. Авердин Ламьин наоборот любила пропустить тодди каждый субботний вечерний денёк, чтобы крепче засыпалось на полной опасностей земле и оставляли всякие тревоги.       К виски сготовился простой, но достаточно жирный и сытный ужин. Точнее наоборот: это к утке был подан виски. И пока на одной стороне стола был разложен и проверен весь арсенал из оружия, на другой путники приступили к трапезе.       Джон, осматривая гостиную, не сразу приступил к еде. Его обуревали воспоминания. В гостиной дома, разнеженный теплом и мнимым спокойствием, сержант меньше всего думал об индейцах или бандитах. Скорее он вспоминал смех, рассказы о Старом Свете, чтения газет и даже споры, коими полнился дом до официального объявления войны и прихода угрозы с Запада. Проливной дождь снаружи и треск из камина убаюкивали Калико, качая на волнах ностальгии. Спастись оказалось почти невозможным, потому мысленно сержант поблагодарил Кормака, когда тот затеял разговор о насущном:       — Вы… Я так понимаю, будущий муж Эмили? И, стало быть, по праву будущий хозяин этих земель?       Калико уловил суть погодя, широко улыбнулся — сколько раз ему задавали этот вопрос осторожно, обходительно, точно вопрошавший прощупывал почву. Не сосчитать. Удивительно, но даже близкий друг Джона — Чарльз — когда-то спрашивался о похожем, будучи обманутый очень тёплыми и доверительными отношениями между дочерью Ламьин и сержантом Калико.       — Нет, — как и во все иные разговоры, чётко ответил Джон и имел честь наблюдать ответное непонимание. Джон отпрянул от спинки стула, взял ложку, пока не смог заставить себя есть, но с готовностью устремился развеять все сомнения насчёт их сложных взаимоотношений, кому-то казавшимися слишком семейными и решёнными: — Я близкий друг их семьи. Мужем её станет Чарльз, а уж владельцем… — Калико зачерпнул каши, — тут уж как решит их полноправный хозяин — Лукас Ламьин.       «Поесть нужно», — настаивал Джон, сглотнув стоявший ком в горле. Патовая ситуация: тошнило, потому что не ел, и не мог есть, потому что тошнило. Отвлечённый начавшимся разговором, Калико смог заставить себя съесть первую ложку, а вот тема разговора дальше не пришлась ему откровенно по душе.       — Если судить по рассказам, — начал Кормак, — для старика родная дочь всё равно что товар. — Сержант скривил губы, прерывать гонца не стал. — Отчего же тогда он обещал дочь простому рейнджеру, к тому же тому, кто вхож в жилища краснокожих? По мне так вы более выгодная партия: военный, коронный призывник. Или, я чего-то упустил?       Лесть его положению могла быть приятна Джону. Вот только если бы Шэй знал всю подноготную, может, он бы не говорил столь уверенно и вовсе принял всю выгодность партии именно «простого рейнджера». Сознаваться и открывать «все карты» — и про отсутствие земли, и про пустое за статусом «англичанина», и про настоящее положение — Калико не стал. Решил убеждать обтекаемо, начав с согласия:       — Нет, не упустили. Однако старик любит её. И как любой отец, желает только лучшего. — Калико принялся разделывать ножку утки, и одновременно с этим смог урезонить мысли, чтобы сложить их в дальнейшую складную речь: — Коль моя партия могла быть выгодна, я не мыслю о семье до момента наступления безопасности. — Так себе аргумент, что нашло отражение и в снисходительной улыбке, появившейся на лице Кормака. — Отношения у меня с Ламьин сложились чисто как у приёмного сына к приёмным родителям. Нет месту интимной любви там, где оба относятся друг к другу как брат к сестре. Другое дело Чарльз и Эмили. — Джон прожевал жестковатое мясо, и едва заставил себя не начать говорить с набитым ртом. Неприлично. Шэй меж тем едва стеснённый нормами этикета, напротив, заговорил:       — Что же сделало вас такими близкими?       — Эмили спасла меня. Семья их приютила, выходила. Женские два сердца сгладили чёрствое предприимчивое Лукаса, убедили принять в семью, а после — я отдавал им долг всякий раз. Ну, кроме случаев, когда Ламьин стал торговать с французами. Это не в моих принципах.       Оба обменялись улыбками, помолчали, взяли такт, чтобы насладиться пищей, да испить бутылку виски, делённую на двоих. Её не разливали по кружкам, а передавали друг другу.       — Чарльз и Эмили другое. Они любят друг друга, — настоял Джон.       — Разве любовь сейчас основа для брака? — уколол Кормак.       — Нет, — признал очевидное Джон со вздохом. — Однако, когда удаётся совместить и любовь, и статус, и положение — почему бы и не дать возможности влюблённым? Только Чарльз другое. Их случай с Эмили неизбежно наталкивается на одно единственное нерешённое.       — Как понимаю, вопрос снова в землях? — Кормак обтёр пальцы полотенцем. Калико мрачно кивнул, весёлого тона спутника он не поддержал.       — К сожалению, — на выдохе согласился Джон. — Ламьин как настоящий Лис ставит его в сложную ситуацию. Друг делаваров и муж дочери Лиса. Так красные зовут старика. И я… надеюсь, что во всём этом Чарльз сможет найти компромисс.       — А если нет?       — А если нет, — хотя признаться, Джон и запрещал себе думать о таком, — то может у индейцев появится белая провинциалка и новый дом для семьи. Пускай и Эмили представить там будет крайне и крайне тяжело.       Калико посмеялся, Кормак хмыкнул — вот уж немыслимым казалось представить провинциалок, которые становились жёнами для красных. Это в их обществе порицалось куда больше, нежели чем когда белый мужчина брал в жёны скво. Последнее даже негласно одобрялось. Взять того же Уильяма Джонсона, имевшего жену в селении ирокезов.       Шэй попросил больше рассказать о грядущей дилемме зятя Лиса, на что Джон охотно согласился. Поведав о цели старика непременно приобрести индейские земли близ реки Паулинс Килл (или на индейский манер — реки Токхоконетконг), Калико также не скупился на искреннее восхищение охотничьими талантами и навыками Чарльза Бурлена. Он рассказал, что именно Чарльз обучал Джона, сколь часто они ходили вместе на вылазки и выражал надежду, что рейнджер границы продолжит охранять и после брака исполнять непростую, но крайне важную роль: быть хрупким мостом между джерсийцами и делаварами. Лучшей кандидатуры на эту роль не сыскать во всём Джерси. И в этом мнении единство с Джоном находили и штаб провинциальных сил, и губернатор, и неохотно Ассамблея.       Плавно разговор с окончанием трапезы перетёк от стола на кресла близ камина. В прежнее время, когда дом дышал жизнью и звучал голосами семьи, Калико впору было бы возмутиться и отругать Кормака за то, что тот занял «хозяйское кресло». И заодно отругать себя же, что уместился в кресле хозяйки. Но хозяева пребывали достаточно далеко, почти на побережье Атлантики.       Об этом в своём монологе Калико также не забыл упомянуть и вскользь рассказал за переезд Ламьин на Монмутский тракт с началом войны. Присматривать за основными владениями и работой «кабальных слуг» старик оставил управляющего, навещал его редко, вместе с тем продолжая быть незримой невидимой тенью за каждым делом, совершавшимся на его земле. Загородные же земли остались предоставлены сами себе, во многом по причине их «гиблости».       К концу Джона окончательно нагнала усталость. Она усилилась теплом, выпитым виски, да вкусной едой. Наступившая тишина убаюкивала. Подперев голову рукой, сержант начал кемарить и почти видел призрачные сны, когда голос гонца буквально вырвал его из лап дрёмы:       — Почему же вас ищут ассасины?       Калико сонно уставился на Кормака. Смысл дошёл не сразу, а когда и дошёл, Джон несколько раз повторил вопрос про себя, так и не смог сообразить, кто именно его искал и что именно отвечать. Меж тем Шэй смотрел на него серьёзно. Сержант не мог удовлетворить ответом в полной мере, а потому, к своему стыду, промямлил:       — Кто?       — Бандиты, — подсказал гонец, вдруг подался вперёд и протянул свёрнутую бумагу.       Джон уставился на неё, разглядывал, не сразу сообразил и взять. В бумаге предположил те самые, что читал Шэй на поляне. И стоило вспомнить об этом, как Калико разменял виски на листы поручений. Бутылку гонец забрал, а сержант склонился над бумагами, стал вчитываться. Ему потребовалось несколько раз прочитать их, и с каждым сон оставлял его, Джон хмурился и не понимал. Вопросы бешено атаковали сознание, и ни на один из них он не мог найти ответа. Более того вспыхнувшие гнев и злость вынудили скомкать поручения и кинуть в огонь. Языки пламени с охотой принялись пожирать текст бандитских приказов.       — Ассасины? — ядовито растянул Джон. — Теперь бандиты себя так называют? Убийцами? — Калико глянул на Кормака, искал в нём помощи в ответах на бесчисленное количество собственных вопросов. Шэй молчал, а Джон заставил себя собраться.       Глубоко вдохнув, он выдохнул медленно, провёл рукой по лицу и переплёл пальцы. Взгляд его устремился на огонь, где от бумаги почти ничего не осталось. Прахом пошли все приказы, отданные бандитам: перехватить, вывезти в соседнюю колонию, доставить к точке сбора.       Живым.       — Отчасти, — проговорил Кормак, и в этом ни капли не помог пытливому сознанию Калико. Джон глянул на гонца, сощурил глаза. Допытываться не стал, несмотря на то что понимал — гонец знал больше. — Не сталкивались с ними?       Калико слишком поспешно покачал головой и принял бутылку от Кормака, сделал глоток. Алкоголь в очередной раз обжёг пасть, согревал тело, при этом туманил сознание и так легко развязывал язык. О последнем Джон если и думал, то мысль эта быстро погасла подобно падающей звезде. Больше всего его заботило то, почему его хотели заполучить живым, а не просто снять скальп и продать тем же французам?       Почему?..       — А мне кажется, сталкивались, — осторожно ступал по грани Кормак. Калико посмотрел на него будто загнанный зверь, и вдруг взгляд его смягчился. Джон вдохнул и на выходе сознался:       — Быть может. Я не знаю. Не уверен.       Перед следующим откровением Джон щедро отпил виски, зажмурился и мигом поднёс рукав к носу, вдохнул запах пота, будто бы алкоголь мог стать лечебной припаркой, способной исцелить душевные раны. Конечно, так не могло быть. Всё это глупость. Тем не менее щедрый глоток позволил заговорить.       — С войной Джерси стал погружаться в хаос. Не так, как Йорк. По-своему. Ещё полковник Андерсон — Царство ему Небесное, — голос задрожал, Джон опустил голову, рассматривал тёмную бутылку. Совсем немного в ней осталось виски, — предположил, что за всем безумием и бандитизмом скрывается какая организованная группа. Я не верил. А после его убийства… Поверил. Прислушался.       — Его убили ассасины?       — Не знаю. — Джон посмотрел на Шэя и моментально взгляд опустил обратно на бутылку, боялся, что набежавшие слёзы на глазах выдадут в нём слабого человека. — Но именно с одного из бандитов тогда я и снял скрытый клинок. Думал, научусь, а как-то всё не до того было.       Калико взял такт. Слёзы так и не скатились по щекам, остались в глазах, а там, воспользовавшись тем, что Кормак посмотрел на огонь, сержант украдкой стёр их.       — Что случилось потом? — погодя, толкал к дальнейшему откровению Шэй.       — А потом я начал вести своё расследование, Чарльз помогал. Полковник — уже новый — дал одобрение. И мы в том числе стали собирать слухи. — Сержант замолчал, в следующем было немыслимо признаться, а какой-то частью даже стыдно. — Стоустая молва несёт многое, но здесь… — Калико выпрямился, от одной мысли было неловко, не то, чтобы говорить. — Народ поговаривает, что за всем женщина стоит.       Джон намеренно помедлил, посмотрел на Шэя, словил его взгляд — серьёзный, вдумчивый он не дрогнул, будто бы гонец сталкивался с этими слухами или точно знал случаи, когда бандитами или чем ужасным могла заправлять женщина. Это придало Калико уверенности продолжать:       — Со слов Чарльза отколовшихся делаваров она пленила огненным целебным питьём.       — Ром? — высказал ожидаемую версию Шэй.       Сержант покачал головой.       — Лекарства. — Кормак удивился, как когда-то удивился Калико, услышав это от Бурлена. — Будучи в дефиците, я не знаю, как кто-то может их давать краснокожим, а не белым. Нам и на солдат не хватает, а тут… Дикость какая-то, — закончил презрительно Калико.       Взгляд упал на бутылку. Джон протянул её Шэю подальше от себя, лишь бы больше ничего сумасбродного не сболтнуть. Он ожидал, что уж королевский гонец точно высмеет этот слух, а вместе с тем и глупость народной молвы, но тот, забрав бутылку, уселся удобнее в кресле, закинул ногу на ногу и вдруг разделил с народом слухи, более того — подкрепил их разумными словами. Прежде уточнил:       — Вы не верите в это?       — В женщину за всем или в лекарства как подарок?       — И то, и другое. — Кормак не делал различий.       Калико цокнул, потёр шею и утвердительно заверил:       — И в то, и в другое не верю. Не в нынешних условиях женщине быть вольной и способной творить подобное зло или… По отношению к делаварам мнимое благородство. Стравливать племена, планировать ужасы. Нет, в это не верю.       — Но неужели жизнь в провинциях не вносит свои коррективы? — разумно пытался убедить сержанта гонец. Джон уязвлённо глянул на Шэя и всеми оставшимися силами заставил себя слушать, а главное — слышать. Быть может, именно сейчас он попытался отойти от установленных в обществе правил и норм. Прочитав эту борьбу и смирение в глазах сержанта, Кормак заговорил дальше: — Индейская женщина желает своему мужу победы и возвращения со скальпами, когда как английская леди будет беспокоиться, не находить себе места, и при этом желать удержать подле себя. Только смирившись, она будет ждать его с победой. Наши же провинциалки… — Кормак посмотрел в огонь, покачал бутылку в руке, там плескалось всего-то на пару глотков, а в сказанном слове «наши» таилось так много тепла, что Калико окончательно отнёс гонца к рождённым в Новом Свете. — Они стали нечто средним между ними. Так отчего же земля здесь полная опасностей смогла породить прецедент народного ополчения в каждой провинции как вынужденного акта защиты, но не смогла вложить это оружие, ум и талант в руки женщины?       Джон слушал Шэя внимательно, не сразу приметил обращённый на него пронзительный, изучающий взгляд. Кормак допил последние глотки виски, прежде сполоснул им рот. Калико поймал себя на желании сбежать, и в этом желании он стал меньше, сгорбился, пока последний вопрос — определённо риторический — так и отдавался в сознании.       Вложить это оружие в руки женщины…       — На женщину подумают в последний момент, — осторожно заговорил сержант. — И в этом есть смысл.       — Да, опять же по причине установленных нынешних условий. — Гонец будто вёл сержанта по пути предположения, стремился уверить в догадке и правдивости слухов, или того, что за ними скрывалось часть правды.       Но упрямый сержант встрепенулся, упрямо покачал головой и одновременно как согласился, так и постарался оспорить. В тишине гостиной прозвучало совсем печальное и тоскливое:       — Насколько же тогда нужно быть доведённой до отчаяния? — На Шэя Джон смотрел прямо, оттого разглядел появившееся замешательство. Когда как на лице Калико отпечатались боль, смятение, буря, вдруг разгоревшаяся глубоко у него внутри и поднявшая старый конфликт. Джон был благодарен, что Шэй не заговорил — этой минутой сержант воспользовался, чтобы донести мысль более ёмко и начал с примера: — Знаете, Эмили врачует. Чарльз ей часто приносит какие травы, которые может достать только он. Учит, передаёт знания от делаваров. В этом они нашли точное сходство и единый души порыв. И у индейцев во главе стоят Матери Рода. Но пожелал бы я и скво, и моей Эмили участи моей? Участи солдата и убийцы? — Калико выдохнул, отчего-то в моменте будто удавка сдавила горло, мешая говорить. Кормак молчал. Сглотнув, Джон продолжил, и дрожь в голосе собственном испугала его:       — Нет. — А дальше голос стал крепнуть: — Я бы удержал её, сберёг и сделал всё для неё, лишь бы та, которая даёт жизнь никогда не познала, что такое её отнимать. Потому мне и страшно представить, что там, за бандитами может быть женщина. Пускай уж лучше какой жирный и неотёсанный джентри, или предприимчивый землевладелец, или какой раб в конце-то концов! Но не женщина!       Мурашки, страх и ужас плескались в сержанте, перемешивались с тревогами за Эмили, за Чарльза и… за себя. На гонца он смотрел твёрдо, был готов защищать свою позицию и мнение, однако гонец отстранённо уставился на огонь и едва слышимо пробормотал:       — Да будет так.       Вопросы исчерпались. Говорить более Джону не хотелось. Последние силы ушли на этот тяжёлый разговор, а старые потревоженные душевные раны обязательно приведут к ночным кошмарам на этой земле. И поможет ли справиться с ними алкоголь? Калико не знал. Ему до сих пор иногда снилась та ночь, когда не стало полковника Андерсона.       — Я сменю вас на рассвете. — Джон поднялся, опираясь на подлокотник. Его слегка зашатало, отчего он вскинул руку, дал себе время.       — Вам… Нужна помощь? — Поначалу Калико растерялся — неужто гонец думал, что он не сможет подняться на второй этаж? Но Шэй на внимание сержанта кивком указал на грудь того: — Ваша грудь. Перемотана. Старые раны? Или новые?       «Бежать», — стрелой пронзила мысль. Калико ухватился за ворот рубахи, смял его в кулак и лишь погодя оправил.       — Нет. — Джон покачал головой, выпрямился. — Старые раны, — оправдался он. — Доброй ночи, мастер Кормак.       — Доброй ночи и вам, сержант.       На утро после душевных разговоров, по обыкновению происходящих при зажжённом камине, Джону было стыдно. За свои опасные откровения он пол-утра бранил себя, при этом чувствовал себя отдохнувшим. Каждый ушиб на утро напоминал о себе не только тёмными пятнами синяков, но и тянущейся болью. Дежурство своё на рассвете сержант обыкновенно проспал, и в этом даже был благодарен Кормаку, что тот дал ему поспать подольше. Восстановиться.       Гонца не оказалось в поместье. В камине догорал огонь. Выйдя из дома, Джон как в старые деньки уселся на порог. Стояла прохлада. С холма едва открывалась панорама владений семьи Ламьин — мешал густой лес-стена. И только чуть-чуть виднелся кусочек извилистой реки у подножья. Рыжий лес с редкими зелёными листочками пребывал в покое, продолжая сбрасывать «оперенье». Бродящие недалеко лошади указали на то, что Кормак вывел их, а сам вероятно отправился на охоту. Калико вдохнул грудью, прикрыл глаза — всё вокруг дышало сыростью и пахло зеленью после ночного дождя. Вместе с редким фырчаньем лошадей доносились отдалённые трели птиц.       Рассматривая просторы, Джон пребывал в умиротворении, какое давно не испытывал. Молитвы сами собой стали складываться в мыслях, и сержант стал обращать их вместе с благодарностями как к Лукасу Ламьин, так и к отцу Авердин — Вольфу Гайттингу. Именно семья охотников Гайттинг обустроила этот дом подобно маленькой крепости, от Лукаса после женитьбы оставалось только поддержать убранство и все потайные ходы, чтобы в случае опасности, они в полной мере оправдали себя.       Калико благодарил их за убежище и приют в это неспокойное время. Благодарил Господа за то, что тот дал им подобные светлые и умные мысли, и больше всего просил сил на поиски Чарльза. Просил смирения и исцеления собственной души. Ночью его всё-таки настигли кошмары, в которых он снова и снова убивал бандита и видел предсмертную агонию полковника, а в другом — его самого пленили, подвергли пыткам, после — содрали скальп. Но сейчас же… сны уходили вслед за ночью, и после молитв у Джона появились силы, и глубинная уверенность в праведности начинания. Калико решил состряпать завтрак, после — заготовить припасы в дорогу, но отделившаяся от леса фигура задержала его.       Сержант нахмурился, вглядывался, при этом бранил себя — стоило взять хотя бы саблю, не говоря уж за пистолет. При этом вскоре подтвердилось, что его опасения беспочвенны. И только больше разглядев фигуры — их оказалось две — он ринулся навстречу. Кормак под прицелом пистолета вёл к дому индейца.       Странная процессия вскоре замерла, остановился и Калико. Он в непонимании осмотрел Кормака, затем всё его внимание украл разрисованный краснокожий. Бурый окрас, подобно земле покрывал его тело, изредка поверх вспыхивали яркие пятна узоров. Чарльз мог читать их, для Джона смысл оставался неясен. А вот эмоции на лице пойманного читались точно открытая книга, отчего Калико утвердился — перед ним совсем «зелёный» юноша. Иные матёрые воины племён умело скрывали эмоции, показывали их только своим.       Одежды краснокожего были в грязи, когда как у Кормака та пристала только к сапогам. Догадка позволила сложить предысторию пленения в полной мере. И Джон изучил мокасины индейца — те были пошиты на делаварский манер, почти напоминали те, что носит Чарльз. Только… каких именно делаваров?       — Повторяй то, что ты сказал мне, — потребовал Шэй, и Джон обратился вслух, нахмурился. Воинское чутьё, усыплённое молитвами, всколыхнулось.       — Зимний лёд, — сердце Джона пропустило удар, на лице моментально считалось узнавание того, кого упомянул индеец, — наказал хранить эти места, присматривать, точно за собственными домами. Быстрые ноги едва считал чужие следы. Бледнолицые хорошо прячутся, Быстрые ноги бы их не нашёл. Быстрые ноги поднялся сюда, нашёл больше следов и стал искать. А потом Быстрые ноги был позорно взять в плен. — Ломанный английский резал слух, но его было достаточным, чтобы уловить общую нить.       Конечно, при таком дожде немыслимо, что все следы союзникам удалось бы скрыть. Калико смотрел в тёмные глаза делавара, не отводил взгляда, боялся спугнуть и совсем позабыл о Кормаке. Вспомнил о нём, когда Шэй обошёл его, продолжая держать на прицеле.       — Зимний лёд говорит, что Королёк без голоса друг нам, но с чего бы Корольку без голоса водиться с Убийцей с озёр? — Внимание всецело обратилось на гонца.       — Отпустите пистолет, — потребовал сержант севшим от волнения голосом. Он глянул на Кормака, совершенно удивлённый новым именем, но тот не сводил взгляда с делавара. Рука его не тряслась, удерживая пистолет. — Отпустите, — повторил Калико. — Он из племени наших делаваров. Он наш друг.       Нет, не повлияло. Индеец и гонец продолжали смотреть друг на друга, точно испытывая обоих на прочность, или кто первым сдастся и будет убеждён.       — Мастер Кормак! — потребовал ещё раз сержант.       Тогда Шэй косонул на Джона, и этого оказалось достаточным — краснокожий бросился бежать. Джон накинулся на руку Шэя, стремясь помешать задуманному. Выстрел резанул тишину утра, отдался где-то высоко эхом в холмах. Вспорхнули птицы, заржали лошади. Пуля не достигла цели. Спал дым и явилось очевидное: Быстрые ноги оставил на земле следы, но скрылся в лесах.       — Какого чёрта, сержант?!       — Вы хотели убить нашего союзника! — огрызнулся Джон, а затем указал в ту сторону, в какой предположительно скрылся делавар. — Откуда наши знают о вас?!       Лицо Шэя исказила гримаса злости, вопрос последний он оставил без ответа, вместо этого настаивал:       — Какого чёрта тогда он бросился бежать?!       — Может, потому что они дали вам прозвище Убийца с озёр? — парировал Джон и упёр руки в бока.       — А вы, стало быть, Королёк без голоса? Стоит заметить, голос у вас есть! В дом, — скомандовал Кормак. — Выстрел всех оповестил, что мы здесь.       Шэй направился в дом, Джон вспыхнул от того, что ему отдавали приказы, но в этом случае подчинился — совершенно резонное предположение и необходимость обеспечить себе укрытие.       «Если только он был не один. Думай, думай».       Уже внутри Кормак заходил по первому этажу, в особенности по гостиной почти как хозяин — точно как самый настоящий убийца, названный делаваром, он стал осматривать каждое окно, прицениваться, бросал взгляд на оставленный на столе в гостиной арсенал. И Джон был почти уверен, что в голове у этого незнакомого человека уже формировался план обороны. Сродни самоубийству было лезть и продолжать спор сейчас, но и Калико не отличался никогда особой предосторожностью.       Замерев в дверях у выхода на кухню, Джон постарался достучаться до Шэя, донести мысль, лишь бы тот перестал вести себя как потревоженный хищник:       — Нет, давайте остановимся. Хватит. — Не помогло, тогда Калико был вынужден прикрикнуть: — Да послушайте меня! — Кормак, наконец, замер. — Почему вы ведёте себя, будто вообразили, что знаете делаваров? Будто знаете эти места? В конце концов, кто вам давал права помыкать мной?!       — Поручение королевского полковника, требующего привести вас в форт Уильям-Генри. — Замерший посередине гостиной у стола с арсеналом, Кормак медленно на пятках повернулся лицом к Калико. И Джона пробрала дрожь — моментально захотелось спрятаться и убежать от брошенного на него взгляда. Воинское чутьё так и шипело, настаивая на опасности. Только Калико всё пытался договориться и вразумить:       — Пускай так. Сейчас это неважно.       — Нет, это более чем важно! — рыкнул Кормак. — За вами охотятся ассасины, вы саботируете ваше прибытие в форт, а теперь ещё мешаете разбираться с делами, когда я поймал одного из них! — Шэй на каждом обвинении подходил ближе к Джону, тот поначалу отступил буквально на шаг, но после пригвоздил себя к месту. А потом вдруг Калико заметил, какими красными были глаза Кормака, и это одёрнуло его от желания выплеснуть ответный полномерный гнев.       Вместо этого Джон вздохнул.       — Перестаньте. — Калико всплеснул руками. — Это был молодой воин, испугавшийся вас. Вы застали его врасплох. Да, делавары поделились, и сейчас трудно понять — наши или нет. Но послушайте, — сержант успокаивающими жестами раскрытых безоружных рук пытался как успокоить себя, так и стоящего напротив опасного воина, носившего имя у делаваров «Убийца с озёр», — он знает имя Чарльза. Он знает моё имя. И… ваше, какая бы история не связывала вас.       На некоторое время они замерли друг напротив друга. Калико переполняла буря из негодования, из желания вытрясти ответы, из, в конце концов, уязвлённой гордости и обиды, при этом здравый отдохнувший рассудок напоминал — из них двоих именно Джон имел честь выспаться и отдохнуть, когда как стоявший напротив едва выкрал драгоценного времени на сон. Сейчас Калико заметил это больше, не только в красных от недосыпа глазах, а также в бледном осунувшемся лице, потемнениях под глазами…       — Зимний лёд? — спросил Шэй, от неожиданности вопроса Джон дрогнул.       — Это Чарльз.       — Королёк без голоса?       — Это я. — Он осмелел, чтобы спросить: — А что до вашего…       Кормак отвёл взгляд. Броня треснула. Джон воодушевился и осёкся. Всем видом было понятно, что поговорят они позже.       — Вы пойдёте сейчас отдыхать, мастер Кормак, — резко проговорил Калико, а поймав на себе острый взгляд, отрезал: — Это не обсуждается, — малый опыт руководства направлял Джона. — Усталый воин — мёртвый воин. Настал мой черёд взять вахту. А после мы переговорим.       — И почему индейцы не придут сюда?       — Он был один. Я верю Чарльзу и верю его суждениям о делаварах. Если он дал наказ беречь безопасность этого дома, то значит, его делавары исполняют его волю. А если и придут, то у нас достаточно сил и отходов, чтобы либо защититься, либо сбежать на Делавэр. Вам всё понятно?       — Вы здесь не командуете, сержант.       — А я и не командую, просто пытаюсь выдернуть вас в реальность. Идите. Я приготовлю завтрак.       В глазах напротив плескалось недоверие — им полнился весь странный союз. Джон приказал себе не отводить взгляда, смотреть в ответ, все эти гляделки стали вторым полем боя. Но в конце концов, усталость союзника напротив взяла вверх, и он отступил в гостиную. Калико бесшумно выдохнул с облегчением, опустил плечи и посмотрел на закрытую входную дверь. Пускай он и уверил Кормака, сам сомневался, и в мыслях всё спрашивал у Чарльза: как ему поступить и чему верить?       «Хватит», — Джон покачал головой и отступил на кухню, где намеревался приготовить завтрак, при этом совместив дело с вахтой.