МоноХром. Ржавчина

      Разбудил Вано лязг открываемой двери. Было темно, хоть глаз коли. И холодно. Пожалуй, он и сам бы вскоре проснулся, замерзнув.       В дверном проеме замелькал белый свет фонариков, замаячили темные силуэты, а потом по лестнице едва ли не кубарем скатился какой-то человек. Ругался он знатно: витиевато, матерно и крайне зло. Так мог бы ругаться, пожалуй, доктор филологии, защитивший диссертацию по русскому мату.       - Прости, мэн, но ты не в то время и не перед теми выступать начал, - почти сочувственно сказал кто-то в ответ на ругань, а потом дверь закрылась, и снова стало темно. Лишь глухо матерился этот бедолага - новый заключенный - или уже приговоренный?       - Зачем шумишь? - спросил его Вано.       Человек опять выругался, обо что-то ударился - в этакой темени и кошка бы ничего не разглядела. Сделал пару шагов, потом замер.       - Здесь кто вообще? - спросил он.       - Я - Вано. Есть еще сержант Романов, но с ним лучше не разговаривать. Мозги целее будут.       - Ты - это который грузин и с бородой?       - Грузин с бородой, да, - кивнул Вано, ничуть не заботясь, что кивка никто не увидит. Автоматическая жестикуляция, чтоб ее... - А ты, страдалец шумный, кто будешь? Голос знакомый...       - Тебе, новобранец, не грех бы знать начальство в... ну да, в лицо как-то не получится, - человек горько хмыкнул. - Меня все Дядькой Яром зовут.       Вано, наверное, удивился бы, но странные совпадения и нелогичности последнего времени несколько приглушили в нем способность удивляться. После сержанта Романова с его явным сумасшествием появление человека, сопровождавшего Кондратия к научному модулю, казалось почти закономерным.       - Как сходили? - без тени ехидства поинтересовался Вано.       - Куда сходили? Кто? - переспросил невидимый в темноте Дядька Яр. Судя по звукам голоса, подошел он чуть ближе. Наверное, шарит вслепую вытянутой рукой и вот-вот ткнет Вано пальцем - не в глаз, так в ухо.       - Ну вы же целой оравой на модуль пошли...       - А то ты не знаешь! - вдруг ехидно усмехнулся Яр. - Или, думал, по-другому получится?       - Что мне знать? Откуда?       - Только не лепи, что ты не в курсе был, что там Кондратий с Шульгой задумали, - Дядька Яр вдруг остановился, чем-то пошуршал, а потом сухо щелкнула зажигалка, и в подвале сразу стало непривычно светло, хотя света всего-то было - от слабого язычка пламени.       Свободовец торопливо огляделся, нашел ящик, оседлал его и закурил. На Вано даже смотреть не стал. Зажигалка погасла, остался лишь слабый отсвет сигареты: по снайперской своей привычке Яр курил, прикрывая огонек сверху ладонью.       - Так ты не знал? - спросил он. - Тогда вообще снимаю шляпу. Штирлиц из него... отличный, в общем. Хотя, признаться, то, что подловили нас неспортивно и с помощью чит-кодов, ну так... на войне, как на войне. В конце концов, не долговцы же все это затеяли. И даже не монолитовцы. Это Локи моча в голову ударила.       Вано слушал, не перебивал, а Дядька Яр, видно, и не рассчитывал на обстоятельный диалог - просто выговаривался, душу отводил.       - А я, прикинь, грузинья твоя рожа, второй раз за сутки в каземате. И вот, что скажу: у долговцев куда комфортнее. Даже жалею, что ушел. И что интересно: они ведь и не держали.       - Долговцы, значит? Вот дела! - наигранно удивился Вано. - Это где ты долговцев нашел, а? Вроде бы на модуль шел, а Шульга-то со своими, говорят, ближе к цементному заводу окопались.       - Неверно, значит, говорят, - не заметив фальши, ответил Дядька Яр. - Модуль они вполне себе захватили. Ну или не захватывали. Научники с ними хорошо так дружат, может, даже сами пригласили, когда группу Шекспира кто-то там завалил. А что им? Люди неглупые, понимают, что с Локи сейчас дела вести - это на неприятности нарываться. Мы же зачем туда шли?       - Это-то я знаю. При мне Локи с Кондратием говорил. Только я половину не понял, а может, и больше половины. Пахту из кувшина похлебал...       - Ох уж эти твои метафоры, - отсвет сигареты на полу мелко задрожал, и Вано не сразу понял, что Яр смеется. Смеялся он опять-таки по-снайперски - совершенно беззвучно. - А твой дружбан Кондратий...       - Не такой уж и дружбан, раз все не рассказал, что задумал. Я же за ним к модулю ходил и ни одного долговца не встретил, - Вано опять-таки картинно вздохнул. - Тоже генацвале, джоджохети его в джопуа!       Он играл, словно на сцене. Ему необходимо было сыграть этакого дурачка-простачка, иначе... Ох, там же, во всех этих передрягах и майор Серега завяз, Дегтярев который, и милейший «ботан» Герман, и... да кого ни коснись, сторона-то ясная: на модуле, и дальше, в самой Припяти - лучшие парни Зоны. Может, не лучшие бойцы - хотя про Дегтярева и команду монолитовцев - это еще вопрос: круче них Вано никого не видал, а он в Зоне не первогодок.       И эти славные парни сейчас под ударом. Локи, записной сукин сын, шакал и сын шакала, хочет подмять под себя и их, и все, за что они стоят. А дай ему волю - его ничто не остановит. Он пойдет дальше и дальше, потому что жадный...       И так случится, если Вано не сыграет, как надо. Поэтому, как цирковой петух на раскаленной сковороде: танцуй, иначе лапы поджарятся.       - Да ты не напрягайся, грузинище, - вздохнул вдруг Дядька Яр и шлепнул его ладонью по плечу. - Ты ж меня не наебал, как бы тебе ни хотелось. Я, в отличие от того же Локи, людей действительно чувствую. Даже, прикинь, при свете сигареты.       Вано невольно дернулся, приготовился дать хоть какой-то отпор.       - Серьезно, мужик: я бы здесь не сидел, если бы не поверил Шульге и Моржу. Они правильно говорили... - Яр помедлил, все еще держа ладонь на плече Вано. - Выбирать-то в итоге все равно мне. И я знаю, хоть что бреши на своем горно-эльбрусском наречии, что ты, я, Шульга, Морж... Кондратий, чтоб ему икалось перед сном... все мы на одной стороне.       - А мне кажется, ты - казачок засланный, - ответил Вано, хотя и не хотел этого. То есть, разум-то ему подсказывал: типичная «подсадная утка», стукач - все выспросит, исподтишка прозондирует, и поутру Локи получит стопроцентно аргументированный приговор для Вано. Останется его лишь озвучить и выставить перед народом лицедействующего свидетеля - Дядьку Яра. А тот примется заламывать руки: мол, сам слышал, как он каялся в грехах в уютной темноте подвала.       Но сердце - или душа, или подсознание, или еще какая штука, которая в человеческой голове мимо логики работает - подсказывало: а чего терять-то? Локи все равно его казнит. А если вдруг - есть же маленький, робкий шанс, что Яр не врет! - перед ним в глухой темени сидит самый натуральный союзник? Ну может, и не союзник, то товарищ по несчастью? Каково это: умирать, когда твоим последним словам не верят? Умирать, осознавая себя лжецом?       Нет, лично для Вано подобное было бы невыносимо. Не то, чтобы он смирился с тем, что его убьют. Но если при этом ни один человек не поймет, что правда на его стороне - это же хуже индусской казни на пушке.       Читал когда-то в детстве любознательный Вано про покорение англичанами Индии. Так самой страшной казнью, которой пугали индусов колонизаторы был именно выстрел из пушки картечью - когда приговоренного приматывают к жерлу орудия, и он разлетается на мелкие кровавые ошметья. Тело уничтожено совершенно - раньше, чем проведены соответствующие обряды перехода. Значит, возрождения не будет даже в виде жалкой бактерии. Так англичане убивали не только тело, но заодно и душу.       - Хотя это все не мое дело. Мне-то терять нечего, верно? - Вано подмигнул залихватски, но больше для того, чтобы самого себя подбодрить.       - Почему нечего? - насторожился Дядька Яр.       - Потому что, я не знаю ничего, а все же здесь. И утром нас казнят. Даже если ты стандартная подсадная утка, хоть обкрякайся вусмерть - я все равно при всем желании никого не выдам и не подставлю.       - Для несведущего идиота ты слишком уж разговорчив, - заметил Яр. - Только я не помню, чтобы Вано был таким параноиком. Впрочем, твое дело. Захочешь - сам расскажешь. А нет - оба-два пойдем на эшафот, так толком и не поболтав напоследок.       Вано немного устыдился. Самую малость.       - Ладно, вряд ли ты сам про модуль придумал. Да, я был в курсе, что там, - сказал он, решившись. - И про долговцев, и про Шульгу. А теперь скажи, если честный человек: я зря смолчал? Кондратий зря смолчал?       Дядька Яр закурил следующую, но взгляда так и не поднял: прямо Чапай думу думает.       - Ну? - не стерпев напряженного молчания, дернул его Вано.       Тот покачал головой: огонек сигареты, которую он держал в зубах, мерно подвигался из стороны в сторону.       - Еще вчера я бы, наверное, тебя убил, - наконец, сказал он. - Но не сейчас. К тому же на нас убивателей и без того хватит. Завтра тот еще денек... уже сегодня, то есть...       - Вот обрадовал, - с горечью проворчал Вано. - Уже сегодня...       - Но, что странно, я совершенно не в обиде, - продолжил Яр. - Знаешь, никогда не руководствовался идеями, вроде борьбы за правое дело. Жив, и ладно. И в «Свободе» мне от того комфортнее было. А что? Никто не грузит, мозги не засирает демагогией. Хорошо же? Хорошо, конечно. Всей идеологии: живи и не мешай жить другим.       - С чего это ты вдруг в философию ударился?       - Это разве философия? - Дядька Яр шумно вздохнул. - Вот скажи: ты в своей жизни все правильно сделал? Ни о чем не жалеешь?       - Жалею. Я же не святой, а то и святым стыдно бывает, - ответил Вано.       - И я жалею - о том, что делал и как, о чем думал последние дня три. Выговориться охота. Последняя исповедь, считай, - он чем-то пошуршал в темноте, и в пальцы Вано ткнулась сигарета. - Держи, кури. У меня много.       Тот машинально принял сигарету, потянулся за зажигалкой. Своей-то у него не было - отобрали, когда сажали в этот мрачный погреб.       - Так вот в чем загогулина, друже, - продолжил говорить Дядька Яр. - Я привык к мысли, что всем им там, наверху, виднее. Локи типа знает, что делает. И Лукаш знал, когда его в поход на Припять посылал. А мое дело маленькое: жить и не мешать другим.       - Сейчас не так? Изменилось что-то? - осторожно спросил Вано, опасаясь, что Яр рассердится, и тогда может случиться... да все, что угодно. Люди, осознавая близость неминуемой смерти, часто становятся неуправляемыми психами - это-то он наблюдал не раз. Сейчас Вано и сам был в каком-то странном состоянии, совершенно для него ненормальном. Казалось бы - должен он пребывать в отчаянии, царапать стены, ругаться, выть, а может - сидеть неподвижно и молчаливо, не замечая ничего вокруг.       А он будто и не верил в собственную смертность. Все окружающее казалось каким-то нереальным, словно он видел сон - тяжелый и мрачный, но все-таки сон. И рано или поздно он проснется, а пока ему было любопытно.       - Сейчас не так, Вано. Знаешь, как я здесь оказался? Это же просто поэма! - Яр хохотнул, только вышло у него безо всякого веселья. - Я пришел прямиком к Локи и честно сказал, что о нем думаю. Почему я это сделал? Шульга же отпустил меня, поговорил просто, но... словно мину замедленного действия заложил. Не мог я после такого вернуться на Янов и не выложить правду-матку этому козлине Локи. Не мог, и все тут. Вернее пули убил меня Шульга, а я и не жалею. Странно, правда?       - Ничего странного, - сказал Вано, повертев в пальцах так и не зажженную сигарету. - Полковник просто человек хороший и честный. Как он только ментом-то был? Такие же... ну разве что в советских фильмах бывают. Рядом с ним за полчаса и сам становишься... как это сказать?.. принципиальным.       - Что-то вроде, - усмехнулся Дядька Яр. - На политрука похож времен войны. Скажет такой: братцы, мол, позади Москва, впереди амбразуры с пулеметами. Так Матросовы-смертники в очередь выстраиваться будут. И ведь, сука, совершенно добровольно! Только чтобы доказать что-то... Но что?       - То, что он прав, - подсказал Вано удивительно легко.       Дядька Яр замолчал, задумавшись. Потом, видимо, кивнул.       - Пожалуй, так. Что он прав, и дело его верное и нужное. Или вроде того... Жаль, умирать придется, друг мой Вано. Я, можно сказать, только-только задумался, как правильно жить нужно, а жизнь-то уже и кончилась. Остались часы жалкие, да и тех... лучше бы и не было. Западло вот так смерти ждать.       Он снова замолчал. Молчал и Вано.       Темень самую малость рассеялась: то ли глаза привыкли, то ли снаружи засветлело. Воздух потянулся сырой и холодный. Стало быть, действительно скоро рассвет.       Вано не хотел этого знать, не хотел в отчаянии считать оставшееся время, но подлый мозг сам фиксировал и запоминал приметы приближающегося утра. Где-то снаружи послышался негромкий говор часовых - опять-таки верный признак: перед рассветом воздух... плотнее, что ли?.. и слышно все куда лучше, чем после заката.       И вроде бы нужно, чтобы последние часы прошли не просто так, чтобы умирать не жалко было. А не хотелось ничего. Еда сейчас, даже самая вкусная и изысканная, в рот не полезет. Горло словно невидимая рука сдавила: дышать еще можно, но сглотнуть трудно. Не хотелось ни курить, ни пить, ни говорить.       Вано пробовал хотя бы минуту помечтать, что все это окажется просто шуткой, недоразумением или дурным сном, но и мечты эти не радовали. Пожалуй, отпусти его сейчас на все четыре стороны, он вряд ли нашел бы в себе хоть толику желания уйти. Полная такая, удушливая индифферентность, апатия... Словно он уже мертв, и дышит, моргает, непроизвольно шевелит челюстью, будто перекатывает во рту мелкие камешки, исключительно по инерции. Как заводная игрушка-робот, свалившаяся набок и бестолково перебирающая ногами, пока не кончится завод.       - Холодно, - вдруг пожаловался Дядька Яр тусклым голосом, в котором слышалось слабое, отрешенное удивление. - Странное дело. Мне казалось, что я уже совсем ничего не чувствую, а тут вдруг - холодно. С чего бы?       Вано пожал плечами, ничуть не заботясь о том, виден его жест или нет.       - Как думаешь, будет расстрел или что-то эдакое, с фантазией? - спросил Яр.       - Помолчал бы, а? - простонал Вано. - Какая разница? Будет же, а там...       А что «там»? Сколько раз он пытался представить, что случится потом, и не мог. Не то, чтобы не верил в загробную жизнь или был завзятым атеистом. В Зоне даже закоренелый атеист обрастает если не религиозностью, то неким мистицизмом. Но не мог Вано вообразить ни темного тоннеля, в конце которого яркий свет и райские кущи, ни даже простого небытия.       Он прокручивал в голове самые разнообразные варианты смерти. И уже четко представлял, как его, щурящегося на ярком солнце, выволокут наружу и поставят к стене... наверное, это случится здесь же, у этого самого здания: не станут же свободовцы палить по вокзалу!.. и черные зрачки автоматных стволов взглянут на него деловито и страшно, а вокруг будут галдеть люди. Одни возмущенно, другие глухо поворчат, но большинство станет жадно требовать крови предателя. Хотя кого, к черту, Вано предал?       А потом - частый перетреск одиночных выстрелов, и пули, твердые и тяжелые, словно противотанковые снаряды, разорвут его плоть. Сначала вокруг глаз, на щеках, на шее - наверняка стрелять станут именно в лицо. Он где-то читал, но не мог вспомнить, где: у палача, стреляющего по беззащитному человеку, лично перед ним ничем не провинившемуся, психика настойчиво требует уничтожить жертву в первую очередь визуально, стереть индивидуальность, чтобы побыстрее отделаться от мысли, что убиваешь личность, а не просто единицу статистики. Поэтому многие стреляют в лицо - вроде как портрет уничтожают. А после, даже если человек еще жив, добивать его куда проще: он уже безликий кусок стонущего кровавого мяса, уродец, которому лучше и не жить вовсе.       Вано представлял это так живо и ясно, что даже почувствовал, как болят несуществующие раны, как ноют еще пока не выбитые пулями зубы, а в один момент, видимо, задремав, почти по-настоящему пережил это: его выволакивали из подвала, и он даже знал, кто, и ставили к стенке, и торжественно зачитывали приговор, и он мог бы, наверное, вспомнить его слово в слово, и стреляли... А потом он проснулся, вскрикнув, и не сразу понял, что еще жив, и что все было не по-настоящему.       - Светает, - мрачно и зло сказал Яр. - Скорее бы уже.       - Зачем скорее? - спросил Вано, тяжело дыша. - Не хочешь жить?       - А мы уже мертвецы. Разве ты не понял еще? Этот подвал, это гребанное ожидание убивает вернее пули. Вот сейчас придут к тебе и скажут: свободен, Вано, извиняй - погорячились мы. И что? Будешь ты свободен? Фига с два, коллега! Ты уже убит тем, что поверил в свою смертность, - Дядька Яр опять закурил, предложил сигарету и Вано, но тот отказался. - Все мы здесь - не только в Зоне, а вообще на свете - живем, щедро набирая у судьбы кредиты. Мы можем позволить себе забухать на неделю, ну или в праздность впасть, не считая дней до смерти. Их у нас в запасе всегда что-то около бесконечности. Потому и живем.       - Снова приступ философии, дорогой? - ворчливо поинтересовался Вано. Слушать рассуждения Яра было тошно и почти невыносимо. Не оттого, что тот был не прав или городил ересь, как раз наоборот: попадал в самую точку, озвучивал, что вот уже который час вертелось у Вано в голове, но никак не давалось к осознанию. И пока это было сонмищем недооформленных мыслей, оно просто беспокоило, как беспокоит своим звоном рой комаров. Но названное и определенное, оно превращалось в хорошо организованное стадо мыслей-чудовищ.       - А что еще остается? - Дядька Яр пожал плечами. - Величайшее горе человека в том, что он понимает жизнь только на пороге смерти. И не хочется исчезать, не передав это понимание хоть кому-нибудь. Да хотя бы тому, кто тоже вот-вот умрет.       - Я тебя сейчас ударю, дорогой, - зло сказал Вано, едва заставив себя разжать стиснутые до скрежета зубы. - Зачем говоришь, что я тоже вот-вот умру? Или ты думаешь, мне так уж хочется об этом помнить?       - Мементо мори, - невозмутимо ответил Яр. - Хоть избей до синевы, мне на это плевать. А вот рассказать нужно. Кстати, перед смертью люди же всегда выговаривались, еще до того, как придумали христианскую исповедь. Наверное, все через это проходят. Свойство человечьей натуры.       - Слушай, человек нехороший, иди вон, Романова разбуди, - взмолился Вано. - Мементать про всякое мори у меня нет никакого желания, а с сержантом вы по-любому общий язык найдете.       - Как знаешь, - Дядька Яр пожал плечами. - Но и тебе захочется что-то рассказать, когда до конца поймешь.       Вано только и смог, что простонать, и с этим громким горестным стоном повалился на ящики - не спать, так хотя бы притвориться, что спит. Лишь бы в покое оставили. Ибо Яр уже не производил впечатления нормального человека: близость смерти заметно сдвинула ему крышу.       Веселенькое дело: ждать казни в компании двух сумасшедших.       Впрочем, едва Вано улегся и закрыл глаза, на него снова накатило безразличие, холодное и гадкое. Болели раны, которые он себе навоображал - оказывается, так легко обмануть собственную нервную систему! Противно и мелко дрожала нога. Что-то холодное, будто комок снега, угнездилось в паху и студило внутренности.       Но ему было все равно. Дядька Яр, хоть и достал своими разглагольствованиями, а все-таки был кое в чем прав: они уже умерли. Как жить, когда четко понимаешь, что смертен?       Как совсем рассвело, и по подвалу расплылся бледный мертвенный блик, отраженный от серого потолка, снаружи, у оконцев-продухов, загалдели. Четверо или, может, пятеро человек довольно возбужденно спорили. По обрывкам фраз Вано догадался: обсуждают предстоящую казнь. И, кажется, они точно знают, что это будет ни фига не расстрел, а что-то похуже. Не такое быстрое и гораздо более мучительное.       В голосах спорящих слышалось что-то очень скверное, вроде радости или возбуждения, какое бывает у детворы перед походом в цирк или в кино.       В дальнем углу негромко, почти шепотом переговаривались сержант Романов и Дядька Яр. О чем они там говорили, Вано знать не хотел: два психа нашли друг друга, вот пусть и развлекаются своими безумными теориями.       Есть по-прежнему не хотелось, но от стакана самой обычной холодной воды он бы не отказался. Да что там «не отказался» - душу бы, наверное, сейчас продал за воду.       Снаружи постучали. Громко, по-хозяйски. И, как подумалось Вано, было в этом стуке некое тонкое издевательство.       Дверь с лязгом и скрежетом отворилась. В подвал спустились два дюжих свободовца с автоматами, за ними - Локи собственной персоной.       Вано подавил рефлекторное желание хотя бы сесть: лежа разговаривать с человеком, даже с таким скверным, как командир «Свободы» - невежливо. Но чего расшаркиваться перед этим...       - Здорово, арестанты! - бодрым, звонким и оскорбительно веселым голосом воскликнул Локи. Местный царек, чтоб его...       - Добрый вечер в хату! - глумливо продолжил он, не дождавшись ответа ни от кого из приговоренных.       И снова все промолчали, даже словоохотливый Дядька Яр.       - Ну что вы такие кислые-то? У вас же сейчас лучшие моменты жизни! Когда так ярко ощущаешь, что жив, если не на пороге смерти, а?       Вано зло сплюнул: еще один болтливый философ на его голову, третий уже за последние двенадцать часов.       - Тебе-то что не нравится, генацвале? - тут же обратился к нему Локи. - Во-первых, у нас был уговор, и я его выполнил. Поэтому ты здесь. На меня-то чего злиться? Злись, вон, на кореша своего, Кондратия. Ты, Яр, кстати, тоже можешь на него позлиться. Это же он тебя в засаду завел, а уж там тебе мозги прополоскали.       Он резко и не очень ловко развернулся, пошатнувшись, и широкими шагами подошел к Дядьке Яру и Романову. Свободовцы с автоматами поспешили следом, держа оружие наготове. Они-то, верно, полагали, что смертникам все по барабану, и они готовы с голыми руками на пулеметы лезть.       Дураки. Какие же дураки! Локи мог сюда прийти один и без оружия и вышел бы наверняка живым. Потому что смертникам на самом деле все по барабану - даже то, что они могут растерзать приговорившего их человека: они уже умерли, остались лишь чисто технические вопросы, вроде наличия пульса и дыхания.       - Кстати, Яр, я немного поразмыслил на досуге, - сказал Локи. - Ты же всегда был за «Свободу». В ком угодно можно было сомневаться, только не в тебе. А то, что ты начал агитировать за «Долг» и орать, что я весь из себя местный Гитлер... другому кому я бы простил. Тому же Лехе Какаду - он балабол и пустозвон, его все равно никто слушать бы не стал. Но ты-то - мужик авторитетный, твое слово дорогого стоит. Сам подумай: ты бы на моем месте допустил подобные демарши? Ситуация и так буквально военная, не сегодня-завтра здесь такая жара начнется, что...       Дядька Яр молча, отрешенно смотрел сквозь Локи, словно тот был прозрачным - всего лишь досадной помехой пристальному взгляду, устремленному в вечность.       - Ты зачем пришел? - спросил вдруг сержант Романов. - Тебе здесь нечего делать, потому что душа твоя червием источена, и имя ему - Немо и Анти-Зона!       - Заткнись, болезный, - поморщился Локи. - Не с тобой разговор. Ты-то свое сполна заслужил, ибо гнида вражеская и сучья «пятая колонна».       - Сам заткнись, проклятый, - неожиданно тонким голосом воскликнул Романов и вдруг замолчал, уставившись на руку Локи, словно та была каким-то невиданным чудом природы.       - Вот псих, - покачал тот головой и снова обратился к Яру: - В общем, из всей здешней компашки мне тебя жальче всего. Ты ж боец незаменимый и надежный боевой товарищ. Был. Может, еще есть шанс... Ты не думай, мне тебя казнить - нож острый, но иначе не выходит. Хоть так, хоть эдак. Разве что сам одумаешься. Пойми, мэн, это же Шульга! Он мастер людям мозги вправлять в нужную ему сторону. Ментом был, ментом и остался. Вот и тебе сказал пару ласковых, лицо умильное состроил - ты и повелся. Сразу видно: не имел ты дела с их братией.       Дядька Яр продолжал таращиться сквозь Локи.       - Так я что предложить-то хотел: сегодня, как вас выведут, скажи при всех, что гнал пургу на меня, на Немо и на всю «Свободу», был неправ и подвержен пагубному влиянию долговской пропаганды. Я лично тут же распоряжусь тебя отпустить. Людей, конечно, я тебе потом доверять поостерегусь, но новую винтовку получишь, будешь за родимый клан снайперить, как и прежде. А то, если хочешь - вообще бери отпуск и поплевывай в потолок. Недельку-другую на довольствии просто так побудешь.       И снова молчание. Яр словно и не слышал, что ему говорят.       А Локи тем временем продолжал агитацию:       - Не, я не тороплю. Подумать время есть. Часа два еще. Мы пока начнем с малого. Где-то через полчасика, как народ соберется, еще двоих гавриков казним прилюдно. Эти идиоты получат свое заслуженно и сполна. Представляешь, понесла их нелегкая ноги делать в сторону «Долга» - не иначе, твоих россказней наслушались. И ладно бы просто ушли, так они решили еще и боеприпасов со склада уволочь. Да не абы каких - знали, что выбирать, чтобы максимально подгадить. Винтовочные патроны, прикинь? Это мы бы без пулеметов сразу остались, да и снайперам наскребли, дай бог, по горсточке, по магазину на винтовку. Вот их-то даже при чистосердечном раскаянии уроем непременно. И не сразу.       Романов все смотрел на его руку, не отводя взгляда, словно впал в прострацию. А потом вдруг схватил и совсем по-звериному впился в нее зубами. Локи и сообразить-то ничего не успел, да и охранники замешкались.       Сержант не пытался напасть, убить или покалечить - ему просто захотелось узнать, каково это: рвать зубами человеческую плоть. Когда еще попробуешь-то? Скоро же умирать.       Вано понял его именно так. Он вдруг начал понимать «на лету», словно весь мир стал прост и ясен: каждое намерение, каждый поступок - все тонкие взаимосвязи человеческих душ.       Локи, по его меркам, соображал очень уж долго. Просто пялился на сержанта, и ничего не говорил, никуда не двигался и даже не пытался отнять изгрызаемую часть тела. Его сопровождающие в растерянности размахивали стволами, не зная, что и предпринять.       Первым опомнился Дядька Яр. Он отвесил Романову звонкий подзатыльник, а когда тот от неожиданности ослабил хватку, дернул его за ворот назад - словно бешеную собаку оторвал.       Сержант притих. Яр снова замер, глядя сквозь Локи. И могло бы показаться, что ничего не произошло, однако с ладони командира «Свободы» капала кровь, его «миньоны» топтались рядом в полной растерянности, будто необстрелянные салаги, а Вано лежал и вполглаза наблюдал за всем этим.       - Вот ебанат, а?! - наконец, пожаловался Локи, тряхнув рукой. Кровь его прочертила по полу ровный алый пунктир.       И ведь даже не отошел, не отпрыгнул, не попытался хоть как-то защититься. Неужели настолько уверовал в собственную неприкасаемость?       Вано решил это проверить. Не как шизик Романов или сползающий в эзотерические дебри Яр: лениво, да и...       - Эй, генацвале! - окликнул он растерянного командира «Свободы». - А для меня есть такие варианты, а?       - Какие? - осторожно спросил Локи и тут же отошел подальше от сержанта: вроде как не испугался, а просто хороший повод появился. А то рвани он сейчас от приговоренного, сколько бы очков авторитета потерял? Пошли бы разговоры, домыслы...       - Ну, если я торжественно, да при народе, заклеймлю гниду вражескую Кондратия...       - Нет, с тобой такое не сработает, - покачал головой Локи. Вано и не сомневался, что он ответит именно так - даже ждал этого. - Понимаешь, тебе крайне не повезло: ты вроде карточного долга. Кондратий поставил тебя на кон - и слил мне. Если я не взыщу свой кон - кто со мной играть будет? Никто, Вано. Вот я и взыскиваю, чтобы другие поняли: с Локи нужно играть обдуманно, потому что за игру он спросит, и никакие жалобные сопли не помогут, - он вздохнул и слизал кровь с ладони, сам перемазавшись едва ли не от уха до уха. - Так что не на меня обиду держи, а на Кондратия. А я просто обязан взять свое. Но ты не боись, тебя мы прикончим быстрее остальных.       - Вот мне полегчало, - с горькой иронией сказал Вано и, покачав головой, прикрыл глаза: мол, аудиенция закончена.       Понятное дело, клеймить Кондратия он и не думал, просто хотел в очередной раз убедиться в крайнем сволочизме Локи. Ну и, может, напоследок подгадить: охранники-то все слышали и наверняка разболтают. Не сегодня, так завтра. А это ему репутацию здорово подмочит.       - Ладно, арестанты, бывайте! - командир «Свободы» шутовски махнул рукой, изображая не то нацистское приветствие, не то «спок-хэнд» и, пошатываясь, вышел. Не иначе, был пьян или - что вернее - под кайфом. Охранники ушли следом, все время поглядывая назад: людоедская выходка Романова, похоже, неслабо их напугала.