МоноХром. Ржавчина

      - Значит, это ты, - сказал Семецкий Главному. Сказал тихо, но Кондратий странным образом уловил каждое слово - отчетливо, будто стоял совсем рядом. Причем, он был уверен: никто этого больше не слышит, разве что Вано. Они словно свидетелями приглашены на какое-то очень важное событие.       - Значит, это я, - ответил Главный. Голос у него был совсем молодой, почти юношеский. - А ты, надо думать, тот самый...       - Тот самый, - сказал Семецкий. - Хорошо, что долго объясняться не придется. Будем говорить по делу.       - Я не против, - согласился Главный.       - Тебя можно убить? - спросил Семецкий.       Кондратий и Вано переглянулись, пожали плечами.       - Ничего себе вопросики! - Главный хохотнул. - Вообще-то так не честно. Я-то тебя убить не смогу. Во всяком случае, насовсем… Пока не смогу.       - Так тебя можно убить? - повторил Семецкий.       - Даже если я скажу, что да, кто даст гарантию, что я не совру?       - А ты соврешь?       - Какой-то дурацкий у нас с тобой диалог, Юрий Михалыч. Ты чего хочешь?       - Да я вроде бы уже сказал - убить тебя. Вырезать из Зоны хирургически, если говорить образно. Да так, чтобы с гарантией и с минимумом сторонних жертв.       - Ты ж не убийца, Михалыч, - в голосе Главного зазвучал насмешливый скепсис.       - Не убийца, - согласился Семецкий. - Вообще не понимаю, почему именно мне выпала такая роль. Но - так сложилось. Считай, карма. Ну или вышняя воля. Так что я буду очень стараться.       - А оставить меня в покое никак? Неподходящий вариант? Мне же не так много и нужно…       - Всего лишь собственное локальное всемогущество? - усмехнулся Семецкий.       - Почему нет? Ключевое слово: локальное. Это же мечта и цель любого здравомыслящего человека, который не боится быть честным с самим собой. И ты, Юрий Михалыч, будешь последним вруном, если скажешь, что никогда не хотел подобного.       - Хотел, конечно. В детстве. Потом повзрослел, наверное. По крайней мере, захотел вещей попроще.       - А я, вот, самую малость максималист, - Главный вздохнул. - Но так ли уж это плохо? Верность мечте в человеческой культуре вроде как приветствуется, даже возводится на пьедестал.       - Я, как средней паршивости представитель человеческой культуры, могу навскидку одного такого мечтателя припомнить, - сказал Семецкий. - Последовательный такой мечтатель, упертый. Правда, крушения мечты не перенес.       - Неоригинально, слишком хрестоматийно. Даже как-то - фи. Уж от тебя я ожидал кого-нибудь посвежее Гитлера. Чингисхан? Александр Македонский? Не подойдут такие примеры?       - Тоже крови немало пролили. В процентном соотношении к численности человечества, может, и поболе Адольфа даже. И где сейчас их Монголия? Македония?       - Тогда Колумб. Братья Райт. Чем не варианты?       - Ты мечтаешь открыть Америку? Дать человечеству новые возможности?       - А если я хочу построить Землю Обетованную? Подобного ты не допускаешь? У меня не будет несчастных людей. Я не позволю своим людям быть несчастными.       - Шухов бы посмеялся, - Кондратию показалось, что Семецкий улыбается. Это вполне улавливалось в голосе. - Прямо по Стругацким, да? Счастье для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженным?       - А что такое счастье? Ты сам-то знаешь? Вот ты сейчас стоишь и, черт возьми, потешаешься надо мной! Но ты даже не пытаешься понять меня, - Главный, кажется, злился. Не так, чтобы сильно. Скорее, это была не совсем злость, а досада. - Может, счастье - это миф? Вечная приманка для наивных дурачков? Читал Шопенгауэра, Юрий Михалыч?       - Не осилил. Скучно и тоскливо, - ответил Семецкий.       - О, это великий нытик! - воскликнул Главный, всплеснув руками. Досада его словно куда-то испарилась, он, похоже, искренне радовался возможности поделиться знаниями, блеснуть интеллектом, так сказать. И, судя по голосу, он сейчас талантливо лицедействовал - заслушаешься. - Более аргументированного нытья я еще ни у кого не встречал. Этот унылый немец весьма удачно доказывал, что человек живет от одной горести до другой, от несчастья к несчастью. А временное и ненадежное счастье - это лишь отсутствие страданий. Интересный взгляд на жизнь, не находишь?       - Как снять тесные ботинки и ловить кайф от того, что ногам не больно? - спросил Семецкий. В голосе его прозвучал неподдельный интерес.       - Именно! Отличная аналогия! - Главный, судя по звуку, щелкнул пальцами. - Я всегда знал, что ты, Юрий Михалыч, куда умнее и понятливее, чем кажешься.       - Вообще-то я как-то курить бросал...       - Аллен Карр про ботинки придумал, да? - Главный вздохнул.       - Ну и я мог бы сказать что-то в том же духе. Про тесные трусы, к примеру, - кажется, Семецкий совершенно всерьез начал оправдываться.       - Как-то не очень оригинально.       - Зато жизненно! Тебе никогда труселя нигде не натирали? Ощущения почище тесных ботинок, знаешь ли.       - Тьфу на вас, Юрий Михалыч! - Главный вдруг рассмеялся. - Я, кажется, понял: это твоя манера вести серьезные разговоры, да? Прикидываться дурачком, смешить, переводить всякую попытку говорить по делу в бестолковый фарс? Поэтому Она тебя прислала? - Главный выделил голосом «Она», словно это было не какое-то там местоимение, а настоящее имя. Имя кого-то, к кому относиться без уважения опасался даже он.       - С клоунами должны разговаривать клоуны, - Семецкий хмыкнул. - С опасными клоунами - не менее опасные клоуны.       - А ты не льстишь себе, Юрь Михалыч? Не менее опасный? Ты так уверен?       - Ну попробуй от меня избавиться. Получится - так я тебе только благодарен буду.       - Ну, это чит. Пока - пока! - я не могу. И мы оба это знаем. Но, ради всего святого, давай поговорим без твоих фирменных хиханек и хаханек. Я начал о счастье и несчастье...       - Блин, ты собираешься занудеть меня до смерти? - картинно и дурашливо воскликнул Семецкий.       - А вдруг получится? - хмыкнул Главный. - Так вот, о счастье… Ты и сам знаешь: среди моих людей несчастных не встречалось. Никто не страдал, все были довольны.       - Довольны? - переспросил Семецкий. - Теперь это так называется?       - Сам посуди: их не мучили ни сомнения, ни личные трагедии, ни муки выбора, ни угрызения совести. Не лучше ли точно знать, что от тебя требуется, и испытывать заслуженную радость от хорошо выполненного дела? Это же кристальной чистоты покой, почти каноническая нирвана...       - А свобода воли, значит, на фиг не нужна? Твои новые... друзья?       - Можно сказать, друзья, - согласился Главный.       - Эти твои друзья тоже испытывают радость от хорошо выполненного дела?       - Не знаю. Возможно. По крайней мере, жалеть им не о чем. Они подчиняются приказам, и совесть их чиста.       - Иезуитство какое-то, - вздохнул Семецкий. - То есть, чужая воля избавляет от ответственности? В этом, по-твоему, счастье?       - Вообще-то, даже нацистов отпускали, когда выяснялось, что они просто и честно выполняли приказы. Так что от ответственности - да, избавляет. А счастье? Юрий Михалыч, даже мы, высокопоставленные джентльмены, недостаточно умудрены, чтобы рассуждать о подобных материях. Возможно, счастье в этом. Возможно, я ошибаюсь. Или же мы оба неправы. Но от этого словечка так и веет субъективностью. Сам послушай: счастье. Кто-то жив с утра - и уже счастлив. А кому-то и целого мира мало.       - Может, и так. Субъективно, да. Вот только ты слово «счастье» стараешься сложить из букв Ж, О, П и А. И неизменно получается... то, что получается. Поэтому не пудри мне мозги. Смирись со своей участью, сдайся и тихо-мирно скончайся. Так для всех будет лучше.       - Это что, дипломатия такая? - Главный рассмеялся. - Я хочу одного. Ты мне предлагаешь совершенно противоположное. Ты же одессит, верно?       - Одессит, - согласился Семецкий. - Был когда-то. Теперь местный и невыездной.       - В Одессе так принято торговаться? За твои же деньги тебя и грабят?       - Мало того, - вздохнул Семецкий. - Еще и должен останешься...       - Знаешь, Юрий Михалыч, диалог у нас с тобой глупый складывается. И пустой. Давай порассуждаем вот о чем. Как там говорил капитан Джек Воробей? Имеет значение только то, что ты можешь, и чего ты не можешь. Я могу убивать тебя по десять раз на дню, но тебе это, что слону дробина. А насовсем упокоить не получится. Ты можешь изнудеть меня своими проповедями до мигрени и нервного срыва, но и тебе меня уничтожить кишка тонка. Так что нам остается?       - Что?       - Тихо-мирно разойтись! - ответил Главный звенящим от нескрываемого веселья голосом. - И каждый останется при своем.       - Не получится тихо-мирно. Все, что здесь происходит, это же твоих шаловливых ручонок дело, так? - строго спросил Семецкий.       - А хоть бы и так. Я сделал что-то плохое?       - Трупы - это плохо. Счет уже на десятки. Убивать нехорошо.       - Ты это Ей расскажи, - Главный засмеялся. - Я по сравнению с ней - просто одуванчик. У Нее, вон, свой ручной Шухов имеется. Он один народу покрошил не меньше, чем все мои люди, вместе взятые. Давай ты его будешь проповедями терзать?       - Во-первых, в этом вопросе он - человек подневольный, - ответил Семецкий. - А ты сам не так давно меня убеждал, что выполнение приказа - не грех и не преступление. А во-вторых - «квод лицэт Йови, нон лицэт бови»*.       - Это что же получается, Шухов - Йови, а я - бови? - кажется, Главный удивился, и даже возмутился.       Вано пихнул Кондратия локтем.       - Слушай, а что это за Шухов такой? - спросил он тихо, словно боялся, что Семецкий с Главным его услышат за сто с лишним метров.       Кондратий глянул на него с удивлением.       - Ты не слышал о Черном Сталкере? Вроде не первый день в Зоне…       - Слыхал. А этот Шухов-Шмухов тут при чем?       - Странно, что ты не в курсе: это же он и есть - лучший убийца во всей Зоне, мстительный призрак, вездесущий каратель, кровавый угнетатель, беспощадный подавитель жизненных функций и далее по списку…       - Ага, замечательный, широкой души человек. Знаю. Наслышан. Но разве это не байка? Мне казалось, он - просто страшилка для молодых да ретивых.       - Знаешь, я не уверен на сто процентов, но... Короче, сам подумай: про Семецкого тоже говорили, что это - миф и выдумка, а он вон стоит, на очередную смерть нарывается. Так что Шухов тоже реален. Я так думаю.       Вано передернул плечами.       - Жуть какая. Я теперь спать не смогу.       - Тебя расстрелять хотели, удавили почти насмерть, а ты из-за Черного Сталкера спать не будешь? - хохотнул Кондратий, - Грехи, что ли, тяготят? Совесть нечиста?       Вано лишь головой покачал и снова прислушался к чужому разговору.       - Странный ты какой-то, - вздохнул Кондратий.       А Семецкий продолжал, словно отчитывая Главного за некую шалость:       - Пойми вот что: в своей тусовке ты, может, и Йови, и Яхве, и пуп земли, и центр Вселенной, но сам по себе при этом - внутри Нее. Ты такое же Ее творение, как я или Шухов…       - Она меня не создавала! - резко перебил Главный.       - Именно Она и создала. Хоть и ненамеренно, - спокойно возразил Семецкий. - Просто ты, извини уж, недоабортированный. Ошибка молодости, так сказать. Наверное, потому злой такой и гадкий: детство тяжелое, мамка не любила…       - Ты, Юрий Михалыч, специально пытаешься меня разозлить? - спросил Главный, тяжко и устало вздохнув. - Не старайся, бестолковая это затея. Я про себя все знаю. Я - автохтонный.       - Авто-кто?       - Автохтонный, - терпеливо пояснил Главный. - Самозародившийся то есть. Что, кстати, всегда являлось признаком божественности. Но мне такого высокого статуса не нужно. Мне бы тихий уголочек и свой народец под руку, из добровольцев. Большего-то я и не требую, понимаешь?       - Из добровольцев, говоришь? Это кто ж к тебе добровольцем пойдет?       - Да вот они хотя бы, - Кондратий и без оптики увидал, как Главный кивнул в сторону станции, где скрылись уже все до единого свободовцы. - Спорим, согласятся уйти со мной?       - Прямо так и согласятся?       - Многие еще и вприпрыжку и с песнями, - уверенно сказал Главный.       - Даже зная, кто ты, что ты, и чего им будет стоить твое властвование?       - Именно так.       - Ты же раньше был для всех врагом. Думаешь, что-то изменилось? И с какого-то перепуга все тебя вдруг обожать стали?       - Вообще-то, кто кому друг, а кто враг часто зависит не от идеологии, не от личных симпатий, и даже не от убеждений, совести или мировоззрения, а от того, с какой стороны баррикады довелось оказаться. Если им, - Главный снова указал на станцию, на этот раз махнув рукой, - дать настоящую свободу выбора, неужели ты думаешь, никто из них не выберет мои знамена? Мои методы могут пугать, вызывать гнев и отвращение, но ты же сам видишь: я не одинок. У меня всегда были искренние сторонники и почитатели. Все потому, что люди в большинстве своем - далеко не ангелы. А часто - еще и лицемеры, напоказ осуждающие то, о чем сами втайне мечтают.       - Я, например, не такой.       - Но ты и не совсем человек. К тому же, сторону баррикад за тебя уже выбрали - ты не пойдешь на попятную, даже если захочешь.       - Что-то мы с тобой в дебри полезли, - заметил Семецкий. - Неконструктивный диалог. Пустой треп.       - Как раз конструктивный, Юрий Михалыч! - с азартом воскликнул Главный. - Мы с тобой определились с позициями и наконец-то подошли к сути, к самой, что ни на есть, конкретике. Так что теперь мое предложение будет для тебя куда яснее и понятнее.       - Знаешь, я же не торговаться с тобой пришел, не предложения выслушивать. Я совершенно честно и открыто шел тебя... ну, нынешнего, конечно... убивать.       - Да, мне твоя прямота даже нравится, - сказал Главный медленно, словно подбирая слова. - Есть в ней определенная красота и очарование. Жаль, что ты не со мной, - тут он повел рукой, указывая на своих спутников-«динозавров». - Но ты же понимаешь, что тебе не светит? И никому из здесь присутствующих. Не сегодня, граждане.       - Ага, ты как Кощей, чье яйцо еще не нашли, - сказал Семецкий, и в голосе его прозвучала насмешка. Впрочем, Главный, предпочел ее не замечать.       - Да, Юрий Михалыч, не сегодня. Вот стоим мы здесь, разговариваем, хотя могли бы устроить кровавую баню, неприятную для обеих сторон. Ты-то сам это понимаешь?       - Понимаю. Но готов рискнуть и попытаться тебя грохнуть. Вдруг получится?       - И на это «вдруг получится» ты поставишь жизни без малого сотни человек? А они готовы рискнуть, а? Шансы-то невелики... По большому счету, я могу сейчас взять, что хочу, и уйти. А на твой нудеж просто наплевать. Я даже мог бы и машину твою забрать, мне бы она пригодилась. Если, конечно, не была бы насквозь радиоактивной.       - Так попробуй - возьми, - хмуро, с вызовом, предложил Семецкий.       - Нет, не так. Для большой крови пока не время и не место, - сказал Главный.       - С каких это пор ты против кровопролития? - скептически хмыкнул Семецкий.       - Времена меняются. И я меняюсь вместе с ними. Правда, здорово? В общем, вот что я предлагаю: пока ты не умер - тебе же явно на ползатяжки осталось... Облучился? - так вот, пока не умер, сходи к командиру вашей кодлы. Пусть отведет людей на безопасное расстояние - и никакой стрельбы! Я зайду на станцию, выведу оттуда свой контингент, и мы тихо-мирно отчалим. В итоге, Янов фактически достанется вам без боя.       - То есть, просто взять и отпустить тебя? Зачем ты тогда вообще сюда шел?       - Спасти от вас и вашей излишней ретивости некоторое количество людей, - сказал Главный. - Тебе должна импонировать подобная цель.       Семецкий молчал, крепко задумавшись.       - Отпустить тебя? Это как-то... близко к неприемлемому, - признался он, наконец.       - Смешно, - хмыкнул Главный без малейшей тени веселья. - То есть я... именно я, при всей своей дурной славе и стереотипной ублюдочности, предлагаю тебе обойтись без лишних жертв. А ты, весь обляпанный флёром великомученика, жаждешь бойни. Определенно, мир сдвинулся с места…       - Я не жажду. Просто хочу тебя остановить, и потому готов к ней.       - А готов ли ты решать за других? Пошлешь людей умирать за ничтожный шанс на успех? В таком случае, чем ты лучше меня? Я бы даже сказал, ты хуже, ибо лицемер и прикидываешься добрячком.       - Тут ты прав, пожалуй, - Семецкий вздохнул. - Но не думай, что мне это нравится. Значит, отпустить тебя?       - И всех, кто пойдет со мной. Добровольно, конечно же, - добавил Главный.       Семецкий закашлялся тяжело и надрывно.       - Ты можешь гарантировать, что никто больше не пострадает? - спросил он хрипло.       - Ну не здесь и не сейчас - это точно, - Главный пожал плечами. - Потом, конечно, вы мне спокойной жизни не дадите. Припретесь в мой дом, чтобы грязными сапогами - да мне по рылу! И не говори, что этого не будет. Будет. Даже с большим рвением, чем раньше. И Шухов подтянется. И много кто еще, я уверен. Только случится это не сейчас. Пока я этого не хочу, а потом - придется.       - Может, и не придется, - сказал Семецкий, и в голосе его прозвучала тяжкая усталость. - Ты вполне можешь измениться. Жить по-другому. Тогда к тебе и претензий не будет.       - Не могу. Знаешь же, что не могу. Это как... вот может человек жить без сердца? Нет. Природа его такова, что обязательно нужен орган для перекачки крови, иначе - смерть. Или взять, к примеру, тебя - ты же не можешь отменить своего бессмертия? И все мы таковы, Юрий Михалыч. Говоря поэтически - пленники своей натуры.       - Хорошо, - помолчав, сказал Семецкий. - Как мы это сделаем?       Звук вдруг исчез, наступила тишина, словно нажали кнопку «MUTE» на огромном пульте-«ленивчике». Главный с Семецким продолжали говорить, но ни Вано, ни Кондратий ничего уже не слышали.       - Все, кончилось шоу, - сказал Вано. - Больше уши греть не положено.       - Странно, что нам до этого позволено было, - заметил Кондратий. - Разговоры-то действительно не для каждого уха.       - А я ничего не понял, - Вано пожал плечами. - Наверное, потому и позволено. Это как секретный чертеж атомной бомбы деревенскому дурачку показать: набор линий да циферок, вот и все…       - Ты хоть догадываешься, кто это? С кем Семецкий договаривался? Есть идеи?       Вано покачал головой.       Кондратий засмеялся, и смех этот прозвучал нервно, натянуто.       - Везучий. А мне, признаться, страшно. Попали мы с тобой, друг Вано, в такой винегрет, что выбраться из него живыми и здоровыми шансы мизерные. Слишком уж серьезные повара его замешивают.       - Серьезнее Семецкого? Серьезнее Шульги? - забеспокоился Вано.       Кондратий фыркнул.       - Сравнил! Выше бери.       - Ну что ты интригу разводишь? Нервы помотать хочешь? - нетерпеливо воскликнул Вано. - Давай, говори уже. Кто это?       Он ткнул пальцем в сторону Главного.       - Это, друг мой, Монолит собственной персоной, - вздохнул Кондратий.       Вано несколько секунд смотрел на него удивленно и недоверчиво, а потом рассмеялся.       - Э-э, зачем разыгрываешь? Думаешь, Вано совсем глупый, да? Монолит - это же камень такой. Стоит на месте, а чтобы поговорить с ним, нужно в Саркофаг идти. Этот мужик разве камень? Аполлон Полведерский мраморный, что ли? Не понимаю я таких шуток, дорогой…       Кондратий глянул на него строго и мрачно, и Вано, наткнувшись на этот взгляд, сначала перестал смеяться, а затем и сам посерьезнел. В карих глазах его появилось нечто, похожее на растерянность и даже страх.       - Это Монолит, - повторил Кондратий. - Я точно знаю.       - Анти-Зона, - вдруг хрипло пробормотал сержант Романов, поднимаясь на ноги. - Я ж тебе рассказывал, Вано. Я ее, заразу, чувствую. И это не шизия, не думай, что у меня крыша поехала.       - Анти-Зона? - Кондратий задумчиво глянул на внезапно активизировавшегося Романова. - А это ты откуда взял?       - Ну я, конечно, не знаю, насколько ты на нашей стороне...       - На нашей, генацвале...       - Сказал еще один свободовец, - хмыкнул Романов. - Без обид, мужики, но раскрывать информацию права не имею. Только лично Шульге.       - А разве не ты эти секреты на стене малевал? Вон там, в подвале? - спросил Вано. - И не ты ли без малого сутки мне все это в уши лил?       Романов покачал головой, посмотрев на него, как на несмышленого мальчишку.       - Обыкновенная предосторожность. Грамотно косил под психа.       - Слишком уж грамотно, - проворчал Вано.       Семецкий и Главный тем временем разошлись: кажется, договорились.       Легендарный сталкер был мрачен, шагал медленно, и от чего - от разговоров с Главным или же от облучения, знал, похоже, только он сам. «Динозавры» тоже не спеша, но не от плохого самочувствия, а будто бы прогуливаясь и о чем-то болтая на ходу, двинулись в сторону станции.       Даже зомбированные поплелись обратно к лесу. И - удивительное дело - но каждый из них, хоть как-то державшийся на ногах, подхватил по дороге по раненому бойцу, не разбирая, долговец это или свободовец. А здоровенный, закованный в экзоскелет Франкенштейн тащил даже двоих. Раненые сопротивлялись, орали, кто-то пытался стрелять - наверное, полагали, что зомби волокут их себе на пропитание, пока еще свеженькие и не остыли. Однако зомбированные были настойчивы и необидчивы - утащили всех, кого смогли.       - Кажется, на сегодня война закончена, - задумчиво прокомментировал Вано.       - Глупо повоевали. Бестолково, - Кондратий сокрушенно покачал головой. - И Локи Сауроновну увел. Козлина! Вот нафига ему наша девчуха?       - Он ее изнасилует и съест, - сказал Вано. - А потом убьет.       - Не смешно, - укорил его Кондратий.       - Да, мы с тобой два дурака старых и несмешных. Она нам доверилась, а мы что?       - Что?       - Ничего. Прохлопали! И как же глупо, как невпопад! Ох, блин… - Вано закрыл глаза и, обхватив руками голову, застонал сокрушенно.       Кондратию и возразить-то было нечего: знал бы наперед, что так все сложится, мог бы попытаться отбить Сауроновну. Но нет - он, как последний дурак, рвался спасать Вано, которого и добивать-то не стали - просто бросили.       - Гадко, - произнес он тихо, опустив взгляд.       - Конечно, гадко, - вдруг сказал Дядька Яр. Он тоже поднялся на ноги, и теперь стоял, сунув руки в карманы, и исподлобья глядя на здание станции. Прямо как советский солдат на Рейхстаг. - Дурная она, но отчаянная, героическая девка. Это ж она бучу устроила...       - Бучу? - переспросил Кондратий.       - Люди поднялись, когда нас расстреливать хотели. Девчонка их спровоцировала, и Локи стало немного не до казни. Так что мы ей реально жизнью обязаны. Слышишь, Борода? - последнее он сказал с каким-то злым вызовом, словно плюнул Вано на спину. И этим незримым плевком зацепил до кучи и Кондратия.       - Умный такой, да? Ну так скажи, что делать тогда? - огрызнулся в ответ Вано.       - Анти-Зона ее не отпустит, - задумчиво сообщил Романов. - Можно только отнять.       - Зачем она Монолиту? Не слишком ли мелко для него? - усомнился Вано. - Сейчас к Семецкому или Шульге обратимся - пусть требуют ее на свободу.       - Не отпустит, - покачал головой Романов. - У Монолита... Анти-Зоны... в общем, у этой твари к женскому полу особое отношение. Можешь у Моржа спросить. Бабы для монолитовцев - стратегический ресурс. Они их даже покупали одно время, у бандитов.       - Не буду спрашивать. И так понял, там что-то гадкое, - поморщился Вано, потом обратился к Кондратию: - Так что делать будем, дорогой?       - Локи мне вдруг стал как-то неприятен, в «Долг» идти не хочу, а этой пигалице я жизнью обязан, - заявил Дядька Яр. - Так что для меня вопрос решенный: пойду портить жизнь Локи с Немо, умыкну барышню, а там - на волю.       - То есть, ты решил внедриться? - спросил Романов. - Дурная идея, приятель. Немо тебя влет раскусит. Он, блин, сущий Лаврентий Палыч - проницательный до ясновидения, и при том люто жестокий. Прищучит и дорасстреляет.       - Не внедриться, - Дядька Яр поморщился. - Устрою этим ребятам партизанскую войну - мало не покажется. Надеюсь, вы со мной? Кондратий, я наслышан, ты снайпер хороший?       - Просто неплохо стреляю. Снайпер - это все-таки в другую сторону немного, - уклончиво ответил тот. - А с тобой... Вано, нам же и впрямь податься некуда. В «Долг» хочешь? Лично я - нет. А здесь хотя бы важное дело сделаем. Что скажешь?       - Против таких чудовищ партизанить? - он кивнул головой в сторону станции, куда ушли «динозавры». - Знаешь, друг, мне страшно…       Вид у него стал совершенно жалкий, тоскливый, словно у побитой голодной собаки.       - Не пойдешь? А Сауроновна...       - Не торопись! - не то простонал, не то вскрикнул Вано. - Пойду, конечно. Я же ей обещал, шнурок вязал на руку. Не могу не пойти. Но я глупая мелкая букашка, а вокруг злые великаны, понимаешь, дорогой? Страшно мне. Будто ноги к земле сваркой прихватили, и гири на плечи навесили…       Кондратию отчего-то стало неловко и даже стыдно, словно лично он вдруг ненароком сделал Вано очень больно. Захотелось попросить прощения, но он не мог придумать, за что извиниться.       - Ладно, мужик, справимся, - дрогнувшим голосом сказал он, положив ладонь ему на плечо. - Мне тоже страшно. В конце концов, я не супергерой, и даже не Семецкий.       - Блять, трогательно до икоты, - фыркнул Дядька Яр. - Мужики, может обнимемся, а? А то мне вдруг так одиноко стало…       - А я присягу давал, - вздохнул сержант Романов. - Пойду к своим. Хотя, согласен: девочка героическая. Жанна Д'Арк натуральная. Поднять народ - сильный ход.       - Тебе и не предлагали, товарищ сержант, - заметил Дядька Яр. - Но вообще-то, хороший боец, а тем более грамотный разведчик нам бы здорово пригодился.       - Но возможно, мы трое уже официально списаны в расход… - задумчиво продолжил Романов, словно уговаривал сам себя. - И все мое подполье больше смысла не имеет. Станцию-то Локи отдает? Или как?       - Отдаст, - уверенно сказал Кондратий. Он-то знал наверняка: хочет Локи или нет, а с Янова его уведут под белы рученьки, вместе со всей его бандой. Главный с Немо для того и объявились здесь, чтобы заполучить себе немного подданных, да позубастее. И они возьмут свое, даже если Локи придется выносить со станции ногами вперед: Монолиту не помешает дежурный мученик.       - Ладно, - Романов шумно выдохнул, закашлялся: не иначе, после удавки дышалось ему все еще трудно. - Тут долг чести. Стоило бы отдать. К тому же, коллеги... - он оглядел всех странно лукавым взглядом, - как у нас с припасами? Для партизанской вылазки худо-бедно стволы нужны, патроны там. Харчи, наконец…       - А есть, что предложить? - деловито спросил Кондратий.       - Малый схрон «Долга», как раз на квад, - ответил Романов и улыбнулся. - Угощаю, господа!       Дядька Яр хохотнул, хлопнул Вано по спине.       - Дарташвили и три мушкетера! И Констанция в лапах врагов... как вы ее? Констанция Сауроновна получается?       - Сауроновна, да, - кивнул Вано. - Ей, наверное, понравится.       - Значит, решили. Кондратий, оставайся пока здесь, - стал распоряжаться Дядька Яр, приняв на себя роль негласного командира. - Ты при броне, при оружии и глазастый. Мониторь ситуацию, жди нас. А мы втроем, - тут он глянул на Романова. - Где, кстати, твой схрон? Далеко?       - Близко - около километра, в лесу.       - Быстро найдешь?       - С закрытыми глазами, - сержант пожал плечами. - Сам же его закладывал.       - Значит, час-полтора, вряд ли больше, - сказал Дядька Яр. - Мы втроем - к схрону. Берем все, что сможем утащить, и возвращаемся. Кондратий, если вдруг задержимся, садись Локи и прочей сволочи на хвост и оставляй стрелочки. В «казаки-разбойники» играл в детстве?       Кондратий кивнул.       - Вопросы, жалобы, предложения? - спросил Яр, оглядев стихийно собравшийся новоявленный квад.       - Нас же искать будут, хотя бы трупы, - заметил Романов. - Как с этим быть?       - Верно, - кивнул Дядька Яр. - Скажешь, Кондратий, что не нашел здесь никого. Ты же «Долгу» никаких обещаний не давал? Присягу, там?       - Нет, конечно! - фыркнул тот.       - Тогда можешь смело вешать Шульге любую лапшу на уши. Ты, по сути, человек посторонний и вольный. Но вообще, лучше не попадайся долговцам на глаза. Мы ж теперь сами по себе. Верно я говорю?       И он внимательно, пытливо глянул на сержанта.       - Верно, - Романов вздохнул. - Теперь мы сами по себе.       - Тогда вперед, господа мушкетеры. Время не ждет! - воскликнул с азартом Дядька Яр. - Кондратий, поделись стволом. Видишь, мы трое совсем без ничего.       - Хорошо еще, что шнурки вернули, - проворчал Вано.       Кондратий отдал ему кобуру с пистолетом и три магазина. Подумал и отстегнул от широкого поясного ремня на скафандре нож в ножнах. Сунул Дядьке Яру пару гранат. Сам же остался с одной только винтовкой.       - Вам пригодится. Все-таки не по бульвару гулять идете. Зона кругом...       - Может, винтовку дашь? - спросил Яр.       Вопрос показался Кондратию несколько бесцеремонным.       - Нет, - ответил он. - Винтовку не дам. Объяснить, почему?       Дядька Яр смутился, покачал головой.       - Правильно. Потому что это как женой поделиться, - Кондратий бездумно погладил приклад. - Ты сам снайпер, в конце концов.       - Ладно, понял. Все, пора. Время - деньги, как говорят... кто-то говорит, в общем, - Яр махнул рукой, и они с Романовым, пригнувшись, скользнули за угол здания.       Вано задержался. Стоял рядом с Кондратием и никак не мог решиться сделать хоть шаг.       - Страшно мне, - снова пожаловался он. - Если сейчас ввяжусь, потом уже не денешься никуда. До конца идти придется.       - Ты о чем это? О каком это ты конце говоришь? - удивился Кондратий. - И почему вдруг «не денешься»?       Но Вано лишь тяжело вздохнул, покачал головой и пошел следом за Дядькой Яром, словно придавленный тяжким грузом. Что с ним происходило, Кондратий не понимал совершенно. Но это был не просто страх перед превосходящей силой Монолита. Тут что-то глубже, мрачнее…       - Эй, Вано! - окликнул Кондратий.       Тот остановился, оглянулся через плечо, попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутая, жалкая.       - Ты, главное, не раскисай, ладно? - сказал Кондратий. - Я не мастер вести душеспасительные беседы, утешитель из меня аховый, но кое-что я понимаю лучше остальных. Ты знаешь, о чем я, - он пошевелил пальцами в воздухе, намекая на «высшие силы».       - Зона, да? - уныло спросил Вано.       - Вроде того, - согласился Кондратий. - Так вот, я точно знаю: с тобой все будет в порядке.       - Со мной, может, и в порядке, - вздохнул Вано. - Но сколько всего я увижу, услышу и узнаю, чего мне потом никогда не забыть... Но спасибо, дорогой. Ты хороший друг.       И он двинулся дальше.       Кондратий соврал: он ясно пред-видел над Вано нечто страшное. Иначе, как тенью смерти, это назвать было сложно. И, что хуже всего, Кондратий четко знал, что изменить ничего нельзя. Даже если сейчас, сию секунду Вано каким-то чудом перенесется на свою солнечную, гостеприимную родину - подальше от Зоны и Монолита - это его не спасет. У Кондратия даже появилась мысль, что Вано все-таки казнили, только смерть получилась замедленная, отсроченная.       - И ведь не расскажешь, не объяснишь, - вздохнул он сокрушенно.