Lux in tenebris

— Дин, очнись! Дин! Настойчивый голос ввинчивается в мозг, вынуждая открыть глаза. Первое, что видит Винчестер, это лицо Каса, склонившегося над ним. — Дин! — вновь обеспокоенно зовет ангел, осторожно похлопывая его по щеке. — Все, все! Я здесь, — вяло отмахивается охотник, пытаясь осмотреться. Обстановка и предметы вокруг подернуты дымкой и «плывут», будто постоянно сомневаясь в правильности собственных очертаний. — Что за черт?! — Не беспокойся, сейчас все настроится, — успокаивает Кас, садясь прямо на пол рядом с лежащим там же Дином. Дин помнит, как сказал «да», помнит приближающийся яркий свет и — все, обрыв. — Что случилось? Ничего не вышло? Где мы?! — садясь, он продолжает осматривать комнату, которая вскоре действительно окончательно определяется с обстановкой, так что, озвучивая последний вопрос, он уже знает на него ответ. — Это же наш старый дом. Мы что, в раю? Но как?.. То есть что я здесь делаю? — Успокойся, Дин. Все в порядке. Пока, во всяком случае. Мы не в раю. Мы там, где и должны были оказаться — в твоем сознании. — Что за херня, Кас! Каким образом тут могу быть я и какого… это все похоже на мой дом?! — Ты и должен быть здесь. Вселение ангела оглушает человека и выключает его сознание. Я привел тебя в чувство, так как без тебя я просто ничего не найду. Что же касается того, почему ты видишь себя в доме твоих родителей, то я просто подтолкнул твое сознание к формированию какого-нибудь подходящего образа для проекции, а ты уже сам выбрал, чем именно это будет. — Так, теперь я понимаю еще меньше. Кстати, я вроде как чувствую свое тело, а не парю в виде невесомого облачка. Да и ты тоже. Это как объяснишь? — Ты видишь привычные образы потому, что это твое сознание, и ты решаешь, что и как будет выглядеть. Не беспокойся, все происходит так, как и должно быть, — настойчиво говорит Кастиэль, вставая и протягивая ему руку. — Думаю, можно приступать к поискам. В процессе ты поймешь больше. Откровенно сомневаясь насчет последнего утверждения, Дин все же поднимается и выходит следом за ангелом из кухни, в которой очнулся. Короткий коридор ведет в гостиную, однако за дверью, вопреки ожиданиям, обнаруживается новый коридор, узкий и длинный, теряющийся где-то в тусклом освещении. По обеим сторонам идут двери, почти все закрытые, кроме нескольких. — А что хоть искать? Как должно выглядеть нужное место или предмет, или чем там это должно быть? — запоздало интересуется Винчестер. Впрочем, отсутствие предварительного интереса вполне можно оправдать тем, что ему как-то совсем не приходило в голову, что придется участвовать в поисковой экспедиции в собственное сознание. — Не думаю, что метка обнаружится так быстро, здесь слишком светло, — не совсем понятно объясняет Кас и тут же, противореча самому себе, открывает ближайшую дверь, заглядывая внутрь. — Но проверить нужно все, — говорит он в ответ на непонимающий взгляд охотника. — Скорее всего, мы найдем искомое в самой темной и неприятной части дома, в подвале, например. Куда бы ты положил то, что тебе совершенно не хочется видеть, но и выбросить ты это не можешь, в настоящем доме? — В самый дальний и темный угол подвала, — на автомате отвечает Дин, заглядывая через плечо ангела в открытую дверь. Ничего необычного за ней нет, если не считать того, что там расположена кухня, которая осталась позади согласно планировке родительского дома и элементарной логике. За столом сидит семья, празднующая детский день рождения, судя по маленькому торту с тремя свечами. Дин видит самого себя, трехлетнего, радостно задувающего свечи с помощью матери, видит отца, произносящего тост. Сэм еще не родился. Счастливое событие, которое в реальности он помнит довольно смутно, здесь выглядит ярким, четким и живым. Воспоминание довольно короткое, минут пять, не больше, потом все подергивается легкой дымкой, словно стираясь, и начинается сначала. — Это память твоей души, Дин, она сильнее обычной, — мягко говорит Кас, с неподдельным участием глядя на растерянное лицо человека и без труда угадывая причины его смятения. — Идем. Коридор кажется бесконечным, дверей великое множество, и за каждой из них скрывается выхваченный кусочек его жизни, иногда счастливой, иногда — совсем наоборот. Любой достаточно важный момент, сопровождающийся сильными эмоциями, можно найти за какой-нибудь из этих дверей, запечатленный во всех деталях, далеко не все из которых он смог бы вспомнить в реальности. Но, оказывается, в его душе все это отпечаталось, въелось и вросло, копясь и складываясь, как огромная многоцветная мозаика. Наткнувшись на воспоминание Дина о близости с девушкой (о первом сексе, на самом деле), Кастиэль теряет свою невозмутимость и, явно смущаясь, предлагает: — Думаю, нам стоит идти сразу в подвал. Мы всегда сможем вернуться, если вдруг не обнаружим нужного там. — Как скажешь, — с облегчением соглашается Дин, подозревая, что где-то в последних комнатах этого длинного коридора ангел вполне может обнаружить совсем свежее воспоминание, в котором и сам будет присутствовать. И это совсем не то, на что бы хотелось смотреть охотнику в его компании. Спустя огромное количество дверей коридор все же заканчивается. Кас пропускает Винчестера вперед, позволяя ему самому открыть противно скрипящую тяжелую дверь, за которой обнаруживается лестница в подвал. Снизу тянет промозглым холодом. Спускаться совсем не хочется, но зачем иначе они здесь? Уже на середине длинной лестницы становятся слышны редкие стоны и крики. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, какие именно моменты они там увидят. Внизу оказывается еще один коридор с дверями по обеим сторонам, однако, в отличие от тех, что были наверху, все они железные с маленькими зарешеченными окошками в каждой. Что бы ни хранилось здесь, явственно прослеживается желание не позволить этому чему-то вырваться наружу. Заглянув в несколько ближайших скорее камер, чем комнат, Дин понимает, что не ошибся в содержании этих воспоминаний: здесь все то, что он отчаянно хотел бы забыть навсегда. Под высоким потолком, теряющимся в сумраке, копятся полные боли стоны, а из одной из самых дальних камер периодически доносится совсем уж нечеловеческий вой. К середине коридора Винчестера уже откровенно трясет, но он продолжает упорно заглядывать в каждое окошко. Все те случаи, когда он не успел, не спас, облажался — все здесь. Здесь же и некоторые адские моменты, пока только с его участием в качестве жертвы. Кас, бледный и сосредоточенный, ограничивается короткими взглядами, только чтобы убедиться, что искомого в камере нет, и время от времени обеспокоенно оглядывается на охотника. Возле одной из дверей Дин задерживается дольше обычного, что ангел замечает, только уже отойдя на приличное расстояние. — Дин! Не получив никакой реакции на оклик, Кас возвращается. — Этого не было! То есть было, но не так! — бурно возмущается человек, не отводя растерянного взгляда от происходящего в камере. Мельком посмотрев туда же, ангел замечает только, что воспоминание это с участием Сэма. Хорошо хоть не ад! Впрочем, ад иногда может быть понятнее обычной жизни. — Дин, послушай, — Кас решительно разворачивает охотника, прижимая спиной к двери камеры и ловя его взгляд своим. — Не все, что ты здесь увидишь, обязательно происходило именно так. Иногда ты можешь видеть то, чего просто не помнишь. А иногда… Это все же память души, и ты можешь увидеть те порывы своей души, которые в реальности подавил. — Что за бред ты несешь, Кас? Как можно помнить то, чего не было? — Если ты всей душой хотел, к примеру, обидеть человека, сделать что-то дурное, ужасное, но сдержался, на душе останется след этого желания. Твоя душа может запомнить именно это, а не то, что было в действительности. — И от этого мне должно было стать легче?! Да мне в десять раз гаже! — Дин, что бы там ни произошло, — ангел указал на дверь за спиной охотника, — ты должен помнить только то, что сделал на самом деле. Да, желание отпечаталось на твоей душе, но важно лишь то, что в итоге ты его переборол. Ты человек, Дин, и ты можешь заблуждаться и ошибаться, и не можешь всегда и во всем контролировать себя, вплоть до мыслей и желаний. — Конечно! Потому что люди — слабые никчемные существа, которых, помнится, некоторые твои братья называли безволосыми обезьянами, — злобно бурчит охотник, тем не менее успокаиваясь. — Нет, не поэтому. А потому, что вы — слишком сложные и неоднозначные, — отбривает Кас, решительно двигаясь дальше. Но уже возле одной из ближайших дверей он сам замирает так внезапно, что не ожидающий этого Дин налетает на него со всего маху. Ангел не сдвигается даже на миллиметр, а вот человеку кажется, что он столкнулся с бетонной стеной, несмотря на то что у них сейчас, вроде бы, и тел-то быть не должно. Потирая плечо, Винчестер заглядывает в окошко, чтобы узнать, что же так заморозило его невозмутимого спутника. Картина, безусловно, безобразная — сам Дин на коленях перед ангелом, избивающим его, в декорациях пыльного склепа, — однако не настолько уж она неожиданная, чтобы вызвать такую реакцию. Так думает Дин, хорошо помнящий все произошедшее тогда, ровно до тех пор, пока не слышит, как он сам, там, за дверью говорит, с трудом проталкивая слова через разбитые губы: — Мы — семья. Ты нужен нам. Ты нужен мне. Я люблю тебя. Лицо мгновенно словно обваривает кипятком. Он точно не произносил ничего подобного. Но, как доходчиво объяснил ему Кастиэль буквально пару минут назад, его душа может помнить и успешно подавленные в реальности порывы. Кас с тщательно бесстрастным лицом уже направляется к следующей камере. Дин неохотно следует за ним, не представляя, что можно было бы сказать или сделать, и надеясь только на то, что больше подобных сцен не будет. Однако надеждам его не суждено сбыться, так как через соседнее окошко он видит блеклые краски чистилища, Бенни на заднем фоне и себя, обнимающего, а потом и целующего своего ангела, перемежая поцелуи отчаянным шепотом: «Люблю. Не отпущу. Лучше быть с тобой здесь, чем вернуться, но без тебя». И это тоже не последнее воспоминание. После десятка вполне реальных моментов, объединенных одним и тем же признанием, которого он никогда не произносил на самом деле, но которое снова и снова звучит в памяти его души, как заевшая пластинка, Дин смиряется с неизбежным и считает, что ничто больше в этой кладовке воспоминаний не сможет его поразить. Тем более что Кас упорно делает вид, будто ничего не видит и не слышит. Что позволяет и Винчестеру вести себя так же. Во всяком случае, сохранять внешнее спокойствие, поскольку мысли и эмоции его от спокойствия точно далеки. Конечно, он мог бы попытаться все отрицать, мог бы убеждать себя в том, что Кас ошибся, утверждая, что здесь запечатлены сильнейшие душевные порывы, которые в реальности человек может подавлять, но… каждое признание отдается в нем ощущением абсолютной правдивости и правильности. Он слышит себя со стороны — и он верит себе, тому себе, который произносит то, что ему на самом деле не хватило духу не то, что сказать, но даже осознать до конца. Каждое слово проходит током по нервам, оседая где-то возле сердца, капля за каплей складываясь в теплый комок, который почему-то представляется Дину разрастающимся сияющим шаром, грозящим со временем поглотить его всего, без остатка. Как вообще это нечто огромное внутри можно было не замечать? Заглянув в следующее окошко, Кас мгновенно отворачивается, пряча глаза, так что Винчестер уже примерно догадывается, что именно там увидит. Беглый взгляд внутрь подтверждает его догадку: это воспоминание об их совместной позапрошлой ночи. Правда, он скорее ожидал бы увидеть этот и предыдущие моменты где-то наверху, чем в этом промозглом полутемном подвале, полном пыли и безнадежности. — Почему это здесь? — едва слышно спрашивает охотник, ни к кому, в сущности, не обращаясь. Кас стоит спиной к нему, опустив голову и не двигаясь. Однако он слышит вопрос и глухо отвечает: — Ты очень сильно этого стыдишься и все бы отдал, чтобы забыть. В голосе ангела Дину слышится горечь и упрек. Этот упрек, да еще то, как быстро и решительно Кас отворачивался от всех его признаний, прозвучавших здесь, отгораживаясь каменной стеной своей невозмутимости, раздувают уже давно тлеющий стыд за собственную слабость, превращая его в раздражение и злость. — Кажется, это как раз тебе невыносимо все это слышать и видеть. Что, великолепный ангел стыдится того, что позволил себе испачкаться в земной грязи? Что позволил безволосой мартышке замарать себя человеческими чувствами и прикосновениями? — злобно шипит Винчестер. Кастиэль резко поворачивается, неверяще глядя на взбешенного человека. — Я стыжусь?.. Дин, я не слушал, потому что ты не хотел, чтобы я это слышал. Я не смотрел, потому что ты стыдишься всего, связывающего нас, настолько, что закрыл все это за самыми крепкими решетками в самых дальних уголках души, наравне с воспоминаниями о пребывании в аду. Это достаточно ясно говорит о твоем отношении, — горько кривится Кас, опуская наполненные болью глаза. — Кас, я… Ангел кончиками пальцев прикасается к его губам, прерывая неуклюжую попытку оправдаться. — Не надо, Дин. Я все понимаю и не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя виноватым. Я просто хочу, чтобы ты знал, что время, проведенное с тобой, и было моей жизнью. Потому что только рядом с тобой я чувствовал себя живым после долгих тысячелетий существования. Ты научил меня жить, ты заставил меня чувствовать. Более того, ты дал мне почувствовать себя счастливым, пусть и ненадолго. Я люблю тебя, Дин, и каждое мгновение, что мы провели вместе, я сохраню в своей памяти на все время своего существования, сколько бы его еще ни было. Это звучит торжественно и одновременно оглушающее искренне, так, что иррациональную злость тут же смывает волна радостного облегчения. Пожалуй, сильнее всего охотник сейчас жалеет о том, что они находятся в некоем полувоображаемом месте в его же собственном сознании и в не совсем понятном состоянии. А значит, чувствуя губами мягкие подушечки пальцев Каса, глядя в его невероятно синие глаза, светящиеся любовью и нежностью, чувствуя, как под влиянием слов ангела теплый шар возле сердца распускается светящимися лучами, пронизывающими все тело и стремящимися протянуться между ними двумя, связывая окончательно и намертво, Дин не может никакими действиями выразить то, что с ним творится. А с разговорами о чувствах у него всегда были проблемы. Ничего, пусть только они вернутся в свое нормальное состояние. Он найдет способы объяснить Касу реальное положение дел. — Идем, — зовет Кастиэль, продвигаясь дальше по коридору. Дин довольно ухмыляется, мысленно уже составляя план объяснений (в которых словам отводится крайне мало времени), и бросает последний взгляд в ближайшую камеру, прежде чем отойти. — Кас, — окликает он ангела, недоверчиво всматриваясь в темноту за дверью. — Что происходит? Только что там было воспоминание, а сейчас… Я ведь ничего не забыл, почему все исчезло? Ангел заглядывает в окошко, убеждаясь в том, что за ним действительно теперь просто пустая темная комната. — Ты переместил его. — Куда? — Тебе виднее. Кас идет дальше, никак не комментируя произошедшее. Дин следует за ним, давая себе обещание проверить свою идею по поводу перемещения на обратном пути. Близкое окончание коридора оказывается на самом деле поворотом, за которым следует еще более темный и мрачный отрезок. Ощущение темноты усиливают пленки черной плесени на стенах, полу и даже на потолке. Эти маслянисто поблескивающие жгуты вызывают безотчетную неприязнь, так что Дин старается на них не наступать. — Вот, наконец, и метка, — замечает Кас, заставляя Дина дернуться от неожиданности и начать оглядываться в поисках. — Вот эти черные потоки — это и есть распространяющаяся метка, во всяком случае ее отображение в твоем сознании, — добавляет он, видя непонимание охотника. После этих слов Винчестер испытывает еще меньше желания соприкасаться с черной гадостью, пусть даже только подошвами ботинок. Камеры здесь заполнены все худшими и худшими картинами из Ада, и с каждым шагом, с каждым взглядом, с каждым услышанным стоном все явственнее наваливается ощущение, будто он никогда и не выбирался из Ада, будто он все еще там, и вот сейчас откроет одну из дверей, войдет туда, разложит пыточные орудия и приступит к своему обычному делу… — Дин, этого больше нет, это только воспоминания, — говорит Кас, придерживая его за плечо. Всеми силами цепляясь за ощущение тепла его руки, за взгляд обеспокоенных глаз, за звучание глубокого низкого голоса, Дин с трудом выныривает из затягивающего наваждения. Они идут дальше, и охотнику приходится упорно подавлять нелепое, малодушное желание вцепиться в плечо ангела и не отпускать до самого окончания их похода, чтобы, имея постоянное подтверждение реальности своего спутника, избегнуть погружения в иллюзорный, но кажущийся таким настоящим, ад, воссозданный его собственным сознанием. Приближаясь к последней двери в коридоре, они знают, что найдут там, но не знают, какой вид примет их цель. На первый взгляд, в мутной темноте последней камеры нет ничего. Однако уже через мгновение там что-то шевелится, приближаясь к двери. Выходя на более освещенный участок, фигура оформляется в точную копию старшего Винчестера, но с черными демонскими глазами, приветствующую гостей издевательской кривой ухмылкой. В отличие от всех остальных участников живых картинок, этот словно имеет собственную волю, не являясь простым воспоминанием. Благо эта тварь хотя бы молчит. Все видимые поверхности в камере заполнены сплошными черными потоками, которые, кажется, тянутся прямо от ее единственного обитателя, исчезая в бесчисленных трещинах, неторопливо, но настойчиво разрушая каменный мешок. Кастиэль замирает перед дверью, обводя растерянным взглядом камеру за ней. — Что ж, похоже, тебе все-таки придется меня убить, — нарушает Дин затянувшееся молчание. — Пусть и в лице моего демонского двойника. — Дин, посмотри на стены и потолок. Посмотри на трещины. Метка не только здесь, она настолько распространилась… удивительно, что мы ничего не заметили наверху. Она пронизывает твою душу почти насквозь. — И что это значит, Кас? Что ты предлагаешь?! Ждать, пока она захватит всего меня?! Пока не останется ничего, кроме этого дьявольского клейма?! — Дин, я не уверен, что смогу сделать это, не причинив тебе вреда… — Плевать! Ты должен попробовать! — Винчестер грубо хватает ангела за плечо, разворачивая к себе лицом и просительно заглядывая в виноватые и несчастные синие глаза. — Ты должен, Кас! — с нажимом повторяет он. — Прошу. Хотя бы попробуй. Я не хочу быть таким, — добавляет охотник, указывая на все так же издевательски скалящегося двойника за решеткой. — Хорошо, — обреченно выдыхает Кастиэль после продолжительного молчания. — Открой дверь. И будь рядом, чтобы я видел, что с тобой происходит. — Она же наверняка заперта, как я ее открою без ключа? — Дин, здесь ты можешь открыть любую дверь, просто пожелав этого, — поясняет Кас, заставляя охотника недовольно поморщится по поводу собственной недогадливости: уж мог бы додуматься, что в собственной душе или же в ее проекции он сам всему хозяин. Винчестер решительно толкает дверь, пропуская своего спутника вперед и заходя следом. Двойник пятится, наконец-то прекратив пакостно ухмыляться. Дин хотел бы все видеть, поэтому пытается не закрывать глаза, даже когда фигура ангела начинает сиять слепящим светом разгорающейся благодати. Но ему все равно приходится отступить назад, прикрываясь рукой от прямого света. Когда двойника настигает направленная Касом сила благодати, по его собственному телу словно проходит электрический разряд, вышибая все мысли, кроме одной: нельзя ничем выдать, насколько ему паршиво. Кас не должен останавливаться! Охотник тяжело опирается на стену, наплевав на черные потеки на ней, и пытается заставить легкие вспомнить, как надо дышать. Ангел не приближается к черноглазой твари, но сила его благодати продолжает струиться из протянутой руки, впиваясь в темную фигуру, застывшую, как мушка в янтаре, с открытым в беззвучном крике ртом. По всему телу двойника ветвятся юркими змеями маленькие молнии, оплетая, удушая и прожигая несуществующую плоть. А Дину кажется, что эти молнии впиваются в него самого, проникая внутрь и разваливая на куски, которые ничто больше не сможет удержать вместе. По всему подвалу прокатывается волна ощутимой дрожи, будто камень чувствует такую же боль. Впрочем, учитывая, где именно они сейчас находятся… Он до крови закусывает губу, чтобы не закричать от разъедающей боли, но все же, как ни старается, не может удержать глухого стона. Кас бросает на него обеспокоенный взгляд через плечо. — Не останавливайся, — собрав все силы, выдавливает сквозь зубы охотник. Он сделает все для того, чтобы ангел довел дело до конца, даже если это будет конец и его существования. Вероятно, у него получается состряпать более-менее нормальное выражение лица, поскольку Кастиэль, мгновение поколебавшись, вновь сосредотачивается на превращении его двойника в пепел. Винчестер прислоняется затылком к ледяной стене, пытаясь не соскользнуть в провал небытия раньше времени. Интересно, можно ли потерять сознание, находясь в собственном сознании? Эта нелепая мысль неожиданно отвлекает от всепоглощающей, разрывающей на части боли. Темная фигура в глубине камеры уже больше похожа на головешку. Тянущиеся от нее черные жгуты один за другим усыхают и пылью осыпаются на пол. Вот только Дин сейчас и себя ощущает одним из этих отростков: высушенным изнутри, скукоженным и вот-вот рассыплющимся пыльной трухой. Чувства, мысли, желания, воспоминания — все блекнет, тускнеет и выцветает, истончаясь до прозрачности. Его душу, пораженную язвами, оставленными сорока годами в Аду, покрытую струпьями разочарований, потерь и неверия, и пронизанную жадными щупальцами каиновой печати, которые выжигает сейчас благодать ангела, нечему удерживать в целостности. Сил стоять больше нет, и он безвольно сползает на пол, почти безразлично констатируя, что все еще дышит, все еще чувствует бьющееся на последнем издыхании сердце и мягкий, теплый комок рядом с ним… Грустная усмешка проскальзывает по искривленным от боли губам: он так и не сказал Касу ничего из того, что должен был бы сказать, так и не дал понять, насколько ангел ошибался, считая, что им владеет только стыд и сожаление… Наконец, так и не позволил самому себе узнать, каково это, когда этот пульсирующий, будто живой, сгусток концентрированной любви и нежности, распространяясь и ветвясь по нервам согревающими ручейками, поглощает тебя без остатка. Охотник так ясно себе это представляет, что словно наяву чувствует этот растущий внутри теплый свет, растекающийся по всему телу, оживляющий почти разъединенные, иссушенные части души и связывающий их снова в единое целое, смывая разрывающую боль. И только насмешливо ухмыляясь по поводу собственного разыгравшегося воображения, да еще и обретшего несвойственную образность, Дин внезапно осознает, что действительно улыбается, а не корчится от страданий. Нет, боль не ушла полностью, зато исчезло ощущение, что это самого Винчестера разбирают на кусочки вместе с его двойником, олицетворяющим метку в его душе. Он глубоко вдыхает горький, пропитанный гарью воздух, чувствуя спиной холодный камень стены. Стены и пол перестают дрожать, возвращаясь к состоянию привычной устойчивой надежности. Кас снова оглядывается на охотника, оценивая его состояние, и, видимо, признав его удовлетворительным, отрывисто командует: — Закрой глаза! Упрямство требует поступить по-своему, досмотрев все до конца, но тут благодать ангела вспыхивает настолько ярко, что тело реагирует помимо его воли, рефлекторно смежив веки и утыкая голову в сгиб локтя. Снова накатывает волна разрушающей боли, вырывая сдавленный стон. Однако недавно обретенное понимание, что в нем все же есть что-то, дающее силы сопротивляться окончательному разрушению, что-то, что не позволит душе рассыпаться неуловимой пылью, помогает терпеть боль (к чему ему, в общем-то, не привыкать), не утопая в губительном страхе даже не умереть, а просто исчезнуть, окончательно и бесповоротно. Когда внезапно все прекращается, возникает мгновенное ощущение дезориентированности, как будто неожиданно исчезла стена, в которую он упирался, всеми силами пытаясь ее отодвинуть. — Дин! Как ты? — голос Кастиэля явственно дрожит от волнения, когда он падает на колени перед человеком, обхватывая ладонями его лицо и тревожно всматриваясь в повлажневшие зеленые глаза. — Не молчи! Ты в порядке? — Да здесь я, здесь, — едва слышным, хриплым шепотом отзывается охотник и, в свою очередь хватая ангела за отвороты плаща, с надеждой заглядывает в глаза. — Получилось? — Да. Дина накрывает оглушающее облегчение. Он пытается осознать, прочувствовать избавление от своего худшего кошмара, но не может почувствовать ничего, словно вялая весенняя муха, только что очнувшаяся от спячки, не осознающая еще толком ни себя, ни окружающий мир. Кас встает, помогая подняться и охотнику. — Кас, а эта… это… — пытается сформулировать вопрос Винчестер, обводя рукой коридор, по которому все еще тянутся черные жгуты, правда, изрядно усохшие и поблекшие. — Они исчезнут сами собой. Скорее всего, еще какое-то время ты будешь излишне раздражителен и вспыльчив, — отвечает Кастиэль на так и не заданный вопрос. — Мне пора, — добавляет он спокойно, протягивая руку ко лбу человека. — Эй! Я думал, нам сначала нужно будет выйти отсюда обратно! — уклоняется от его прикосновения Дин. — Зачем? Я погружу твое сознание в сон, а очнувшись, ты и так окажешься в привычном состоянии. — Уверен, что я не застряну тут, среди собственных воспоминаний, как какой-нибудь фрик? — Уверен. Ты не тот человек, который может потеряться в себе самом, — едва заметно улыбается Кастиэль и вновь тянется к охотнику. На этот раз Дин не сопротивляется. В конце концов, он доверился ангелу настолько, что позволил совершить прогулку в свое сознание. И только в последнюю минуту, когда Кас внезапно меняет свое первоначальное намерение и вместо формального прикосновения быстро притягивает охотника к себе, прикасаясь к его губам мимолетным поцелуем, он слышит: — Прощай, Дин.