МоноХром. Ржавчина

      Два смутно знакомых бугая в форменных комбезах «Свободы» отвели Вано к соседнему зданию. Здесь некогда было что-то техническое, возможно - небольшая ремонтная мастерская или котельная. В пыльной полутьме смутно угадывались очертания неких массивных предметов, и Вано не брался определить, что это: котлы, станки, прессы, а может, просто свезенный сюда хлам.       Его бесцеремонно, со смешками и подначками свели к низенькой дверце, за которой была крутая звонкая металлическая лестница вниз - без перил и вся скользкая от влажного бурого налета. Спускаться по такой было трудно, особенно в ботинках без шнурков, которые болтались на ногах и все норовили слететь или хитро подвернуться. Пару раз Вано едва не покатился по ступенькам головой вниз, но как-то все-таки удержался.       - Ты аккуратнее там, чурка. А то потом скажут, что это мы тебе вломили за просто так, - ерничая, сказал ему один из провожатых.       - Не торопись. Пусть глаза попривыкнут, - посоветовал другой, и в голосе его слышалось нечто вроде сочувствия. - Там продуха, от них немного света есть.       - Спасибо, - проворчал Вано.       Дверь за ним с металлическим лязгом захлопнулась, весомо громыхнул засов.       - Ну вот, приехали, - вздохнул он и оглядел свою тюрьму.       Провожатый не соврал: было не так уж темно. Почитать, конечно, не получится, даже если бы было, что, но через четыре отверстия-продуха размером с кирпич лился тусклый дневной свет.       Каморка с бетонным полом примерно три на три метра была уставлена какими-то ржавыми бочками, пустыми ящиками. Валялись куски рельсов, густо пахнущие креозотом шпалы, обрезки труб.       В темном углу, подальше от лестницы, на составленных вместе ящиках неподвижно лежал человек. Если он и дышал, то делал это неслышно и незаметно, и глаза его, кажется, были закрыты. Вано сразу подумал, что это - труп: как раз в духе Локи устроить ему веселенькое ожидание казни в компании с мертвецом.       Он тихонечко пододвинул к себе ближайший ящик, сел на него и какое-то время старался не шевелиться. При покойниках вообще нужно максимально соответствовать состоянию виновника торжества. Он не шевелится - и нам не пристало. Он молчит - и мы помолчим. Во всяком случае, так приучали Вано с самого детства.       Он хорошо помнил, как ему влетело от отца, когда он, еще совсем малыш, только еще собиравшийся по осени в первый класс, устроил балаган на похоронах прадеда. Сто четыре года прожил его прадед. Виноградарствовал, воспитывал сыновей, воевал в русско-японскую, в Первую Мировую, в Гражданскую - и уже в Гражданскую был, что называется, «в возрасте». На Великую Отечественную, тоже уже «в возрасте», ушли его сыновья... В общем, в доме смиренно лежал настоящий пласт истории: воин, отец, земледелец, еще неделю назад живой памятник.       А Вано, малолетний шалопай, не придумал ничего веселее, чем пририсовать фломастерами благообразному покойнику очки вокруг глаз, а под этими очками, на сомкнутых веках - зрачки с радужками: вроде как прадед живой и смотрит на всех недоуменно - что это вы, мол, здесь собрались?       В тот день его ягодицы впервые отведали настоящей розги - не ремня, нет! именно розги - моченого гибкого тонкого прута, стремительного, хлесткого и очень болезненного в суровой отцовской руке.       И только потом ему, ревущему, выдувающему носом зеленые сопливые пузыри, обстоятельно объяснили, как нужно относиться к мертвым. Вано запомнил урок на всю жизнь - на всю ту жизнь, что была, и тот кусочек ее, что остался.       К слову, прадеда так и похоронили: с удивленным взглядом синих-пресиних нарисованных глаз через нарисованные круглые «айболитовские» очки: отмыть с мертвеца фломастер можно было разве что вместе с кожей.       Вано просидел на ящике неподвижно и молчаливо добрых полчаса. На покойника не смотрел, а так, опасливо поглядывал время от времени. Напряжение от осознания предстоящей казни мешало и думать, и просто отдыхать.       Скоро он умрет. И будет лежать так же неподвижно и насовсем. Никуда уже не пойдет, ничего больше не увидит. Или, если уж совсем повезет - все обойдется просто растрепанными нервами. Но на это Вано не очень-то рассчитывал. Храбрился перед Сауроновной, чтобы та совсем не раскисла, но сам не верил в то, что говорил.       А что дальше? Хотелось бы попасть в рай, к примеру. Сохранить за собой хоть какое-нибудь существование. Все, что угодно, лишь бы не полное и окончательное выключение. Вано просто не мог себе представить, как это: он есть и вдруг его нет. Его самого. Не Кондратия, не Моржа, не Шульги, не Дегтярева, а конкретного сталкера Вано. Его не станет нигде. Вжух - и все, реальность закончена. Гейм, как говорится, овер.       Раньше он не думал о таких вещах, да и в собственную смертность по-юношески не верил. А сейчас всерьез задумался, и ему стало страшно.       Раздумывая, он и не заметил, как порывисто встал и начал ходить от стены к стене, обхватив руками плечи. В подвале было холодно, но он вспотел, да так, что комбез хоть выжимай - насквозь промок, как мышь, и непонятно отчего.       Где-то снаружи прозвучала краткая команда, за ней еще одна - слов Вано не разобрал, но по тяжеловесной чеканной интонации догадался, что происходит - а потом дробно, вразнобой грохнули выстрелы. Тишина. Снова команда, и голос у командующего какой-то досадливый. И опять выстрелы.       Локи принялся за свое воспитательное шоу. Расстрелы и казни. Казни и расстрелы. Все для того, чтобы страхом сковать людей в послушную живую машину.       В других обстоятельствах Вано наверняка проникся бы к расстрелянному бедолаге сочувствием. Возможно, даже не побоялся бы поднять голос против таких порядков в «Свободе». Но сейчас ему было все равно, кого и за что казнили. Ему было важно и одновременно страшно знать, больно ли, когда в тело впивается десяток пуль. И если они не убьют его сразу, насколько мучительно и долго придется ждать второй попытки неумелой расстрельной команды?       - Не маячь, бородатый, - вдруг проворчал покойник, оказавшийся вполне живым.       Вано от неожиданности даже вскрикнул.       Человек поднялся на своей лежанке, сел, потер ладонями виски, словно у него разболелась голова. Покосился на светлые дыры окошек-продухов.       - Не повезло, - флегматично заметил он. - А эти идиоты патроны не экономят, будто у них склады затоварены. Вешать проще - веревка и дешевле, и многоразового использования.       - Веселый ты парень, - закашлявшись, сказал Вано. - Я думал, что ты того...       - Помер? - человек хрипло рассмеялся. - Пока еще нет. Но это так не важно, что и думать об этом лениво.       - Ты кто? Тебя тоже приговорили?       - Не, не приговорили. Я здесь маринуюсь, пока Локи решает, что со мной делать. Может в живых оставит. Приставит к службе какой-нибудь: сейчас у него каждый боец на счету, и поганец это понимает. Может отпустит на все четыре стороны. А может и расстреляет. Нужно будет ему посоветовать про веревку. А еще эффектнее на проволоке вешать: народу веселье, впечатлительным - обмороки, кровища и агония с танцами в воздухе.       - Ты что, совсем головой заболел, да? - спросил Вано потрясенно.       - Может быть. Кто знает? - человек пожал плечами. - Кто из нас нормальный вообще? Это Зона, здесь нормальных людей нет. Все головой болеют. Ты же Вано, да? Узнал я тебя.       - Вано, да. А ты кто такой?       - А что, меня уже и не узнать теперь? - он снова хрипло рассмеялся, покачивая головой. - Сержант Романов я, группировка «Долг».       Если бы Вано не сидел, он бы, наверное, упал. Или, по крайней мере, поискал бы, на что опереться.       - Романов? Костя? Ты?!       - Не похож?       - Темно же, - попытался объясниться Вано. - Да и с голосом твоим что-то сделалось. Не узнал вообще.       - Ну и я теперь не тот. Представляешь, как за сутки можно человека изменить? - Романов расхохотался совершенно пугающим образом: тихо, сипло, но при этом крайне истерично. Смех удава Каа. Или осьминога. Или каверзного паука.       Вано за секунду замерз до мурашек. Действительно замерз, прочувствовав кожей каждый промокший от пота сантиметр одежды.       - Тебя изменили? Кто? - слова рвались будто сами собой, необдуманно. Примерно с той же степенью бездумности он рисовал прадеду очки... Заткнуться бы, но словно кто-то за правым плечом настойчиво подпихивает - тонким пальчиком с длинным ногтем, на котором облупился пижонский черный лак - говори, Вано, говори. Чем больше вопросов, тем больше ответов.       А у него и вопросов-то толком не было - одна растерянность.       - Встречался с Немо? - спросил Романов и, не дожидаясь ответа, продолжил: - О, это великий человек, кавказский мой дружище! Плохой? Может быть. Злодей? Ну, по общечеловеческим меркам, исходя из морали детских сказок - злодей, да такой, что пробу ставить негде. Но человек-то великий, генацвале!       Романов, кажется, распалял самого себя на пламенные речи, будто религиозный фанатик, которому... как говорят в народе?.. ссы в зенки - все равно скажет: Божья роса. Говорил он так, будто слова в нем не помещались и рвались наперегонки наружу - прямо как у Кувшина - дурачка-шизофреника, бродившего когда-то по селению Вано. Мальчишкой он вместе со сверстниками швырял в этого Кувшина камни, пытался накормить плесневелыми сухарями из птичьих кормушек - а тот ел. Был Кувшин русский, белокурый широкоплечий парень со сквозняком в голове, но для местной детворы - все равно, что пес бродячий: дети - жестокий народец, безжалостный. Слабости не прощают, особенно тем, кто габаритами больше них. Прямо как шакалы при умирающем слоне.       Вано далеко не сразу узнал, что, оказывается, Кувшин был бежавший из плена афганских моджахедов вертолетчик. Моджахеды оскопили его, а пленный врач, такой же подневольный, вывел ему мочеточник прямо в пупок - во всяком случае, так рассказал Вано отец. И когда Кувшин писал, его одежда мокла с самого живота. Ребятне это казалось очень смешным.       А еще Кувшин говорил так, что сразу было понятно - он сумасшедший. Говорил что-то, что ему самому, верно, казалось крайне важным, но этого чего-то было слишком много, а времени слишком мало, и он перескакивал с фразы на фразу, торопился, бормотал, начинал говорить одно слово, а долю секунды спустя договаривал уже совершенно другое, и получалось, к примеру, «стоградители» - это «сто грамм» плюс «родители» - так он предлагал пацанве сбегать до старших, чтобы те облагодетельствовали несчастного чем-нибудь спиртным.       И то, как говорил Романов сейчас, напомнило Вано именно эту сумасшедшую манеру Кувшина.       - Это он с тобой такое сделал, да?       - Может, он. А может - я сам, - сержант пожал плечами. - Да и что сделал? Я - это же я. Или нет? Темно, не видно. Ты же сам говорил. А уж мне-то как себя увидеть? Даже на тень свою не посмотришь, не то, что в зеркало.       - Мне сказала девочка, что ты сегодня утром в Зону ушел, - помолчав, осторожно выдал Вано. - И шоколадку ей через Гавайца передал.       - Темная? - спросил Романов, и в его несколько безумном голосе проскользнуло нечто разумное, твердое и вместе с тем удивительно нежное - человеческое. - Темная, да? Эта девочка? Как она? Ее не обидели? Сукин кот Базлай все на нее заглядывался. И Бука слюни пускал. Не тронули, нет?       Романов забеспокоился всерьез, но это беспокойство, как ни странно, порадовало Вано. Значит, что бы с сержантом ни стряслось, в нем осталось еще очень много того, что называется личностью, человеком, Костей Романовым, в конце концов.       - Нет, не обидели. Никто не обидел. Ее твой великий Немо - ну или Локи, я так и не понял, кто из них - приставил за нами следить. Шпионить вроде как.       - За нами? - блеснул глазами во мраке подвала Романов. - А кто это - мы?       Вано призадумался: он уже не был уверен, стоит ли так уж доверять сержанту. Слишком он... неадекватный, что ли? Ненадежный, пожалуй. Непредсказуемый, непонятный - так точнее. Даже Шульга и тот вряд ли сейчас стал бы делиться с ним мало-мальски важной информацией.       Но что-то куда глубже и, наверное, прозорливее логики и здравого смысла, снова подсказывало: расскажи все, доверься. Это пойдет на пользу и тебе, и, главное - самому Романову.       Вано пожал плечами, словно закончил спор со своим подсознанием: мол, как знаешь, а я умываю руки.       - Кондратий. Со мной Кондратий пришел.       - Кондратий? - сержант несколько растерялся, потер пальцами лоб, припоминая. - Это тот паренек, что у Шекспира в стрелках ходил? Свободовец, но хороший такой, разумный. Он?       - Наверное. Других Кондратиев я не знаю, - признался Вано.       - И я не знаю, - сказал Романов, причем таким тоном, словно изрек некую тайную истину для избранных. - Не знаю, - повторил он. - Я много чего не знаю, и даже жалко, что не узнал. А времени, может, осталось всего ничего. И даже книжку не почитать умную. Вот ведь беда какая, понимаешь!       - Костя, что с тобой сделали? - потрясенно пробормотал Вано.       Он не был с Романовым даже в приятелях. Случалось, конечно, и выпивать вместе, и балагурить в одной компании. Но он помнил сержанта - такого, вроде бы, случайного прохожего на людном тротуаре жизни. И помнил совершенно другим: нормальным, без особых тараканов в голове, простым, как три копейки, мужиком, каких вроде бы тысячи вокруг, а все ж каждый из них в чем-то, да особенный.       Сейчас же Вано видел перед собой настоящего сумасшедшего - во всяком случае, так казалось - и в этом безумце не было почти ничего от прежнего Кости Романова. Жалкие ошметки, а вместо разума - какой-то хреново состыкованный гомункул.       - А что со мной не так? Со мной правда что-то не так? Я и сам, знаешь ли, бородатый мой друг, думал, что я как бы уже и не совсем я, - зачастил сержант, вдруг снова оживившись. - Это все Немо, да. Он... - тут Романов понизил голос до напряженного шепота: - он, Вано, не человек. Он - кусок Антизоны.       - Кусок чего? - растерялся тот.       - Антизоны, ну! - воскликнул сержант, хлопнув себя ладонями по коленям, будто с досады. - Что, никак не поймешь? Антизона! Гляди!       Он показал пальцем на стену, и только сейчас в неверном тусклом свете Вано разглядел, что вся стена исписана да изрисована - торопливо, коряво, размашисто, прямо как доска какого-нибудь вдохновенного математика. Чем-то темным, наверное, куском угля или, может, тряпкой, пропитанной мазутом, кто-то начиркал странные круги, квадраты, неразборчивые буквы и цифры, и все это связывали перепутанные стрелки - пунктирные, жирные, тонкие, двойные. Настоящий хаос шизофренического мыслительного процесса, выраженный, так сказать, в графике - когда одна мысль обгоняет другую, и никак не ухватить ни одной.       - Это твои выкладки? - спросил Вано.       - Нравится? - усмехнулся Романов. - Не такой, как видишь, простачок сержант Костя. Я все-все понял про этого дьявола.       - Дьявола? Кость, ты же совсем... - Вано осекся. Хотел сказать «сумасшедший», но не стал. Вряд ли получится объяснить психу, что он псих.       - Что - совсем? - насторожился сержант.       - Устал, - уклончиво ответил Вано. - Отдохнуть тебе нужно. О чем-нибудь хорошем помечтать. Или хочешь, расскажу что-нибудь веселое?       - Ты лучше расскажи, что там с девочкой Темной, с тобой и Кондратием, а потом я объясню тебе про Антизону, - глаза его бешено сверкнули. - Оно стоит того, уж поверь! Такие дела сейчас творятся - закачаешься!       - Ты успокойся, Костя, успокойся, - как можно мягче и ласковее заговорил Вано. - Не волнуйся, не кипятись. А лучше помолчи.       - Не затыкай рот сержанту «Долга»! - зло рявкнул Романов, а потом вдруг сжал ладони коленями и принялся раскачиваться вперед и назад.       Выглядело это страшно. И вдвойне страшно становилось при одной только мысли, что и с Вано может произойти нечто подобное. Будет он вот так же сидеть, рисовать на стенах каракули, разговаривать сам с собой, а себя уже и не вспомнит. Вот она, жуткая казнь! По-настоящему жуткая, хуже расстрела! Тебя самого уже нет: ты исчез, выпал из мироздания, а тело твое живет, ходит, дышит, творит всяческие безумства...       Но что обнадеживало: даже невменяемый, Романов четко осознавал себя сержантом «Долга». Именно «Долга», а не какой-нибудь там «Свободы».       Вано тихо, мягко, без особого нажима рассказал о событиях последних суток: и как у них с Кондратием ни с того, ни с сего появилась Сауроновна - Романов хорошо, тепло рассмеялся, согласно кивая, когда узнал, как Темная стала вдруг Сауроновной, - и как они имели неприятную беседу с Локи и Немо, и как Локи наутро упек Вано в этот неприглядный, неуютный каземат.       Потом осторожно, всякую секунду наблюдая за реакцией сержанта, рассказал про то, зачем они явились на станцию: в смысле, он и Кондратий. О Шульге, об участии во всем этом сложном и несмешном балагане Дегтярева и бывших монолитовцев...       - Вот это молодцы мужики, - часто и тихо заговорил Романов себе под нос. - Вот они, которые с Бродягой, и нужны сейчас и потом. Вот им-то как раз место в схеме, - он снова потыкал пальцем в каракули на стене, и палец его часто, судорожно замелькал в воздухе, словно иголка швейной машины. - Расскажу, расскажу, объясню. Обязательно объясню.       Кончик пальца вдруг застыл, а потом начал выписывать круги и петли, будто сержант творил какое-то заклинание или искал подходящее место в своей безумной схеме.       - Здесь, вот здесь должно быть им место, - бормотал он. - Недостающее звено. Да, точно, живые мертвецы уравновешиваются живыми мертвецами. Остался Иуда. Обязан быть еще один Иуда, тогда все срастется идеально…       Он говорил и еще что-то, сыпал, на первый взгляд, без связи и без логики ветхозаветными именами и терминами, вроде «первородства», «Иова» и прочих «Адамов» и «Иаковов» - Вано даже не пытался вникнуть. Ему было просто жаль сержанта, по-человечески жаль. До недавнего времени грозный, рассудительный, хоть и не семи пядей во лбу, этакая «армейская косточка», сейчас тот выглядел каким-то жалким и беспомощным, как старик в маразме.       Минут через пять Романов выдохся. А может, заметил, что Вано слушает вполуха и понимает одно слово из десяти, в лучшем случае. Замолчал сержант, снова зажав ладони меж коленей, и вопросительно-выжидательно уставился на Вано.       - Что? - осторожно спросил тот, несколько растерявшись от такого пристального внимания.       - Ты мне все рассказал, что хотел? Ты же для чего-то пришел сюда, на Янов?       Вано не стал скрытничать, выложил, как есть. В конце концов, если сержант - перевербованный или там, зомбированный, с промытыми мозгами, хуже Вано сделает только себе. А хуже-то уже и некуда.       - То есть, тебе нужно подполье? Верные «Долгу» люди? Или что? Или ты сам не знаешь, кто тебе нужен? - спросил, выслушав, Романов.       - Честно говоря, не знаю, - признался Вано. - Кондратий, тот больше понимал, но он ушел поутру со свободовцами на модуль и - ни слуху, ни духу. А я здесь остался. Крутись, мол, бедный Вано, как сам сообразишь.       - Есть на станции надежные люди, умелые и не трусы. И с десяток бойцов можно было еще недавно поднять на мятеж. Но сейчас - я ничего про них не знаю. Может, они уже повидались с Немо, и теперь тоже заражены. Немо, он умеет убеждать. Он - не человек, а самый настоящий вирус.       - Что же он с тобой сделал-то? - спросил Вано. - Антизона, похоже, не для моего ума. Это тебе к Герману со всем этим, - он указал на исчирканную стену. - А я никак не соображу. Ты лучше про себя расскажи, как ты таким стал?       - Может, я таким и был? - флегматично спросил Романов, словно сам у себя. - Что, если я только сейчас по-настоящему освободился? Кто может знать? В этом же есть смысл, логика...       - В чем? В чем смысл? - допытывался Вано.       - Немо убеждает не словами. Говорит он не так уж и много, да и разговоры у него вроде бы ни о чем. Мне, к примеру, он пожаловался на то, что ему не нравится пьяный галдеж в зале. И как достали его недисциплинированные и взбалмошные сталкеры, слишком уж свободные даже для «Свободы». Но вот, что странно: вроде бы махнуть рукой, послать его к черту с его излияниями, встать и уйти, а не получается. Ходишь за ним, будто привязанный, и каждое его слово таким важным кажется, что вот... ну... как самая суть Вселенной. И при этом в голове что-то тихо щелкает, переключается, перестраивается, как будто тебе незаметно операционную систему переписывают.       - И все? Вот такие чудеса? Просто поболтал с тобой?       - Нет, Вано. Я же говорил: он - великий человек. Не уличный фокусник и не шарлатан какой-нибудь, - в голосе Романова просквозило что-то, похожее на благоговение. - Смотри, это его отметины. Клеймо.       Сержант медленно расстегнул свою черную долговскую куртку, задрал футболку.       По груди, животу, вдоль ребер его раскинулась хитрая вязь странных темных полос. Наверняка это была какая-то надпись, вот только ни разу еще Вано не видал хотя бы отдаленно похожих символов.       Приглядевшись, он понял, что это за полосы, и по спине его словно жидким азотом плеснули - показалось даже, что спинной мозг - и тот замерз.       Полосы оказались вырезанными на живом теле. Да не просто так, словно кто-то почиркал плоть ножом. Это были глубокие рытвины, какие можно сделать... ну, разве что заточенной чайной ложкой: кожа не разошлась в стороны, как бывает при резаных ранах - ее попросту не было! На дне борозд перекатывались, будто осклизлые моллюски, пучки мышц, неожиданно бледные, почти белые, как куриное филе из магазина, пульсировали вены, темные, упругие, словно бы наполненные нефтью. И ни капли крови! Открытые раны, страшенные, наверняка очень болезненные, но - аккуратные, совершенно чистые и на вид давно, но как-то неправильно, не по-человечески зажившие.       Вано не был медиком, да и по биологии в школе у него был честно заслуженный трояк, но весь его житейский опыт вопил: не бывает так!       - Чем это тебя? - потрясенно спросил он.       - Немо - великий человек, - словно заведенный, повторил Романов. - Ему было достаточно собственных пальцев.       - Пальцами? Как Фредди Крюгер какой-нибудь? - усомнился Вано.       - Да, точно, - кивнул сержант.       - И когда это?.. Ну, вообще...       Вано прекрасно знал, что Немо появился на Янове только вчера, за несколько минут до их с Кондратием прихода. Но у Романова, оказывается, были свои соображения на этот счет.       - Это было ночью. Может, месяц назад. Или даже два. Я здесь уже давно...       - Как это давно? - озадаченно переспросил Вано. - Мы же с тобой еще на прошлой неделе выпивали. Хорошо тогда посидели. И Лоцман... Точно, Лоцман с нами был! Он и подтвердить может.       - Ты слишком медленно живешь, - Романов опустил футболку, стал застегивать куртку, но получалось у него неловко, словно у маленького ребенка. - В этом и проблема. Все вы медленно живете. Там, - он махнул головой в сторону оконцев-продухов, видимо имея в виду внешний мир за пределами подвальчика. А может и вообще весь мир за пределами его собственной истерзанной явным безумием головы.       - Возможно, - покивал Вано. - А ты теперь быстро живешь, да?       - Хоть какая-то польза от того, что Немо со мной сделал, - Романов кивнул.       - Ладно, что толку сейчас, - вздохнул Вано. - Все равно недолго осталось. И тебе, бедному, и мне.       Он замолчал и под бесстрастным, но явно оценивающим взглядом сержанта составил себе из ящиков собственный лежак - намеренно или нет, но подальше от Романова, в противоположном от него углу.       Потом лег на жесткое, ребристое, местами занозистое свое ложе, сунул руки за голову и прикрыл глаза. Он надеялся, что хоть немного поспит, однако сон не шел. В голове роились назойливые полумысли, недооформленные, будто слишком рано и поспешно родившиеся эмбрионы диковинных тварей.       Одно было ясно: как бы ни рассчитывал на Романова Шульга, его чаяния пошли прахом. Безумный бедолага сержант теперь годен разве что на роль этакого пиратского попугая на плече - постоянно несет околесицу, да все без толку. Жаль его. И Шульгу жаль. И весь план по захвату Янова - жаль. Вано умом-то понимал, что он не при чем, но отчего-то чувствовал себя виноватым, словно всех до единого смертельно подвел. Хотя, если задуматься, подвели как раз таки его самого. Насколько было бы проще жить, не сунься он во всю эту историю. На Янове же свет клином не сошелся: есть еще, как минимум, с десяток мест, где Вано мог бы спокойно и без лишних хлопот устроиться. Тот же «Росток», «Скадовск»... Да хоть бы даже и Свалка! Ушел бы, да и дело с концом.       Но он сунулся, попал, вовремя не вспомнил доходчивые матерные формулы категорического отказа - и оказался сперва у Локи на побегушках, потом у Дегтярева на побегушках, потом у Шульги на побегушках, потом уже совсем невероятно у Кондратия - сопливого пацана, по его, Вано, меркам - на побегушках. В итоге все эти побегушки финишировали в расстрельном каземате. За какие-нибудь сутки - а то и часы считанные, кто знает, какой там секундомер в голове Локи тикает - до расстрела.       Или не расстрела? Вано поежился: а вдруг его тоже навестит Немо и начнет разговаривать о погоде, плакаться на трудности жизни?       Вот же сукин клещ! За сутки - и так застроить, подмять под себя весь разнокалиберный люд Янова?! Пожалуй, это действительно что-то из ведомства Кондратия, контролера Иннокентия, Серпа с его необъяснимым телекинезом, да Германа с Дегтяревым, которые, пусть и через слово, но что-то во всех этих раскладах понимают.       - Ты говорил что-то про Антизону... - негромко, как бы невзначай произнес Вано. Тишина, повисшая в подвальчике, угнетала и мешала думать.       Хотя думать - не его профиль. Он никогда не считался не то, что умным, а даже по-житейски рассудительным. Этакий Вано-дурачок. Прямо как в том сериале бразильском, который когда-то давно смотрела его мама... Он еще помнил, что сериал назывался «Тропиканка», а безумный скульптор, лепивший на пляже Копакабана фигуры из мокрого песка, был - Тоньо Лунатик.       Чем, к слову, не сталкерская кличка? Вано решил: останется жив - отрекомендуется незнакомым людям именно Тоньо Лунатиком.       А потом он все-таки заснул, даже не заметив этого.