Lux in tenebris

В городке, где произошли странные убийства, которые могли оказаться (или не оказаться) сатанинскими ритуалами, Винчестерам приходится задержаться. Местная полиция не имеет никаких более-менее конкретных теорий касательно того, что же произошло. Глядя на шерифа, Дин этому даже не удивляется. Напротив, он удивлен, как тот вообще еще в состоянии замечать пропажу людей в своем городе за тем количеством низкопробного пойла, какое доблестный страж порядка каждый вечер заливает себе в глотку. Осмотр предполагаемого места преступления и опрос свидетелей каких-либо полезных сведений тоже не дают. Пропавшие — все, как один, из не самых нужных городу членов общества: подросток-наркоман из неблагополучной семьи, местный дурачок-бомж и приезжая дамочка, пропавшая прямо из мотеля на следующий же день после приезда. Дата ее исчезновения точно известна только потому, что в тот же день она должна была съехать, и, возмущенный занятым сверх оплаченного времени номером, управляющий мотеля зашел в номер, чтобы потребовать выселения. Касательно двух других предполагаемых жертв точных дат назвать не может никто: ни вечно обдолбанная семейка парня, ни посетители самого популярного в городе бара, возле которого ошивался бродяга. Только кто же смотрит на отбросы, валяющиеся под ногами? Дина невероятно раздражает это с ходу кажущееся безнадежным дело, этот Богом забытый городок и его освиневшие до предела жители. Сэм с трудом удерживает его от битья морды шерифу, искренне не понимающему, почему федералам так интересно исчезновение троих людей, о которых можно сказать только одно: туда им и дорога. Тем более тела не найдены, так что, как говорится: нет тела — нет дела. — И мы защищаем это? — рычит старший Винчестер, яростно носясь по номеру. — Да жители этой дыры и на людей-то похожи так отдаленно, что я готов поверить в захват этого захолустья инопланетянами! — Люди разные, и ты это знаешь не хуже меня, — пытается проявить дипломатичность Сэм, хотя от сегодняшнего общения с возможными свидетелями и полицейскими его самого подташнивает. — Уверен, что и в этом городке большинство жителей — хорошие люди. — А стоят ли люди вообще того, что мы делаем? — Дин внезапно застывает на месте, отстраненно глядя куда-то в стену. — Возможно, они заслуживают всего, что с ними происходит? Может, потому Бог больше и не вмешивается в происходящее на земле? Просто потому, что ему противно. Сэм пораженно смотрит на брата, не в силах поверить в то, что слышит. — Дин… ты же не серьезно это? Ты же всегда верил в то, что люди, какими бы они ни были, не заслуживают смерти от сверхъестественных тварей. И всегда видел в людях то, что стоило спасения. — Может, это потому, что я был идиотом, Сэмми? Наивным идеалистичным придурком. Знаешь, что я вижу сейчас? Грязь. Грязь и пустоту. Я больше не вижу того, что стоило бы защищать, и тех, кто заслуживал бы спасения. Старший Винчестер еще с минуту потерянно сверлит взглядом стену, словно надеясь найти там ответы на свои вопросы, потом резко срывается с места и со словами «Я — в бар» вылетает из номера, оставляя своего брата растерянно смотреть ему вслед. Вопреки сложившейся в последнее время привычке, Дин намеревается напиться прямо в баре, и его не особо беспокоит возможный срыв, грозящий вылиться в очередную бойню. Он ничуть не соврал брату: он действительно не видит смысла спасать от кого-либо или чего-либо людей, населяющих эту дыру на задворках цивилизации. И вообще с трудом может вспомнить, почему раньше ему казалось необходимым кого-то от чего-то там спасти. Где-то на границе сознания еще есть понимание, что такое отношение нехарактерно для него прежнего, но этого понимания все меньше. Охотник еще понимает, что это — результат влияния метки, но… Он устал. Он просто смертельно устал бороться. Зачем? Ради чего? Ради кого? Ради людей, которые и на людей-то смахивают не особо и плевать хотели и на собственную жизнь, и на жизни окружающих, хоть близких, хоть — не очень? Ради брата, который, Дин уверен, сможет, погоревав немного, жить нормальной жизнью, которую всегда так хотел и которой точно заслуживает намного больше, нежели этого бесконечного хождения по кругу: от потери к потере, от кризиса к кризису, от битвы к битве? Ради ангела, который сейчас, будучи при своей силе и благодати, мог бы вернуться домой, на небеса, если бы не был привязан своими непонятными представлениями о дружбе, долге и еще Бог знает о чём к человеку, душу которого когда-то вытащил из Ада? По всем раскладам получается, что именно он, Дин Винчестер, тянет всех на дно, как кусок цемента, сковавший ноги. В баре он берет сразу целую бутылку, усаживаясь за самый дальний столик в темном углу. Глядя на дешевый виски, охотник не совсем понимает, зачем, собственно, пьет. Веселее и легче ему точно не будет. Отрубиться? Для этого понадобится выпить очень много, и вряд ли бармен столько продаст, если не совсем тупой, конечно. Так зачем? Разве что в честь привычки, чего-то оставшегося еще от прежней жизни. Зря он вообще вывалил на Сэма свои мысли — надо было сразу идти сюда, к самому понимающему другу в мире. Дин издевательски ухмыляется бутылке и салютует полным стаканом: сейчас это — единственный доступный для него собеседник. Впрочем, еще один молчаливый сопровождающий у него все же есть, хоть Дин об этом и не догадывается: напротив сидит Кастиэль, спешно вызванный Сэмом и невидимым проследовавший за охотником. Видя состояние своего человека и учитывая появившееся за последние пару дней отчуждение между ними, ангел предпочитает не выдавать своего присутствия без крайней надобности. Да и чем бы он мог помочь? Посочувствовать? Как будто охотнику нужно его сочувствие! Дать возможность выговориться? Вспоминая, как Дин пытался его избегать, Кас совсем не уверен, что тот счел бы его подходящим собеседником. Что возвращает к мысли, которую ангел прокручивает уже не один раз: зря он озвучил свои чувства, зря позволил себе их проявить. Дин закрылся, ушел в свою скорлупу, и, кто знает, существует ли еще для него хотя бы их дружба? Касу остается радоваться хотя бы тому, что ему хватило ума усыпить старшего Винчестера в ту ночь, когда, проснувшись после кошмара, Дин, казалось, напрочь забыл обо всех своих правилах и был готов на все. Но в глазах охотника в тот момент не было и проблеска разума. Это было бы насилием. Пусть не физическим, но моральным. Кас с ужасом представляет себе реакцию пришедшего в себя Дина, да и собственный стыд и чувство вины, если бы не сумел вовремя понять и остановиться. Хотя на мгновение при мысли о том, какой могла бы быть та ночь, по телу прокатывается сладкая истома. Если бы только действия охотника были осознанным отражением его реальных чувств… Ангел с сожалением смотрит на человека, уже приканчивающего бутылку. Такой близкий, родной, любимый — и такой недосягаемый. Всегда. Глупо было даже думать, что что-то может измениться. Его дело — хранить этого человека, даже если ему этого никто не поручал. Но и с этим он не справился. Именно поэтому сейчас охотник здесь, следит из своего угла за снующими по бару людьми, как хищник из засады. Кастиэля пугает его взгляд. А после рассказа Сэма о мыслях, посещающих сейчас его брата, — вдвойне. Дин на грани, и уже давно. Сколько еще он продержится? Пока его трусливый ангел решается рискнуть? Охотник заказывает вторую бутылку. Его глаза затуманиваются и движения становятся менее четкими. Глядя на сломленного человека, устало сгорбившегося над стаканом виски, Кас понимает, что рисковать-таки придется. Потому что другого выхода действительно не осталось. А даже если он и есть, то Дин просто может не дотянуть до того момента, когда они его найдут. Во всяком случае, не дотянуть самим собой. Винчестер сам подтверждает его выводы. — Сколько еще? Сколько еще это будет продолжаться? — выпытывает он у стоящего перед ним стакана. И с горечью пьяно смеется над самим собой, обхватывая голову руками. Что привлекает внимание лишенной даже отблеска интеллекта на лице туши за соседним столиком. — Эй, тут, похоже, затесался сбежавший из психушки! — радостно возвещает своим бегемотоподобным собутыльникам туша, скаля кариозные зубы через заросли клочковатой бороды. — Ребята, давайте поможем бедолаге вернуться в родной дурдом. А то он у стакана помощи просит. Соседний стол взрывается пьяным гоготом, должным, видимо, изобразить смех. Охотник окидывает собравшуюся там компанию тяжелым взглядом. Трезвым (и умным) людям этот взгляд сказал бы многое, в частности и то, что им следует бежать как можно быстрее в мизерной надежде спастись. Но четыре гогочущих тела уж никак нельзя отнести к трезвым, да и к умным, если говорить по совести. А Дин бы еще добавил, что и к людям их можно отнести тоже лишь с большими сомнениями. Где-то внутри костром, в который плеснули бензина, вспыхивает злость. В голове проскальзывает мысль, что вот сейчас, возможно, и закончатся, наконец, его метания. Винчестер одним плавным движением, никак не свидетельствующим о количестве выпитого, выскальзывает из-за стола. В руке в мгновение ока оказывается немаленький охотничий нож. В глазах пьянчуг мелькает подобие страха, однако нехитрая математика подсказывает им, что четверо все-таки больше одного, поэтому, пыхтя и пихаясь, они неуклюже пытаются вылезти в проход между столами. И один за другим валятся обратно. Дин пытается отшатнуться от Кастиэля, сбросившего невидимость и усыпившего незадачливых любителей пьяных драк, но не успевает. Через мгновение охотник уже обозревает пустой, явно не их с Сэмом, номер, в который перенес его ангел. Сам пернатый обнаруживается здесь же. Он примирительно поднимает руки и отступает на несколько шагов от все еще взбешенного Винчестера. — Что за херня, Кас! — требовательно вопит тот. — Ты что, следил за мной?! Заделался моей мамочкой?! — Меня Сэм позвал. — Да мне посрать, о чем он тебе там плакался! Меня ты спросить не хотел, прежде чем превращаться в моего невидимого надзирателя?! А если бы я шлюху себе снять захотел, что, тоже потащился бы за мной, извращенец хренов?! Дин, подойдя ближе, выплевывает слова прямо в лицо ангелу. Кас мимоходом радуется, что догадался выбрать самый отдаленный пустой номер во всем мотеле, иначе охотник уже перебудил бы кучу народу своими криками. Но последние слова врываются в мозг, стирая все другие мысли. Лицо ангела темнеет. Дин, замечая реакцию и словно добившись того, чего хотел, внезапно успокаивается и переходит на вкрадчивый издевательский полушепот: — Что, не удалось самому добраться до моей задницы, так ты решил подглядыванием заняться? Что там говорят ангельские правила по этому поводу? Ах да, тебе же давно плевать на правила. И сколько раз ты за мной наблюдал? Понравилось? — Винчестер подходит вплотную и последнее слово выдыхает прямо в губы Кастиэлю. Ангела захлестывает злость. Да как только Дин мог подумать?.. Где-то скребется здравая мысль о том, что в человеке бурлит так и не нашедшая выхода злость, подогреваемая градусами алкоголя, и вряд ли стоит сейчас слушать его слова. Но обида и возмущение погребают ее под собой. В следующую секунду охотник уже слабо трепыхается возле стены, к которой его прижимает разъяренный ангел. — Только то, что я за тобой наблюдал сегодня, помогло мне не дать тебе совершить убийство, Дин, — начинает Кас, шипя не хуже рассерженной кошки. — Но я никогда… — внезапно он замолкает и, прищурившись, пристально всматривается в глаза человека: под наносной злостью там плещется океан усталости и безысходности. Это глаза больного зверя, который, теряя разум от долгой агонии, может укусить даже хозяина. — Дин… — Вот не надо на меня смотреть, как на младенца, умирающего в корчах! — снова заводится Винчестер; он легко стряхивает руки ангела, растерявшего весь свой запал, и сам хватает его за отвороты плаща, не позволяя отодвинуться. — Знаешь, как меня достали ваши с Сэмом взгляды? Ваше сочувствие? Ваши перешептывания за моей спиной и то, как вы пытаетесь сделать вид, что говорили не обо мне? Не о том, что все становится хуже и хуже, и сделать ничего нельзя! И как меня достало собственное бессилие… — Чего ты хочешь, Дин? Чего ты хочешь от меня? Простой вопрос, заданный спокойным тоном, отрезвляет охотника. Злость и раздражение отступают. Чего он хочет? Помощи? Поддержки? Понимания? Не то. Присутствия? Он какое-то время с удивлением смотрит на Каса, которого сам же держит совсем близко, настолько близко, что чувствует его дыхание на своих губах. И от этого дыхания, от внезапного осознания этой близости по позвоночнику пробегает дрожь, знакомая дрожь возбуждения, растекаясь жаром по всему телу. Это словно перемыкает какой-то тумблер в голове: сейчас Дин, как никогда, ясно понимает, чего же он действительно хочет от своего ангела. — Тебя, — выдыхает он, прежде чем впиться в чуть приоткрытый рот Кастиэля жадным, требовательным поцелуем. От неожиданности Кас замирает, но уже через мгновение отвечает с такой же голодной жадностью. Их поцелуй — это утоление жажды после бесконечного, казалось бы, блуждания по пустыне. Когда пьешь, захлебываешься и пьянеешь, с одной лишь мыслью: «Еще!» Плащ и пиджак Кастиэля как-то незаметно оказываются на полу, туда же следует и куртка охотника. На рубашке ангела оказываются возмутительно мелкие пуговицы и узкие петельки. Теряя терпение, Дин просто резко дергает ткань в разные стороны, обрывая пуговицы, и его рукам и губам, наконец-то, открывается доступ к теплой гладкой коже, едва уловимо пахнущей грозой. Охотник выпускает из сознания их продвижение в сторону кровати, но внезапным ярким контрастом чувствует холод покрывала разгоряченной кожей обнаженной спины. Кас нависает над ним, всматриваясь в затуманенные страстью зеленые глаза. — Только попробуй усыпить, — хрипло выдыхает Дин. — Ты пьян, Дин. Завтра ты можешь пожалеть об этом. — Пьян. Но не настолько, чтобы не соображать. А еще я пока жив. Именно я, а не то, что от меня останется, когда эта чертова метка со мной справится. Последнее, чего хочет сейчас Винчестер — это вести долгие разговоры. Он переворачивается, подминая Кастиэля под себя, и легко двигает бедрами, задевая чужой стояк своим. От этого слабого прикосновения Кас не может удержать полустон-полувсхлип, который Дин ловит губами в коротком поцелуе. Он опускает руку к члену Каса, слегка сдавливая его через ткань, с удовольствием всматриваясь в удивленное лицо ангела: ясную синеву глаз почти поглощают расширившиеся зрачки, из припухших от яростных поцелуев губ вырывается тяжелое дыхание и одно слово: «Дин…», так низко и хрипло, что у охотника темнеет в глазах от резкого всплеска возбуждения. С низким рыком он припадает жесткими поцелуями-укусами к шее Кастиэля, прокладывая влажную дорожку вниз, прикусывая и зализывая сначала один сосок, потом второй, чувствуя, как ангел выгибается всем телом ему навстречу, как блуждающие по его обнаженной спине руки сжимаются чуть сильнее, пытаясь прижать еще ближе. Кас все смелее двигает бедрами навстречу руке Дина, которой тот все так же легко, дразняще поглаживает его член, хорошо чувствующийся через тонкую ткань брюк. Не выдержав, Кас тянется к своему ремню, но охотник перехватывает его руку и сам расстегивает ремень и ширинку, резко сдергивая брюки вместе с бельем. Приходится отвлечься и на свои джинсы, неприятно жмущие сейчас в паху. Неторопливо склоняясь к Касу, дразняще прикасаясь кончиком языка к горячей коже его живота и по миллиметру спускаясь ниже короткими поцелуями, Дин неотрывно смотрит ему в глаза. Во взгляде ангела сейчас нет ничего ангельского — он полон темного человеческого желания: обладать и отдавать, сливаясь в одно целое. Такое же неудержимое желание, скорее даже потребность, переполняет Винчестера. Он на пробу проводит языком по члену Каса от основания до уздечки, оглаживает и подразнивает короткими прикосновениями головку. Где-то на периферии сознания мелькает паническая мысль вроде: «Ты действительно собираешься это сделать?!», которую тут же смывает зашкаливающее возбуждение от внезапной дозволенности запретного. Концентрирующееся внизу живота предвкушение, как будто это его самого сейчас будут ублажать, подтверждает, что таки да: и собирается, и сделает. Дин обхватывает головку губами и начинает неторопливые движения вниз-вверх, помогая себе рукой; с непривычки получается неглубоко, но и это вырывает у Каса низкие гортанные стоны. Не доверяя собственному самоконтролю, ангел предпочитает судорожно комкать руками покрывало, не касаясь человека. Крепкая ткань жалобно трещит, легко расходясь прорехами, когда охотник берет особенно глубоко. Дин прерывается, чтобы смочить слюной свои пальцы — ни смазки, ни чего-либо подходящего в пустом номере, естественно, нет — и аккуратно погружает первый палец, стараясь при этом заглатывать поглубже, отвлекая Каса от неизбежных болезненных ощущений. И, судя по продолжающимся стонам удовольствия, ему это удается. Охотник довольно быстро добавляет второй, а затем и третий палец, чувствуя, как уже болезненно пульсирует собственный член, настойчиво требуя разрядки. Когда Дин заменяет пальцы своим членом, начиная медленное осторожное проникновение, Кас распахивает затуманенные наслаждением глаза. Охотник замирает на мгновение, выискивая в его взгляде признаки боли, ведь сила и способность быстро исцеляться не означают еще и нечувствительности. Но Кас лишь шумно выдыхает и притягивает Дина к себе для глубокого нежного поцелуя, одновременно решительно подаваясь навстречу, пропуская его в себя полностью. И теперь уже Винчестер не может сдержать стона от ощущения потрясающей горячей узости вокруг своего члена. В глазах темнеет от дикого желания бездумно, жестко вбиваться в податливое тело под собой, забыв обо всем. Понимая, что долго ему не продержаться, Дин чуть отстраняется, чтобы обхватить рукой член ангела, согласуя ритм со своими толчками. Которые становятся все сильнее и жестче, хотя он сдерживается, как может. Но о какой сдержанности может идти речь, когда получаешь то, чего так давно и безнадежно желал? Когда мозг плавится от удовольствия, и на любимом лице напротив ты видишь отражение своего наслаждения и своего желания: быть еще ближе, еще глубже, присвоить — и отдаться полностью, слиться в одно… Их обоих не хватает надолго. Приближаясь к разрядке, Кас полностью теряется в своих ощущениях: его пальцы болезненно впиваются в спину человека, стоны почти сливаются в один прерывистый низкий рык, глаза выглядят провалами в бездну чувственного марева. Но он упорно, не отрываясь, смотрит на своего человека, словно отчаянно нуждаясь в этом — видеть сейчас его лицо. Дина это заводит еще больше: такой открытый, утративший всю свою привычную сдержанность ангел; его отчаянный, нуждающийся взгляд; то, как на пике удовольствия он изумленно расширяет глаза и открывает рот в беззвучном крике, резким движением выгибаясь навстречу и до предела вдавливая в себя тело охотника. Чувствуя чужую сперму, толчками выплескивающуюся на руку, и пульсацию мышц, сжимающихся вокруг его члена, Дин, наконец, отпускает себя, срываясь на бешеный темп и жадно, по-звериному впиваясь поцелуем-укусом в доверчиво открытую шею ангела. Через считанные минуты его самого накрывает долгий оргазм, выбрасывая из реальности. Более-менее придя в себя, Дин способен только сдвинуться и лечь рядом, освобождая Каса от своего веса. Думать, двигаться, говорить — ничего не хочется. Внутри разлиты невозможная легкость и непривычное тепло, и это состояние так хочется удержать как можно дольше… Ангел поворачивается на бок, внимательно глядя на человека. Винчестер не отводит взгляд. Он всегда тонул в этих синих глазах, кажущихся совсем темными в полумраке, и сейчас совсем не хочет выплывать. Там тонут и его страхи, сомнения, одиночество, оставляя вместо себя щемящее тревожное чувство, которому он боится давать название. Зачем нужны слова? Словами можно сказать немногое, взглядом же — все… Позже, когда Дин уже начинает засыпать, Кас, легко прикасаясь к его щеке и вырывая из дремы, говорит: — Оденься, я перенесу тебя в ваш номер. Как ни тяжело заставить себя двигаться, когда так хочется прямо из сладкой неги соскользнуть в сон, но охотник соглашается с разумностью предложенного. Это среди ночи свободный номер, скорее всего, останется пустым, а вот с самого утра тут вполне могут появиться постояльцы. Оказавшись в своем номере, Дин тут же заваливается на кровать. Сэм мирно храпит на соседней постели. Уже проваливаясь в сон, Дин украдкой бросает взгляд на окно: на фоне светлого проема виднеется четкий силуэт ангела, привычно берегущего сон своего человека.