Новобранец [Обновляется]

      «Эдвард Брэддок.       Участвовал в осаде Берген-оп-Зома, за успехи командованием четырнадцатым пехотным полком в Гибралтаре его произвели до генерал-майора за один год. Теперь же назначили как парой недель командующим всеми войсками Северной Америки. Мы вступаем в войну, и выстрелом её развязавшем стал выстрел Джорджа Вашингтона, ныне адъютанта Брэддока.       За неудачи в долине Огайо и за потерю Несессити пожаловать в коронные адъютанты, хах? Хотя вроде как ходили слухи, что после всего Вашингтон увольнялся со службы, поговаривали, что Динвидди его намеренно убирал с «театра обсуждений» после убийства французского командира.       А теперь вернулся в «театр» снова.       Вместе с тем справедливо ли моё негодование о его назначении, схожем с моим после провала?       Тогда в Бостоне я потеряла многое: дневник, книги, записи свои о Бостоне, друга. Восстанавливалась долго, и в напоминание остались шрамы на спине в дополнении к полученным после новым. Обрела ли я многое? Хм. Думается моя жизнь круто повернулась и настоящее спасение, что я попала к полковнику Шайлеру. Страшно вообразить, попади я к кому другому или к зверям, или к мародёрам. Живой бы точно не осталась.       Джерси-Блюз летом остановился в графстве Сассекс, там меня и обнаружили. Обнаружила Эмили — дочка Авердин и Лукаса Ламьин, ныне моих друзей и семью, которую я поклялась защищать. А Полковник позволил мне сохранить тайну. Выздоровев и окрепнув под бдительным вниманием семейства Ламьин, я решила продолжить быть Джоном Калико и поступила в Народную Милицию Графства Сассекс, несмотря на уговоры семьи Ламьин.       Графиня отговаривала, предлагала мне роль дальней племянницы Ламьин, предлагала остаться у них на поместье, но крестьянская или плантаторская жизнь меня тяготила, я желала вернуться обратно в строй любыми средствами, к тому же штаны и имя «Джона» позволяли мне учиться тому, что не позволялось будучи Марией. Потому я стала давним другом семьи Ламьин, Джоном Арабеем Калико.       Служба в Милиции под началом майора Артура Бурлена и дружба с семейством Ламьин принесла полезные знакомства, и я научилась многому. Я много ездила верхом по графству, позже майор стал давать поручения по передаче писем, так для меня открылось и остальное Нью-Джерси. Я много общалась и общаюсь с людьми, наношу на карты маршруты, обходные дороги, узнавала те, которые значительно сокращали путь. Иногда приходилось пользоваться заброшенными тропами индейцев, когда-то живших на этих территориях.       Вскоре Бурлен рекомендовал меня Шайлеру как посыльного. Полковник воспринял это с усмешкой и явным снисхождением — очевидно потому как знал мою тайну, но согласился с условием испытания, которое я прошла.       Несмотря на службу в Первом провинциальном полку Нью-Джерси, форму мне так и не дали. Обидно! Хотелось сменить гражданские одежды на постоянный синий камзол с красными лацканами, а пока бегаю в своём пальто, на лацкане только креплю броши полка и посыльного. Как и сейчас: денег не хватило! Еду вот в алом мундире. Тоже неплохо, но синее хотелось охотнее.       Путь держу в Конкорд, где встречусь либо с Вашингтоном, либо с Брэддоком. Хочу ли я, чтобы там в Конкорде я передала письма Брэддоку? Или Вашингтону? С одной стороны, велик соблазн увидеть командующего нашими войсками, с другой, это недопонимание, возникшее между мной и Вашингтоном тогда в Бостоне, и моё желание выразить благодарность ему за спасение.       Но Вашингтон — это связь моя с прошлой жизнью, одной из, куда я не хотела возвращаться из собственного стыда, особенно потому как это заставляло меня вспоминать об Уильяме, об утраченных записях, особенно о дневнике первом — что, если кто-то его найдёт и прочтёт?! И снова об Уильяме. Он был прав, а я подставила себя и главное — его.       Смуглянка же — так зовут лошадь, выданную интендантом — жуёт сено, ни капли не разделяя моих терзаний, и смотрит большими-большими глазами, дёргает ушами и будто спрашивает, чему ты хмуришься, человек? Не доволен ли ты моей работой и кто тут недовольным должен быть, ведь это я заставляла её нестись через несколько колоний на Север, где всё холодало и холодало.       Если бы только Смуглянка могла понять или дать совета, кого бы мне хотелось видеть и кому передать документы. Видимо, стоит послушаться когда-то сказанного слова проповедником: когда не знаешь, что будет, лучше вверить свою душу и путь Господу. И я вверяю и пускай убережёт он меня до возвращения в Берлингтон»       На севере и впрямь оказалось холоднее, повсюду лежал снег, и Смуглянке, которую Джон гнал с короткими остановками после переправы в Хартфорде, точно пришлась не по душе погода: она начала проявлять свой нрав, Калико проявлял свой в обратную. Так и не договорились.       Ближе к Конкорду Джон спешился и до ближайшего блокпоста дотопал своим ходом, ведя за поводья Смуглянку. Лошадь всё фырчала, толкала ездока в плечо и повадилась было треуголку начать есть. Треуголка была благополучно спасена и сунута в подмышку, Джон же пытался припомнить, не осталось ли у него яблок — но нет, последнее он отдал Смуглянке как раз на пути из Вустера. «А ведь думал там остановиться и припасы пополнить!» — посетовал он на себя, когда Смуглянка снова мордой толкнула в плечо. Калико примирительно погладил её и устало посмотрел на старшего — солдат Брэддока несколько минут пялил в предоставленные документы. И не сказать, что проверял — скорее и точно издевался. Кончики пальцев ног и рук примёрзли, Джону хотелось хотя бы пройтись. Увы. Пока он стоял на месте, пялил в старшего и начал ловить себя и вовсе на том, как его начало клонить в сон.       — Из Джерси говоришь… — хмыкнул, наконец, солдат. Джон встрепенулся, устало поглядел на старшего. Тот вовсю рассматривал его, да так, склонив голову, вскинув брови, точно презрительно. Взгляд надолго задержался на брошах обозначения и лычках звания и вновь переместился на ткань мундира.       «О, да серьёзно?» — проворчал про себя Джон. Догадка озвученная в сознании секундами ранее подтвердилась со следующим, сказанным с ядовитой усмешкой:       — И где ж ваша хвалённая форма, Джерси-Блюз? — Особо ядовито, будто змея старший выделил последнее.       Калико пошёл на ответную колкость:       — Потерял по дороге, сшил одним днём, соответствует уставу, который диктует Брэддок? — Джон также глянул на старшего, лишь исподлобья.       Оба пялили друг на друга, мучили и гадали, кто ж кого продавит. Продавили Джона через Смуглянку, которая вновь повадилась укусить бабочку на треуголке. Калико с выдохом снял головной убор, убрал его подальше, старший победно усмехнулся к растущему всё больше раздражению младшего капрала.       — Что-то ещё есть?       — Поясните. — Джон не понял, поглядел на других рядовых, также улыбавшихся, но не мешающих командиру, следом на старшего.       — Документы! — Он потряс пропускным разрешением Джона, которое в других городах и на границах колоний действительно пропускало. — Откуда мне знать, — старший опасно шагнул, Смуглянка отступила, с ней и Джон на шаг, да принялся успокаивать лошадь, — может ты просто форму напялил и сюда явился? Информацию разузнать, в лагерь проникнуть? Или убил посыльного и стянул с него вещи?       «Ох да твою мать!» — Калико прикусил кончик языка дабы вслух не ругнуться. Осмотрел старшего, тот и не шутил — очевидно весь происходящий «театр» имел огромную вероятность затянуться, если Джон чего не придумает. Оставалось ещё одно.       Калико, нахлобучив обратно шляпу — Смуглянка охотницей на «бабочек» подняла морду, потянулся за приписным, подтверждавшем личность, место рождения, место службы со всеми печатями и подписями.       — Приписное Британской Короны, — он показал небольшую книжку старшему и имел честь наблюдать, как тот аж опешил. И впрямь было, почему: приписные от колониальных властей выглядели и делались иначе, часто на провинциальных солдат и не оформлялись, а Джону оформили ещё по стандартам Короны. Только он, конечно же, умолчит, что его дубликатом оформлял в Бостоне юрист регулярной армии. — Уверен, это более чем подтвердит моё звание и принадлежность к Джерси-Блюз. — Калико протянул документ.       — Более чем, — подтвердил старший, выхватил документ и без особой аккуратности принял его изучать. — Проверьте его, парни!       Джон подчинился. Ещё несколько минут ушло на досмотр сумок и самого Калико, за которые он предался размышлениям, да потом оставил их. «Оставь на их суд и не хорохорься», — подсказало подсознание, и Калико согласился — главное, чтобы быстрее пустили. На морозе всё тяжелее стоять, а глянув мельком на досматривавших его «парней», Джону припомнились и собственные вахты в Бостоне зимой: когда единственное, чего искренне желалось — скорейшего окончания вахты да в тепло отогреваться. С этими воспоминаниями Калико смягчился — что солдаты на блокпосту в своей усталости и раздражении, что Джон, преодолевший путь через несколько колоний оказались более чем солидарны.       — Генерал на месте хоть? — как можно любезнее спросил Джон, когда солдаты окончили досмотр. Любезностью и не дыхнуло — дыхнуло усталостью.       — Генерала на месте нет. — Старший сложил приписное к пропускному.       «Ещё лучше», — выдохнул Джон.       — Лайтл, проводить до палатки адъютанта! — позвал старший солдата и повернулся к Джону, протянул ему документы. — Отдашь Вашингтону, милости просим, — сказал заветное любезно он, однако Калико при мыслях о Вашингтоне совсем не порадовался, что его наконец пустили.       Уложив документы, Джон вовремя спас треуголку в третий раз, мягко перехватил поводья и, осмотрев лошадь, уточнил:       — Пополнить припасы где возможно?       Старший едко фыркнул — будто Калико спросил нечто несуразное и абсурдное. Джон удивлённо моргнул и в непонимании осмотрел переглянувшихся солдат.       — Что вас так повеселило?       — Гляди, как сам бы пропитанием не стал, — с иронией огрызнулся старший.       Это означало строгое «нет», значит Джону надлежало что-то придумать как обеспечить Смуглянке достойный отдых и пропитание. По правде, не только ей. Подошедший Лайтл поприветствовал его кивком и пригласил следовать за собой, Калико подчинился, только проходя мимо старшего, сказанул с уверенностью, достойной Джона Андерсона:       — Благодарю за любезность и гостеприимство, армия генерала Брэддока и Короны.       Оставив вахтенных позади, Джон даже пожалел, что не увидел их лиц — но и оборачиваться, чтобы увидеть их не мог. Потому с выправкой другого Джона, оставленного в Берлингтоне, он направился за Лайтлом, вскоре и позабыл о дерзости вахтенных и прямо заинтересовался Конкордом.       Небольшой по размерам городок раскинулся перед ним будто на ладони. Городская постройка отличалась хаотичностью и по большей части точно строили вокруг здания церкви — её шпиль Джон быстро отыскал. А вот сам Конкорд опоясывал палаточный городок войск Брэддока, словно брал в оцепление. Да и… Джон улыбнулся уставшим мыслям: Конкорд утопал в алом море одежд, а также мягком свете горящих то тут, то там костров обогрева, да факелах.       Но улыбка быстро спала с его лица. Калико заобщался с Лайтлом и попросил его сопроводить к ближайшему месту, где можно оставить лошадь. Неохотно сопровождавший согласился и повёл его через город. Там Джону открылось другое нутро Конкорда, будто отвернули борт красивого мундира.       Многие увиденные солдаты пускай и носили алый камзол, имели под ним гражданские одежды, что, конечно, могло свидетельствовать о провинциальных войсках, но могло и свидетельствовать о плохом обеспечении самого подразделения. Поразило Джона и то, что как солдаты, так и полковые гражданские слуги — немыты, грязны и смотрели голодно, да затихали, глядели вслед, когда Калико проходил мимо с Лайтлом. Увиденные же жители, наоборот, стояли кучками и с опаской глядели на всех, то и стремились по домам, где-то дама зашторила точно окно.       Джону стало не по себе, и он отворачивал взгляд, старался его не задерживать, да вскоре почувствовал стыд за собственный мундир: пускай и больший по размерам (Джеймс ожидаемо не нашёл впору) он был куда чище, хотя Джон был с дороги. Встретились и другие солдаты: они отсвечивали выправкой, чистой одеждой и сытыми лицами. На осторожный интерес Калико Лайтл пояснил, что увиденные — личные охрана и приближённые генерала. Пояснил с завистью и раздражением, какие Джон подметил для себя.       — Многое не то, что я надеялся увидеть, — с сожалением поделился тихо-тихо капрал со Смуглянкой, которую привязал у таверны.       Рядом фырчали также лошади, и Смуглянка пока с осторожностью, будто повторяя хозяина, осмотрела соседей, после перевела большие глаза на Калико, ткнулась мордой, точно спрятаться пожелала.       — Отдам посылку и точно найду, чем поживиться. — Джон успокаивающе погладил её по шее и без особого энтузиазма осмотрел городок. — Надеюсь.       Со звоном засмеялись. Калико косонул на таверну рядом. Оттуда доносился пьяный гомон солдатни и разило кислыми запахами ни то выпивки, ни то мочи через закрытые двери. Потрепав Смуглянку по боку, Джон подумал её расседлать и снять сумки, но Лайтл поторопил его. Калико не стал задерживаться, вдруг подловив себя на мысли, что, если кто и захочет, чем поживиться, его ожидает неудача — сумка заметно исхудала от съеденного провианта и лежали там разве что гражданские вещи Джона.       Калико без особой опаски нахлобучил треуголку, и они продолжили путь к палаточному городку, где Джону совсем поплохело. Он сглотнул, постепенно растеряв Андерсоновскую уверенность, а к своей так и не смог воззвать — слишком устал с дороги. Да и всеобщее гнетущее ощущение осело на плечах, тянуло вниз, очевидно припечатывало.       Они шли недолго. У палатки Лайтл передал следующим вахтенным, которым Калико незамедлительно представился. Один из них, кивнув, скрылся, а Джон вновь украдкой осмотрел городок войск, состояние которых плачевное все равно что назвать комплиментом: спёртые запахи пороха, стали, плоти и крови перемешивались с мочой и навозом; снег чуть прикрыл зловонные ручейки и грязь, но даже с ним меж бегали жирные крысы; люди ходили подавленными, мрачными и злобными. Солдаты группками кучковались то у костров, то палаток и лютыми волками глядели на новые лица, но больше — на тех редких сытых и довольных, элитных, позволявших себе громко смеяться и всячески выказывать собственное лучшее положение. Иерархия чувствовалась тут куда острее подобно запахам, и Калико голосом Шайлера напомнил себе за протокол и уныло подумал — такие вольности, которые он позволял себе в Джерси, едва ли здесь допускались. Скорее точно нет.       «Жалкое зрелище», — заключил Джон и отвлёкся на шум.       Вахтенный вышел.       — Можете войти.       — Благодарю вас.       Солдат придержал полог, и Джон вошёл, тут час же забыл о войсках, подловив себя на желании всё же избежать встречи, которая уже состоялась. Он застыл, задержал дыхание и осмотрел Вашингтона.       Тот и не изменился вроде, однако после увиденного стал будто глотком чистого воздуха. Вашингтон выглядел иначе, если сравнивать с солдатнёй снаружи. «Даром что адъютант!» — подсказало очевидное подсознание. И если сравнивать с тем Вашингтоном из Бостона, вроде и не изменился. Разве что теперь алый мундир дополнялся уставными белыми лацканами, в отличие от алых раньше, видимо Виргинского стандарта. Джон почувствовал, как его отпускало увиденное снаружи и вместе с тем всё ближе подступало волнение, в хаосе которого два зверя внутри так и боролись друг с другом: один желал, чтобы Вашингтон узнал его, другой требовал немедленно отдать посылку и сбежать из палатки, как бы унизительно это не выглядело.       Хотя и уходить не хотелось больно. В палатке было теплее, конечности закололо, разом Джон ощутил доподлинно, насколько устал. Его взгляд скользнул по скромному походному убранству. Калико подметил койку, походную сумку, мушкет, саблю, подметил и шкуры, — словом, он успешно оценил пространство. А после по обыкновению растерялся, запаниковал больше, когда Вашингтон отложил записи и обратил внимание на гостя. Джон сглотнул, напомнив себе, что надо отмереть и представиться.       — Младший капрал Первого провинциального полка Нью-Джерси Джон Арабей Калико с письмами от полковника Питера Шайлера к командованию, — оттараторил он, отдал честь и выпрямился, да тут же покраснел со стыда на разумную колкость подсознания: а на кой он представился, если его уже представили?       — Вольно, — само собой разумеется, в отличие от Джона, адъютант говорил спокойно и ровно, говор напоминал Андерсона. Джон привык, что это было отличительной особенностью джентри, и искренне надеялся, что его паника, стыд и нервозность не настолько сильно видны.       Видны.       И сильно.       — Положите посылку к остальным. — Джордж указал на край стола, заваленный конвертами.       Джон кивнул и вытащил свои. Письма от полковника Шайлера он аккуратно перевязал, также укрыл ни одной чистой тряпкой, потому сейчас занялся тем, что стал развязывать шустро узлы. Шустро не вышло. Из-за мороза, перчаток и волнения пальцы соскальзывали и неохотно слушались.       — Укрываете письма?       Вашингтон наблюдал за ним.       — Да… Сэр. — Джон приказал себе собраться, перестать трястись листом в слабоветренную погоду, только на Джорджа не смотрел. — Так они меньше повреждаются. Сэр. Некоторые мы из Берлингтона в сундуках отправляем, но это по морю. Сейчас оно крайне неспокойно. Море.       Узлы платочные подались, верёвки — никак. Джон посыпал на себя прошлого проклятьями — чего ему стоило просто банты завязать, а не вымучиваться с узлами! Не выдержав, он взялся за нож, поддел верёвки и покончил с мучениями. Прихватив нож губами со стороны обуха, Джон вовремя придержал письма, запихал платки с узлами в сумку, освободившейся рукой нож убрал.       — У вас тут ещё — предположил — холоднее да дожди и чаще снег, потому не прогадал, только сильно их повязал. Враги не развяжут! — отшутившись на собственную промашку, Джон, наконец, положил пакеты от Шайлера к другой … стопке пакетов и дёрнул обратно на уставное расстояние.       Калико кашлянул в кулак и сбавил улыбку, напомнив себе за протокол, да так и застыл. Без позволения Вашингтона он не мог уйти, потому замер в ожидании дозволения и приметил, как адъютант, так и рассматривал его — прямо как Андерсон после назначения Калико новым адъютантом.       Джон сглотнул.       Звери в его душе так и терзали друг друга: больше не ходили кругами и прямо вцепились волками. Джон посреди хаоса из волнения вдруг вспомнил!       — Прошу простить. — Калико достал из сумки — по обыкновениям подлости с самого низа и чуть не уронив наспех запрятанные платки и верёвки на пол — сопроводительное к посылке. Джон подошёл, развернул письмо, бывшее уже не столь аккуратным как конверты, протянул адъютанту на стол и обратно отступил. — Прошу, подпишите, что приняли, сэр.       Вашингтон улыбнулся и осмотрел письмо и количество доставленных пакетов. Калико же начал судачить, чего б эта улыбка могла значить?       «Что ты болван нервный!» — сварливо воскликнуло подсознание.       Джон и спорить не стал.       Очевидное. Но только не болван. Болваном он себя не считал. Просто нервный и волновался больно.       Адъютант поставил длинную и красивую подпись, как то и подобало джентри и людям с образованием — не то, что младший капрал напротив просто «птичек» рисовал в документах на скорую руку, затем свернул письмо и отложил перед. Джон подступил, чтобы забрать его.       — Скажите…, — вдруг начал Вашингтон, Калико поднял испуганный взгляд и замер с письмом не на уставном расстоянии от стола, — вы случаем не служили в Бостоне, в провинциальных войсках города?       Страх сковал живот, верёвка стыда затянулась на шее, пальцы крепче вцепились в письмо, будто измятый клочок бумажки и впрямь мог защитить его.       Джон прямо и точно струсил. Первое оцепенение прошло, и Калико нахмурился, сглотнул и покачал головой:       — Нет, сэр.       «Точно болван!» — под сокрушающееся подсознание он сделал несколько шагов назад, выводя себя на безопасное расстояние, там замер. Вашингтон осмотрел Калико и наградил уставно-любезной улыбкой.       — Вероятно обознался. Свободны.       — Да, сэр.       Калико развернулся на каблуках сапог, спрятал письмо в сумку, направился к выходу, да всё внутри в который раз перевернулось. «Трус, подлый трус! И сколько ты бегать-то будешь?!» — отчитывало «переобувшееся» подсознание, теперь же напоминая за записи в дневнике: это же Вашингтон его тогда спас!       Джон замер.       «А чего терять, а?» — философски вдруг спросил он себя и, надув щёки, крутанулся обратно, выдохнул шумно да упер руки в бока, очевидно послав к чёрту протокол.       — Да, это я, — признался он.       Короткое так и повисло в палатке. Джон не сразу рискнул посмотреть на адъютанта, а рискнув, так и подсобрался весь. Вашингтон улыбался, только иначе. Улыбался точно мурая лиса, хитростью загнавшая добычу.       — Полагаю, между нами возникло недопонимание насчёт того конфликта. — Джордж закрыл чернильницу, отставил перо.       — Да, сэр, — Джон заговорил спокойнее, признавая, что просто-напросто себя и сдал, — потому я бы хотел объясниться. Если позволите. И выказать благодарность.       Калико отвёл взгляд — глупо всё же так получилось.       — Вы голодны? — Для Джона определённо теперь лис.       Услышав шорохи, Калико поднял взгляд и удивлённо моргнул — он надеялся, что они проведут беседу тотчас, но Вашингтон засобирался: поднялся и прошёл за накидкой.       — Да, переход утомил меня, — признался Калико и вспомнил за лошадь, — однако куда голоднее Смуглянка. Она мне отомстит, — он пожал плечами от волнения, — если я её не накормлю и не дам отдыха.       — Смуглянка? — Вашингтон набросил накидку и застёгивал верхнюю её пуговицу, смотрел с теплотой в глазах, подобно Шайлеру. Калико это успокоило.       — Лошадь моя. — Кончики ушей закраснелись. — И я был бы признателен, если бы удалось раздобыть ей немного сена и воды. Я всё оплачу, — тут же протараторил Калико и потянулся к сумке, да выдохнул. — А в Конкорде есть обменник? У меня только фунты Джерси на руках.       «Стыд и позор», — брякнуло подсознание. Вашингтон посмеялся, подошёл к нему и с какой-то ни то досадой, ни то смехом протянул:       — Хвалёные разные фунты провинций.       — Эт то-о-очно, — Джон усмехнулся.       Вашингтон направился к выходу, Джон пропустил его. Оба покинули палатку.       — Найдём вашей лошади корм, и ваши запасы пополним. — Адъютант скользнул взглядом по городку и повернулся к младшему капралу. — Где вы её оставили?       — У таверны, сэр. Названия не знаю.       — Тут она единственная.       Вашингтон отвернулся к вахтенным, чтобы отдать указания, Калико же вновь мазнул взглядом по палаточному городку войска, да не мог не отметить, что вахтенные… будто бы смягчились при виде Вашингтона, да и остальные солдаты глядели не с такой злобой, а гогочущая «элита» вдруг притихла.       «Любопытно», — растянул Джон, поглазел на адъютанта и нахмурился, позабыв моментально о войсках. Он с прищуром скользнул по Вашингтону въедливым взглядом, да вздохнул. И снова он ниже-ниже всех.