МоноХром. Ржавчина

      Проснулся - а вернее, очнулся, ибо это был не сон, а форменная кома - Петруха от боли. Больно было, кажется, везде, по всему телу. И холодно - до ломоты в костях.       Еще не открыв глаз, он застонал. Попытался встать - и тонкая, режущая, яркая до ослепительной белизны боль ухватила его за руки от локтя до запястья. Секунду спустя такая же боль обожгла живот и ребра под грудью.       - Я смотрю, кое-кто проснулся, - раздался елейный голос вчерашнего гостя. - Больно?       - Что это? С-сука... - Петруха едва разлепил ссохшиеся губы. Открыл глаза.       - Не советую дергаться, - сочувственно произнес Рашпиль.       Он стоял поодаль, пустоглазый, словно зомби. Даже странно было слышать живой голос от человека с таким мертвым лицом.       Петруха вдруг понял, что лежит на какой-то неудобной колоде, совершенно голый. И руки, ноги, торс его - оплетены, будто щупальцами медузы, колючей проволокой типа «егоза», прибитой к земле добрым десятком колышков. А меж ягодиц упирается что-то твердое и горячее – даже думать не хотелось, что.       - Какого хрена? - растерянно спросил он у Рашпиля.       - Жертвоприношение, если угодно, - ответил тот. - Впрочем, тут все куда сложнее и тоньше, но для понятности назовем это мероприятие жертвоприношением.       Колода, на которой был распластан Петруха, вдруг пошевелилась и застонала.       Бычок?!       Это было до смешного глупо, но больше всего сейчас пугали не намерения этого чокнутого - а то, что Рашпиль чокнутый, стало предельно ясно - пугала Петруху эрекция у Бычка: знатный такой стояк, несмотря на предутреннюю холодрыгу и сомнительные обстоятельства с перспективами далеко не радужными.       - Ты траванул нас, пидор?! - прохрипел он.       - Я с вами пил. И даже больше, - пожал плечами Рашпиль. - Просто мне повезло, а вам - нет.       - Траванул, сука. Ебаный извращенец. Не жить тебе, усек?!       - Возможно, когда-нибудь... Но сейчас, к сожалению, не жить вам, - Рашпиль обошел кругом двух распятых на земле сталкеров, кивнул. - Да у меня талант, мужики!       И хоть голос его звенел от радости, лицо оставалось неподвижным. Даже губы, когда он говорил, шевелились едва заметно.        «Это ж монстр какой-то, не человек!» - сообразил Петруха. - «Может, излом? Или контролер новой породы?»       Рашпиль тем временем достал наладонник, щелкнул камерой, поднес к самым глазам жертвы.       - Оцени размах! - воскликнул он.       На экране Петруха увидел себя: голого, с уродливо скукожившимся пенисом и поджавшейся мошонкой. Конечности его были надежно зафиксированы в положении прямого креста. Кое-где на блестящей проволоке алели в свете вспышки капли крови, слишком яркой, чтобы казаться настоящей. Бычок лежал ровно под ним и был также прикручен к земле, но его руки Рашпиль поднял выше плеч, а ноги развел в стороны. Получился этакий садистский вариант витрувианского человека. И что самое страшное - Петрухе зрелище понравилось. Он не мог объяснить, почему, и сам вдруг почувствовал себя опоганенным - но красоту и мастерство исполнения чудовищного замысла оценил.       - Подожди, это еще не самое интересное, - азартно прошептал Рашпиль.       Бычок протяжно застонал, потом заскулил по-звериному и начал дергаться. Стянувшая их в изысканно уродливого сиамского близнеца проволока вгрызлась в тело. Из-под бледных валиков содранной кожи щедро побежала кровь.       «Я в полном говне!» - замигала, словно тревожная красная лампочка, перед внутренним взором Петрухи паническая мысль.       - Сейчас будет эффектный финал, - сказал Рашпиль и взялся рукой в кевларовой перчатке за конец проволоки, торчавший из-под Петрухиной спины. Конец этот был заострен, сантиметров на тридцать длины сложен уголком на манер шампура и весь перемазан темной, уже подсохшей до смолистой липкости кровью.       Тотчас же взвыл, заорал не своим голосом Бычок. Задергался, по-заячьи барабаня пятками по земле - словно через него ток пропустили. Петруха совсем ошалел от боли, от этого протяжного крика и потому, возможно, не сразу почувствовал, как по спине поползла бритвенной остроты стальная лента. Он выгнулся мостиком, стараясь держаться подальше от ползущей между ним и Бычком проволоки и чувствуя, как с ног и с рук срезается кожа, словно лютая, неизвестная науке аномалия решила снять с него носки и перчатки, приросшие к самым костям. Зубы крошились, стиснувшись до болезненной ломоты под ушами. Во рту скрипела колючая крошка дентина. Но он - о, нет, не угадал ты, ебаный извращенец! - даже стонал носом, чтобы только не подать голоса, не потешить палача.       Где-то в глубине души Петруха уже смирился, списал себя в трупы. Но жить все равно хотелось - неимоверно хотелось. И вековечное dum spiro spero не давало ему покоя, заставляло терпеть, не терять сознания, хотя что из происходящего реально, он уже не мог с точностью сказать. Каждый рывок Бычка усиливал пытку, а вопли его резали уши, размывая окружающий мир в туманную блевотину с запахом дерьма.        «Обосрался, что ли?» - с неожиданной злостью подумал он.       Но все было не так просто: метра через полтора «егоза» перестала цеплять спину, заскользила каким-то влажным червяком.       Что это?!       Проволока, которую медленно, стараясь не делать рывков, вытягивал Рашпиль, вползала стальной многоножкой в тело Бычка чуть выше левой почки - и, уже окровавленная, выползала из живота. На ней пульсирующей гирляндой висели - о, Боже! - кишки напарника.       Петруха тонко завыл, от ужаса, бессилия и осознания того, что этот псих уж точно не оставит его в живых. И вместе с тем в нем проснулось болезненное любопытство - что же он приготовил для него? Совсем не в духе этого зомби будет банальная пуля в лоб.       Рашпиль снова потянул: проволока, цепляя изящно острыми зубами кишки, снова поползла сквозь Бычка. Бычок снова захрипел, всхлипывая, задергался, как червяк на крючке, вгоняя «егозу» все глубже и глубже в тело Петрухи. Та уже скребла по оголившимся ребрам, царапала надкостницу в руках. На каждое шевеление посеченные мышцы и жилы отзывались острой болью, тела противно скользили друг по другу, обильно залитые кровью.       Сколько продолжалась эта пытка, Петруха не знал. Для него время перестало иметь смысл. Всякая секунда растягивалась до бесконечности, и в то же время казалось, что все-все происходит одновременно.       Наверное, именно так люди сходят с ума...       «Умри скорее», - беззвучно просил Петруха. Стыдился этих мыслей, самого себя стыдился, но ничего не мог с собой поделать. Бычок мешал ему жить - даже те минуты, что у него оставались - и потому, как бы эгоистично это ни было, он желал напарнику смерти.       «Умри же ты», - молил он и, кажется, даже произнес это вслух, потому что Рашпиль замер и с любопытством спросил:       - Ты что-то сказал, друг мой?       У Петрухи не было даже слюны, чтобы плюнуть в эту мерзкую, слащавую рожу.       Но, Господи, неужели и впрямь так задешево готов он продать все благородные понятия о сталкерском братстве, все здешние «законы джунглей», еще вчера казавшиеся единственно правильными?       Задешево? Цена - жизнь! И пошло оно все, благородство это. Жить - вот главное. И очень страшно это главное терять.       - Слыхал, коллега Бычок? - продолжал глумиться Рашпиль. - Твой приятель хочет, чтобы ты поскорее помер. Знаешь, почему?       Бычок не ответил. Он утратил способность к нормальному мышлению и членораздельной речи. Лишь мычал и ревел, в хрипе раздирая горло.       - Он надеется выжить, - сказал Рашпиль весело. И опять - ну хоть искорка того веселья, которым звенел его голос, отразилась бы в глазах, в улыбке, хоть в каком-нибудь шевелении манекенно неподвижного лица! Петруха, наверное, испытал бы огромное облегчение, увидев хотя бы садистскую радость на физиономии этого маньяка. Тогда, может, был бы шанс достучаться до его разума, выторговать свою жизнь... да на любых условиях! Но, похоже, разум давно и надолго покинул парня, отдав бразды правления изощренному безумию.       Наконец, Бычок дернулся как-то по-особенному и выхрипел свой последний выдох. Обмяк, хлюпнул внутренностями уже не как человек, а как субстрат. Элемент ландшафта. Болотце из мяса и крови.       - Маловато, - сказал Рашпиль огорченно. - Нужно еще столько же... Прости, приятель, я не рассчитывал, что у твоего кореша так мало кишок. Придется использовать еще и твои. Ты не поверишь, но я хотел оставить тебя в живых... Впрочем, может, еще поживешь.       - Пожалуйста, - взмолился Петруха. - Я не хочу. Не надо.       - Ничего личного, - в голосе Рашпиля было искреннее сожаление. - Понимаешь ли, это вопрос самой что ни на есть насущной потребности.       Он присел на корточки рядом с Петрухой, ласково провел рукой по щеке, оставляя на ней красные полосы.       - Хороший. Даже жаль...       - Отпусти, а? Никому не скажу. И мстить не стану. Уйду из Зоны, честно. Отпусти, пожалуйста. Как человека прошу...       - Конечно, не скажешь, - протянул Рашпиль и вдруг чудовищно сильными пальцами разжал ему челюсти и цепко ухватил за язык.       Петрухе повезло: он все-таки потерял сознание...