МоноХром. Ржавчина

      Солнечный свет продрался через кровавую муть, резанул по глазам даже сквозь опущенные веки.       Мартин дернулся, отвернул в сторону лицо - или то, что от него еще пока осталось. В зеркало он не гляделся уже давно, но догадывался, что оно и к лучшему: физиономия его сейчас может порадовать лишь очень искушенного ценителя. Такого, чтобы одинаково ценил и Пикассо, и Клайва Баркера.       Он толком еще и не очухался, а голос, узнаваемый уже на подсознательном уровне, что-то бормотал на фоне тяжелого гула в ушах. Кажется, требовательно и настойчиво спрашивал, но что конкретно, Мартин разобрать не мог, хотя и очень старался, словно дрессированная собачка за сахарок.       За светом и звуком пришла боль, и он не удержался, застонал. Стон вышел тихий, обреченный, полный безнадеги. Заслышав его, Мартин безо всякой посторонней помощи стал стремительно падать духом и терять интерес к жизни. В состоянии коматозного овоща было куда уютнее, нежели в грубой реальности.       Болело все, что только могло болеть, и даже кое-что из того, что болеть не может по определению. Прохладный ветерок шевелил волосы на макушке, а Мартину казалось, что его пытаются обрить наголо с помощью наждачки четвертого номера. Вены протянулись по организму, будто натянутые лобзичные пилки, и каждая из них елозила в такт пульсу. Слегка отросшая щетина отчетливо жгла кожу на лице немилосердным жаром приложенного утюга.       - Крепкий парень, хотя и не самый умный, - колюче сказал Рашпиль кому-то. - Прямо героический.       - Крепче нас? - спросил Ящер: его голос тоже был знаком. Ящер, в основном, подвизался на поприще членовредительства и, насколько Мартин понимал, был у Рашпиля штатным катом.       - Без обид, но - да, крепче, конечно, - ответил Рашпиль. - Будет жаль, если придется списать в расход.       - Постараюсь работать аккуратнее, - ничуть не обидевшись, сказал Ящер, но потом все же ввернул едко: - Раз уж он такой ценный кадр.       Мартина, нужно сказать, «обрабатывали» уже ничуть не меньше суток. А по субъективным ощущениям - так и весь месяц. Когда постоянно делают больно и играют на нервных окончаниях, как на сраном банджо, время имеет свойство растягиваться. Мартин не был чужд самообразования, почитывал всякий научпоп, вроде «Квантовой механики для чайников», и для того, чтобы не свихнуться - или, раз уж придется, свихнуться в нужную только ему сторону - в перерыве между БДСМ-сессиями придумал несколько теорий. Например, что от болевых ощущений некая полевая структура, в которой заседает человеческое сознание, начинает наматывать круги в замкнутом на манер бутылки Клейна пространстве, постоянно удаляясь от тела, но при этом парадоксально оставаясь на месте. Скорость этой структуры релятивистская, и потому для нее время почти что останавливается.       Конечно, любой мало-мальски подкованный физик сожрал бы эту теорию с топологическим майонезом и квантовомеханическими сосисками, оставив от нее лишь смехотворные огрызки, но для коллапсирующего сознания Мартина она казалась ничуть не хуже эйнштейновского бэд-трипа про относительность.       Куда интереснее были гипотезы насчет Рашпиля и его бродячего цирка уродов. Кто они? Кто он?       Мартин давно уже отказался от скепсиса по части всего сверхъестественного и аномального: хватило первой недели в Зоне, которую он провел на Кордоне, выбираясь из более или менее обжитой деревеньки не дальше, чем на две сотни метров. Даже там, в относительном уюте и безопасности, его рационализм, его немецкая педантичность и скепсис расползлись соплями сомнений. Забредший как-то на околицу кровосос оказался для отошедшего до ветру Мартина лучшим проповедником агностицизма. После той встречи он уверовал в чудовищ, а сейчас принимал как объективную реальность любую хрень, какую только ни покажет ему Зона.       Поэтому теории насчет Рашпиля не казались ему бредом. Кто он? С виду человек. Но прямо-таки колдун. Мерлин сраный. Или, скорее уж, Саурон. Ему бы еще пламенное око во всю харю, для полноты эффекта. Явное упущение со стороны ноосферы, нужно признать.       Его ведь ноосфера испражнила? Не родился же он таким без пяти минут всемогущим!       А если родился? Кто он тогда? Демон какой-нибудь? Если демон, логично продолжить мысль насчет места его рождения. К примеру, ад. Геенна там огненная. Приемная вселенского стоматолога. И где-то здесь, внутри Периметра, есть туда черный ход. А может, даже парадный. Скажем, под саркофагом на ЧАЭС. Вполне похоже на правду. Кто там бывал, а? Мартин таких не знал - все лишь слухи да легенды.       А может, Рашпиль попросту маньяк, вроде киношного Фредди Крюгера. Попал в Зону, мутировал, нахватав генетического материала от контролера, бюрера и полтергейста одновременно - и вуаля. Получился супермутант. Не тот лысый зеленый горилло-медведь из игры «Fallout», а что-то вроде сверххищника - хищника, жрущего других хищников за милую душу и с превеликим аппетитом.       И вот нашел этот человек-коктейль трех калек, да и произвел из них себе подобных. Одному-то скучно, вестимо. В стае куда веселее нести лютый пиздец в массы. Как он это сделал, не совсем понятно, но сейчас для Мартина то был интерес насущный. Поскольку даже имбецил на его месте догадался бы, что следующим членом стаи наметили именно его.       Если бы все было так просто, Рашпиль уже покусал бы Мартина на вампирский манер. Или трахнул без смазки, передавая свою монструозность по типу срамной болезни. Но нет, тут технология явно посложнее. Может, потом и покусает, и трахнет для верности. Но сперва кандидат, наверное, должен размякнуть до состояния безвольной медузы, или что-то в этом роде.       - Фауст, не придуривайся. Открой сомкнуты негой взоры, - сказал ему Рашпиль прямо в ухо. С какого-то перепуга он решил, что Мартина теперь зовут Фауст. Наверное, это один из пунктов раскиселивания. Классика жанра вообще-то: отобрать у человека его имя и заставить отзываться на идиотскую кличку. Прямо НЛП по всем правилам.       А еще этот злодей обожает дешевые понты. Козырнул тут знанием Пушкина, понимаешь ли. Словно он единственный, кто в школе стихи наизусть заучивал.       - Я тебе не Фауст, - ответил Мартин, не открывая глаз.       - А кто? - с наигранным удивлением спросил Рашпиль.       - Меня зовут Мартин. Мартин, сука, Ланцберг!       - Внушительно, - Рашпиль тихо засмеялся. - Но это когда было, дружище! Века назад буквально! Сейчас-то ты Фауст, и с этим ничего не поделаешь. На всякий случай, я тебе даже на лбу выжег: Фауст. Зеркало дать? Посмотришь... Красиво получилось. Открыл в себе талант каллиграфа.       - Калограф ты, - Мартин приподнял веки, посмотрел на гада-садиста с жаркой и густой, как горящая смола, ненавистью. - Сиречь, властелин какашек.       - Видал, Ящер?! - радостно и с нескрываемым восхищением воскликнул гад. - У него даже чувство юмора не пострадало!       - Я ему его не отрывал, - меланхолично отозвался Ящер. - Сам же понимаешь, босс: оторву, если только буду знать, где оно.       - Представь, и я не знаю, - без особого огорчения сказал Рашпиль. - Эх, блин, вот чуть бы больше времени... Да, я бы, наверное, поискал, что там такое за юмор отвечает в человечьем организме. Органокомплекс наружу - и под микроскоп! - он вдруг шизово рассмеялся, а потом круто повернулся к Ящеру: - А вот тебе бы я тот самый орган накачал бы адреналином. А то что-то ты скучный.       - Слышь, говновладыка! - подал голос Мартин.       Он ведь только сейчас сумел состыковать ощущения тела с разумом. Только в эту минуту осознал, что висит на дереве, прихваченный за подмышки разом тремя или четырьмя петлями колючей проволоки модной модели «егоза». Такие же петли на слабом подвесе - на его шее, на лодыжках, на кистях, заведенных за спину. Сорвись он - и повиснет в позе «дембельской ласточки», только вот без головы: «егоза» в первую очередь перепилит шею до самого позвоночника.       Рашпиль повернулся к нему - воплощенное внимание и участие. Прямо мать Тереза.       - Слушаю, - сказал гад, мягко, по-дружески так улыбаясь.       - То есть, ты - реально говновладыка? - уязвил его Мартин.       - Разочарую тебя, Фауст, - самодовольно усмехнулся Рашпиль. - Наверное, ты бы хотел так меня называть, но, видимо, оговорился. А изобретатель современной мозгоебли Фрейд завещал иметь в виду именно оговорки, описки, спотыкушки, сны и внезапные фобии. Так с нами, гиперразумными, ваше истинное, неразумное начало общается. Душа, сиречь.       - Слов многовато, - Мартин на своей пыточной ветке покачал головой. - Хочешь меня убедить в чем-то - выкладывай тезисами, как Лютер завещал. И фанат бронетехники Ленин.       - Я ему яйца вырву, можно? - спросил Рашпиля Ящер. - Уж тестикулы-то я и без тебя найду... босс.       Босс недовольно нахмурился, глянул строго. И хотя не сказал ничего, палач-профи тут же сник. Правда, Мартин сумел разглядеть на изуродованном хайле Ящера ехидную усмешку: мол, ты, конечно, босс, и все такое, но погоди, придет и мое время тебя на заслуженное место поставить.       Ага, вот и лазеечка. Не все в твоем Датском королевстве спокойно, товарищ калограф! И здесь уже можно подумать о революции, с гильотинированием правящих верхов, разумеется.       Но это на случай, если у Рашпиля все-таки получится поиметь Мартина в подручные. А пока - не сдаваться! Дум спиро сперо, как матерились гордые римляне.       - С яйцами погодим, - отмахнулся Рашпиль. - Они ему еще возможно пригодятся. Он же у нас большой затейник по части работы половыми гениталиями. Я прав?       И пытливо поглядел на Мартина.       - Не рассчитывай. Ты вообще не в моем вкусе, - нагло ответил тот.       - А я меж тем начал говорить о твоем бессознательном, - невозмутимо продолжил Рашпиль. - В особо острые моменты, так сказать, ты вполне на Фауста отзываешься. Даже с радостью. Запись показать? Занятное видео, должен заметить.       - Хуйня твое видео. И хуйня - мое бессознательное.       - Ну, скоро ты поймешь, что это не так. Делов на самом деле - на пару часов, не больше.       - Так что ж ты распинаешься? - злодейски, отчаянно ухмыльнулся Мартин. - Действуй, раз уж у тебя все на мази. А я полюбуюсь на твои потуги.       А злой и занудливый демон сомнения уселся в груди, где-то по соседству с сердцем, и нехорошо так распускал по телу холодок. Уж очень уверенно излагал Рашпиль, уж очень мало Мартин помнил из последних событий - все могло быть именно так, как говорил этот упырь. Слабиночка...       Он почувствовал, что вся его решимость, до того казавшаяся железобетонной, тает и расползается.       «Не слушай. Не смотри. Ты - Мартин. Ты - мужик. Мужиком и помрешь, если придется», - говорил он себе, прикрыв глаза.       Рашпиль самодовольно, густо и, признаться, звучно, музыкально засмеялся. Прямо-таки в стиле Санта-Клауса с его добрячьим «хоу-хоу-хоу».       - Снимай его, Агасфер, - сказал он, нахохотавшись вдоволь. - Только не отпускай. На шее поводок оставь, на всякий пожарный.       Проволока, словно живая, принялась ползать по телу Мартина, тонко заскрипела на ветке - и он ощутил, что опускается на землю. Хватка зубастой металлической ленты ослабевала.       Вскоре израненные ноги коснулись прохладной травы. Мягкие стебли показались острыми осколками стекла, которые жадно и глубоко вгрызлись в ступни. Мартин не удержался - вскрикнул. Колени его подогнулись и он упал, едва не повиснув в режущей петле, оставшейся на шее.       Тупоносый, тяжелый ботинок врезался под ребра, отчего боль вновь прострелила с ног до головы. Но на этот раз Мартин вытерпел, хотя и стиснул зубы, прикусив язык.       Сейчас он удивительно четко ощущал весь окружающий мир. Тактильно, так сказать. Он не видел, но мог с уверенностью утверждать, что рант ботинка окован стальными скобами, по крайней мере, на носке. Каждая из скоб шириной примерно с сигарету - нечто похожее обычно носят альпинисты.       Все это Мартин почувствовал так четко, словно его нервные окончания сделали моментальный снимок боли и забросили прямиком в мозг. Ошизеть можно от такого вот раздрая ощущений.       - Вставай, партизан, - угрюмо произнес с какой-то невообразимой высоты - будто из-за облаков - Ящер. - И топай. Лениво тебя таскать.       Мартин вроде бы и не хотел, а поднялся - бездумно так, словно кукла на веревочках.       Ноги понесли его - прямиком к овальному, аккуратненькому озерку. Примерно у такого водоема грустно медитировала сестрица Аленушка, вымозговывая, как бы из братца Иванушки сделать не совсем козла, а хотя бы человекообразного козленочка. Видимо, это генетический дефект всех русских женщин: крайней целью своей жизни считать тонкое изготовление из любого мелкого парнокопытного - претендента на престол в ранге не меньше младшего герцога, сиречь, княжича.       И вот это, такое мирное, такое Аленушкино озерцо тянуло его, будто там... склад сгущенки, пять цинков патронов, чемоданчик со спутниковой связью при полном аккумуляторе, мифический Болотный Доктор, увешанный шприцами и обмотанный стерильным кетгутом. А еще... ну, о ком бы помечтать? Человек в выровненной по линейке пиджачной двойке с миллионом в «самсонайте».       Нет. Болото. И к этому болоту несут предательские ноги, а трава все режет и режет нещадно...       Мартин попытался собрать остатки самого себя хоть в какое-то твердое ядро. Получалось хреново - не за что было зацепиться. Еще вчера - или сотню лет назад? - он вспомнил бы о Квитке, то есть, о Кочане. Сейчас же подобные воспоминания лишь вгоняли в тоску и фонили безнадегой. От этого становилось еще хуже и гаже.       Тело вообще перестало его слушаться. Он попытался хотя бы поднять руку, если уж ноги зажили собственной жизнью, но и этого не получилось.       За спиной захихикал Рашпиль, и Мартинова рука вместо того, чтобы просто подняться, как было задумано, пребольно ухватила хозяйский нос, переломанный и от того будто набитый электрической болью.       Из глаз непрошенно брызнули слезы. Мартин сморгнул их, а когда проморгался, обнаружил себя уже стоящим по колено в воде. Под босыми ногами противно скользил ил, наверняка набитый червием, насекомием и всяческим гадием, словно электричка цыганами.       Хотелось выскочить, отряхнуться, содрать с себя даже и кожу, лишь бы только избавиться от омерзения. Видимо, в этой брезгливости таились какие-то крохи моральных сил, потому что ноги судорожно заелозили к близкому пока еще берегу.       Рашпиль удивленно хекнул и цыкнул зубом. На голову Мартина навалилось нечто темное, оглушающее, подавляющее - словно подушка килограмм под сто весом. Наверное, так мог бы атаковать неопытный, но дюже способный контролер: никакого изящества - просто тупая неодолимая сила. Придавленный этой силой, Мартин поневоле рухнул на карачки, ладони его погрузились в ил, и меж пальцев явно ощутилось совершенно беспозвоночное копошение.       Вода уже плескалась под самым подбородком, в носу отчаянно свербило от ее гнилостного запаха, хотя вроде бы обе ноздри были плотно забиты кровавой жижей. А Рашпиль все гнал его вперед - ползком, не давая даже возможности остановиться. Вода забиралась все выше, Мартину приходилось задирать голову, чтобы хватануть ртом воздуха.       Потом он все-таки поплыл, оторвавшись от ненавистного перенаселенного ила.       «Но я не сдамся», - уговаривал себя Мартин. - «Долго он держать меня за мозги не сумеет, а по доброй воле я ему пятки лизать не стану. Пусть уж лучше убивает».       «Сдашься», - в голове мерзко хихикнуло голосом Рашпиля. - «Вопрос времени. Готов поставить на десять минут. Может, и чуть раньше».       Ясное дело: гадский гад приготовил нечто действительно мерзкое. Иначе не был бы так уж уверен. Неужто будет топить его в этой вонючей луже с обманчиво пасторальным видом? Притопит, даст водички заглотнуть, потом на поверхность. И так - до полного ошизения и объедания попавшимися вместе с водой членистоногими, членистоголовыми и прочими членистыми тварями.       Нет, не тот уровень. Мартин не сомневался: все будет куда интереснее, со спецэффектами. Простое макание башкой в аш-два-о, даже если она со стремными примесями и напоминает компот из дерьма, Мартин уж как-нибудь выдержит, да и прием уж очень банальный.       Руки его тем временем сноровисто, хотя и по принуждению, загребали в стиле «брасс». Вот, он уже на самой середине лужи. Дна под ногами не чувствуется, то есть, утопнуть вполне хватит.       Ладонь неожиданно уткнулась во что-то склизкое, шустро шевелящееся и при этом немаленькое. Мартину живо припомнились балтийские миноги, которых он в свое время немало переловил на родине.       Он машинально отдернул руку, и это у него получилось: кажется, Рашпиль ослабил ментальную хватку. Можно было бы обрадоваться и под шумок рвануть лихим баттерфляем на ту сторону озера - и бегом в лесные дебри. Уж какой бы Рашпиль ни был специалист по выпрямлению извилин, а и у него должен быть ограниченный радиус действия.       Но оказалось, что не без умысла пижонистый гад ослабил аркан. Правда, Мартин это понял с небольшим опозданием.       Что-то мягкое и в то же время настойчивое, упругое, словно резиновый шланг под давлением, ткнулось ему в грудь. Он вскрикнул, хотя и негромко: показывать свою слабость очень не хотелось. Настырный шланг ткнулся вновь, на этот раз в район живота. Там ему, вестимо, показалось комфортнее.       Резкая, острая, словно от ожога, боль впилась в мягкое пониже ребер. Мартин судорожно рванулся вверх. Получилось не ахти, но он все же разглядел. И тут же захотел не видеть, не знать - да лучше уж сдохнуть нахрен!       В живот ему вбуравливалось нечто черное, длинное, толщиной с палец примерно. Пиявка, или что-то в этом роде - если только существуют полуметровые пиявки. Причем, вбуравливалось не просто так, а явно с целью заползти поглубже в тело. Этой твари, кажется, было мало банально напиться крови.       Мартин попытался ухватить червя обеими руками, вырвать его из своего живота, но пиявка оказалась на удивление скользкой, а в теле, похоже, расклинивалась на манер сомика кандиру: выдернуть получится лишь с огромным куском собственного мяса.       Еще один укол-ожог! На этот раз в районе левой почки, со стороны спины. Мартин заозирался, увидал, что вокруг него темная вода буквально кишит этими отвратными шлангами - и ему натурально поплохело.       Вот она, смертушка. Быть заживо съеденным неизвестными науке глистами - это явно не тот героический финал, о котором он мечтал.       «Это, можно сказать, только начало», - с удивительным добродушием отозвался в его голове Рашпиль.       Потешается, гад!       Мартина вдруг обуяла такая злоба, такой гнев, что он и думать забыл о мерзких тварях, сверлящих своими хайлами его организм. Пусть даже в итоге все обернется тошнотворной кончиной - он все-таки сиганет телесами на амбразуру.       Он размашисто погреб к берегу. Не к тому, где виднелась спасительная стена леса, а туда, где, потешаясь, стоял Рашпиль с выводком своих упырей.       Пиявицы не отставали. Наоборот, они прилипали и прилипали к нему, дырявили на манер сыра. Одна премерзкая тварь, кажется, пыталась протиснуться меж ребер, отчего ребра форменно трещали и грозили повыламываться из грудины. Плевать! Дожить бы только до берега - и еще чуть-чуть! Мартин был свято уверен: на одной голой злости, на ярости загнанного, израненного зверя он сможет одними лишь голыми руками придушить мегаломаньяка Рашпиля.       Потенциальная жертва злостного удушения стояла на берегу, мечтательно улыбалась и вообще делала вид, что все идет по плану.       Мартин нащупал ногами дно, встал, выпрямился. Одного беглого взгляда на свой торс и ноги ему вполне хватило бы, чтобы с гарантией отъехать в кому на почве ужаса. Пиявки болтались на нем черными щупальцами, шевелились, извивались - и все это сраное великолепие свисало, словно длинная ряса, распущенная на ленточки.       Но Мартин уже плохо соображал, что и как делает. И бояться перестал. Вся его воля сконцентрировалась на одном остром, как стилет, желании - убить гада. А дальше - плевать. Хоть потоп.       С каждым его шагом «лоскуты рясы», то есть, торчащие наружу тела червей становились все короче - поганая живность забиралась все глубже и, кажется, уютно сворачивалась там, в тепле и уюте человечьей анатомии, в клубки. Правда Мартин уже не чувствовал ни боли, ни скольжения покрытых слизью тел. Если закрыть глаза, так и вообще можно было легко забыть о том, что с ним творится нечто неприятное. Даже ноги, руки, лицо, сломанный нос - и те перестали болеть.       А злобесное червие все втягивалось и втягивалось в тело. Багряная ярость Мартина отчего-то растворилась до уровня оранжевой тревоги, но он все шел и шел вперед, словно киношный зомби.       Рашпиль стоял на месте, скрестив руки на груди. Мозгокрутный поводок, как и поводок материальный из колючей проволоки, он давно уже снял. Ящера, все порывавшегося встать между ним и Мартином, он останавливал ленивым, но понятным всякому зрячему движением головы.       Судя по довольной роже сладкоежки, вточившего коробку «Сникерсов», гадский гад был уверен, что Мартин не сможет до него даже дотронуться.       Оранжевая тревога постепенно сменилась чем-то сине-зеленым, с призрачным оттенком ультрафиолета: некая грусть, растерянность. Боевой задор иссякал, словно Мартин был ванна, полная злобы, а теперь из него выдернули пробку.       И с каждым шагом он все меньше чувствовал - и все больше шевелил мозгами. Трезво, отстраненно и на первый взгляд здраво.       Пиявки уже совсем исчезли, оставив за собой лишь прикрытые слизью дырки-норы.       Шаг, еще шаг...       «Мы - друг», - даже не прозвучало, а пропечаталось корявыми значками в голове, будто Мартин был терминатор из фильма, и на его внутреннем экране бегали вместе с прицельными сетками еще и фразочки, рекомендованные процессором.       «Мы - друг. Мы заботиться о ты. Ты - кормить. Дать нам-другу жить».       Одновременно с этим сеансом односторонней переписки происходило, кажется, нечто биохимическое. Мартину словно вкатили гремучую смесь из наркоты. Всякая воля, всякое сильное и эмоциональное, что было в нем, расползлось в прозрачные сопли. Мозги же - да, они шевелились, но шевелила ими какая-то сторонняя сила. Может даже сторонняя организация - кооператив «Мы-друг» с портретом главного червя на вывеске. Мартину сейчас активно думалось на тему... на тему...       Мыслей - и даже идей, казавшихся ему гениальными - было так много, что он не успевал их фиксировать, хотя бы тезисно, как на университетской лекции. Червие окуклилось и жаждет симбиоза... Эмоции - лишнее, мешают строить планы, ломают картину мира... Рашпиль, сука, знал об этом... А если и не знал - так что плохого в том, что сейчас Мартин... Сейчас...       «С Ним много еды-жизни. Мы-друг и Он будет сильный союз».       Действительно, с чего бы волноваться? Все складывается не так уж и плохо. Да, Мартин приобрел стремных гельминтов, но, похоже, они неплохие парни. Или девчонки. Или кто они там? Наверняка кайфовый успокоительный приход - их заслуга. Вот у обычных пиявок вроде бы анестетик на челюстях вырабатывается, а у этих - сущий мескалин, от которого даже в извивах собачьей какахи видится скрытый смысл вселенского масштаба.       И что ему до чужих судеб? Какой смысл быть образцовым честнягой? Прикинуть - так его попросту выбросили, как использованный презерватив. И выбросил человек, которого Мартин любил. И даже, наверное, любит до сих пор.       Да, любит, но странною любовью. Как бы он хотел обнять сейчас Квитку, поделиться с ним... червями! И черви сами вроде бы не против подобного тесного контакта, во всяком случае, на эту мысль они отреагировали новой порцией своей биохимической радости. Мартин прибалдел и окончательно рассиропился. Кажется, даже слезу пустил от нахлынувшего счастья. И уж, конечно, совсем забыл про желание расчекрыжить психованного гада-мучителя на донорские органы.       - Ну, злобесный и неприятный, как ощущаешься? - спросил Рашпиль, едва Мартин на подгибающихся ногах выбрался на берег.       - Лучше, чем ожидал, - искренне, безо всякой натяжки ответил он.       Высился Мартин над прибрежной грязью, будто исполин, только что из оной вылепленный. Руки плетьми повисли, ноги - две тумбочки, набитые утюгами, молотками, гаечными ключами и гантелями. Голова - звонкий медный котел трех метров диаметром, где мыслям просторно, да и акустика для всяческих внутренних голосов, что в твоем соборе кафедральном. И по всему этому грязе-медному великолепию катаются во все стороны волны острого, словно скальпель, счастья - аж до мурашек!       - Значит, добрый и приятный теперь? - ехидно заметил Ящер.       Мартин смерил его взглядом, в который хотел вложить хоть что-нибудь презрительное и агрессивное. Видимо, не получилось.       Ящер рассмеялся, довольный собой и всем происходящим в целом.       - Тьфу на вас, гадкий, - елейно ответил ему Мартин.       И в подкрепление его слов, перекрыв дыхание, из-под кадыка, из только что запечатанной дырки черным глянцевым щупальцем выстрелил один из червей. Шпокнул раскрытой лепестковой пастью по глазу Ящера, подержался зубчиками за веки - да и юркнул обратно. Все это - секунда, две, не больше.       Мартин поневоле закашлялся: ощущение было, словно по горлу резиновую трубку пропихнули, а проблеваться не дали. Динамика у пиявки была поистине реактивная - Брюс Ли так резко не смог бы сработать.       Ящер стоял столбом, донельзя охреневший. На веках его пропечатались косым крестиком строчки червячьих зубов - на каждой игольной дырочке по маленькой, едва заметной капельке крови набухло.       - Да, Ящер, задумывая брата Фауста, я вдохновлялся Скорпио из «Мортал Комбата», - пояснил вполне довольный результатом Рашпиль. - Видишь, какой боевитый получился?       - Плевать, - Ящер демонстративно пожал плечами, разглядывая Мартина с нескрываемым презрением и враждебностью.       - Неразумно плевать туда, откуда могут плюнуть в ответ, - Рашпиль помрачнел. - Пример хочешь?       Из Ящера вдруг, разрывая недавно зажившую плоть, повылетали куски металла: какие-то пружины, цилиндрики, в которых угадывались фосфатированные штифты ударно-спускового механизма, солнечно блестящие осколки латунной гильзы... А за ними - прямо в воздухе, маленькими радугами от бледно-розового до густо-бордового - мелко, пыльно брызнула живая кровь.       - Не надо! - запоздало заорал Ящер, и голос его повысился на октаву, не меньше. Сам он превратился вдруг в ползучий кусок несимпатичной биомассы, и ползал теперь по извилистому маршруту у самых ног хозяина.       - А ты и на ногах стоять не можешь, - грустно и вроде бы даже с жалостью произнес Рашпиль.       - Я помогу, - вдруг сказал Мартин, сам того от себя не ожидав. Ему и в самом деле стало жаль этого, прямо сказать, говнюка.       Что он сделал потом, он и сам не до конца осознал. Кажется, умудрился удивить и Рашпиля.       «Плохо-жалко-голодно» - застонали внутри черви, едва почувствовав его намерение. Похоже, глисты были на прямой связи с его подсознанием.       «Надо!» - мысленно рявкнул на них Мартин, и тут же ощутил тоску - так мог бы чувствовать себя солдат-первогодок, отдавая домашние пирожки и сгущенку круглолицым «дедушкам».       Из его тела - в основном, ниже грудины - разом «стрельнули» штук семь или восемь червяков. Они воткнулись в ползающего, загребающего пальцами черную грязь Ящера, словно стрелы - с головой, пронзая его едва не насквозь.       Тот завопил и задергался, а Рашпиль вдруг странно глянул на Мартина - как ребенок в ожидании ошеломительного сюрприза, когда родители преподносят ему добрый кубометр подарочной коробки.       «Давай же, сожри его!» - почти наяву прозвучал в голове мелодичный и жадный голос блондинчика-маньяка-бога.       Но Мартин не собирался никого жрать.       Он был измотан, он был едва жив, но его вполне хватало на свой собственный поступок, пусть даже он будет неправильным.       По длинным тяжам Мартиновых сожителей-пиявок побежали в сторону голосящего Ящера тугие волны. Они что-то перекачивали в чужое тело: ощущение было, словно куда-то в район живота вогнали шприц ведерного объема - и стали поднимать поршень. Мартин чувствовал, что стремительно слабеет.       Зато Ящер вдруг успокоился, задышал ровнее, а потом, пошатываясь, поднялся на ноги. Сейчас он был соединен с Мартином почти что настоящей пуповиной, кормился от него напрямую.       «Спасибо, Фауст», - передалось через червей. И это «спасибо» было грустным, виноватым.       - Оригинально, - медленно и с нескрываемой злобой прошипел Рашпиль, переводя взгляд с одного на другого. - Хочется убить вас обоих, если честно. Но не стану. В нашем тесном коллективе все-таки не хватает боевого братства. Так что пусть будет.       Он вдруг снова шизово хихикнул.       - Смотри, Ящер, ты теперь его кровный брат. Помнишь, как говорил товарищ Дынин? «Ты был мне кровным врагом, а стал кровным братом. Но в лагерь я тебя все равно не пущу: ты купался в неположенном месте».       «Прорвемся», - передал Мартин через червей Ящеру. Даже подмигнул мысленно.       Тот повернул к нему свое обезображенное... в культурном обществе это называется «ебало»... лицо. Одними глазами кивнул - и припал на колено.       - Прости, владыка. Мимо воли твоей попер, - сказал он Рашпилю. - Но сила во мне - от собрата моего, а, значит, от тебя, хозяин!       - Неплохо, - мрачно произнес тот. - Хотя и не убедительно. Но будем считать, что бунта на корабле не состоялось. Хотя в следующий раз бунтовщики отправятся на нок-рею, йар-р-р!       Он снова развеселился. Мартин уже в который раз убедился: его «хозяин», или кто он там - настоящий сумасшедший. Эти его мгновенные переходы от злобы к веселости и обратно никак не укладывались в образ адекватного человека.       - А вот тебе, мать Тереза, просто необходимо пожрать, - Рашпиль обернулся к Мартину. - Иначе и дня не протянешь. Ты ж теперь за целый коллектив питаться должен.       Он потянул носом воздух, пошевелил губами, словно пробуя на вкус легкий, едва заметный ветерок.       - Туда, - он указал пальцем в лес.       Мартин попробовал не подчиниться. Он уже догадывался, что бунт на этом корабле все-таки не совсем дохлая затея. Но воля его вновь расползлась каким-то киселем, по ощущениям - розовым и пахнущим клубникой пополам с горелой резиной, а ноги словно бы сами понесли в указанном направлении.