Lux in tenebris

Просыпается Винчестер все еще с радостным осознанием того, что смог переиграть неизменный до сих пор финал собственного кошмара. Однако действительность быстро приводит его в чувство: здесь он не может изменить уже ничего. В номере еще царят серые предрассветные сумерки, но в этом городке сегодня делать уже нечего, так что чем быстрее он уедет, тем лучше. Охотник заставляет себя подняться и идет в ванную, вздрагивая от предутренней прохлады. Уже одевшись, он слышит шорох, так похожий на шум ангельских крыльев, что на минуту хочется поверить в невозможное. Дин закрывает глаза и заставляет себя не оборачиваться, не демонстрировать даже себе самому глупую надежду, на мгновение вспыхнувшую в душе. — Дин? — низкий, такой знакомый голос. Голос, который он узнал бы из миллиона других. Поворачиваясь и открывая глаза, Винчестер практически уверен, что, видимо, дошел уже до стадии галлюциноза. И правда: его галлюцинация стоит прямо перед ним, в неизменном костюме и плаще. Только у галлюцинации, по мнению Дина, должен быть более уверенный вид. А его ангел растерян, словно человек, только что проснувшийся совсем не там, где засыпал накануне. Он смотрит на охотника, не отрываясь, как и всегда, глаза в глаза. — Дин, я… я не понимаю, как здесь оказался. Только что ты… — говорит галлюцинация, запинаясь на последних словах и совсем по-человечески прижимая руку к сердцу, будто все еще чувствуя в нем острие Первого клинка. И Дин наверняка будет потом выговаривать сам себе за излишнюю доверчивость, но он не может не проверить телесность галлюцинации, ведь а вдруг… В два шага преодолевая расстояние до гостя, Винчестер осторожно, словно боясь развеять призрак, дотрагивается до его плеча. Плечо твердое и вполне реальное. Пальцы охотника ощущают грубоватую ткань плаща. В следующее мгновение Дин уже обнимает своего ангела, прижимая как можно ближе, проводя ладонями по плечам и спине, судорожно комкая плащ, убеждаясь снова и снова, что это — реальность. — Кас, — вырывается отрывисто и хрипло, и это все, что Винчестер может произнести в эту минуту, сколько бы молитв, просьб и извинений он ни составлял во время своих ночных посткошмарных бодрствований. Дин вдыхает знакомый запах дождя и озона, плавясь в тепле крепкого ответного объятия, такого необходимого, но казавшегося абсолютно недосягаемой роскошью всего пару минут назад. — Кас, — повторяет охотник через какое-то время, отстраняясь и отступая на шаг, чтобы взглянуть в лицо ангелу. — Прости меня. Понимаю, что такое нельзя простить, и сам себе я не прощу, но я… я не могу не попросить тебя: прости. И я буду повторять это во всех своих молитвах, пусть сотни или тысячи раз, даже если ты никогда больше ни на одну не отзовешься. Не потому, что я считаю, что заслуживаю твоего прощения, а потому, что это нужно мне — просить его. Дин пытается отыскать в глазах Кастиэля ответ на свою безумную просьбу, прежде чем тот его озвучит. Подспудно охотник ожидает закономерного и вполне понятного отказа, несмотря на взаимно дружеское приветствие. Но ведь на то он и Винчестер, чтобы ничто не происходило в его жизни легко и гладко. В то же время Дин понимает, что главное, на самом деле, то, что Кас жив, снова здесь, в этом чертовом мире, а значит, ничто не окончательно, что бы прямо сейчас он ни сказал. В синих глазах напротив можно увидеть упрямую уверенность в своей правоте и даже отблески гнева, но никак не прощение. Растерянный ангелочек, который появился в мотельном номере совсем недавно, преобразился в воина, готового защищать то, во что верит. И это настолько точно отражает натуру Кастиэля, что Дину хочется улыбнуться, несмотря на перспективу хорошей головомойки. — Дин, я не могу тебя простить, — Винчестер застревает на первой фразе, которая отзывается в сердце ноющей болью, несмотря на всю ожидаемость и справедливость, и не сразу понимает, что это не все, что говорит ему ангел. — Это не твоя вина. Метка порабощает человеческое сознание. И ты не можешь быть виноват в том, что ты — человек и подвержен ее влиянию. Я не могу простить, потому что прощать нечего. Кас протягивает руку, осторожно прикасаясь к лицу охотника, стирая подушечкой большого пальца слезу, предательского бегства которой Дин до этого и не замечал. Но сейчас он чувствует ее, чувствует прохладные пальцы Кастиэля на своей щеке — и чувствует собственное нестерпимое, до покалывания в кончиках пальцев, желание прикоснуться, снова ощутить реальность ангела в этом мире. Пальцы его правой руки, словно обретя самостоятельность, начинают неспешное путешествие от скулы Каса к подбородку, на шею до воротника рубашки, потом вверх и назад, где и зарываются в волосы на затылке. Дин какой-то частью сознания подмечает, что это наверняка выглядит абсолютно по-гейски, но ему, в общем-то, плевать, потому что чувствуется это осязательное исследование абсолютно необходимым. Видя в глазах Кастиэля отражение собственной неожиданно острой потребности ощущать, осязать, быть еще ближе, он одним движением притягивает к себе несопротивляющегося ангела и целует, сначала легко, едва прикасаясь, но уже через мгновение сминая губы, вторгаясь во влажную глубину чужого податливого рта и, дрожью во всем теле, ощущая не менее жаркий ответ.