МоноХром. Ржавчина

      Мойша сидел в подвале уже третий день. Спрятался, называется...       Батарейки в фонарике дышали на ладан. Аккумулятор в наладоннике уже давно сдох, еще во время Выброса - такое иногда случается, если попасть под всплеск гамма-излучения. Воды во фляжке осталось глотка на три в лучшем случае. Из еды - проклятущие галеты. Чтобы их съесть, понадобится вся вода, иначе моментально пересохший рот закроется и больше уже не откроется, сцементировавшись куском жадного до влаги печенья.       Батарейки можно было поэкономить. В крайнем случае - чем черт не шутит, - удастся от них запитать наладонник. Впрочем, сомнительно. А если нужно что-то разглядеть, стоит лишь метнуть вдоль лестницы, ведущей наверх, к желанному свету и свободе, болт или даже просто камешек: Электра стеганет ослепительной вспышкой, загудит газовым факелом Жарка, а богомерзкая Карусель добавит ярких спецэффектов. Примерно с полминуты можно наслаждаться халявным освещением.       Аномалии расселись ровным рядком на ступеньках в результате Выброса, надежно запечатав в железобетонной коробке незадачливого сталкера. Еврейское счастье, до того неизменно сопутствовавшее ему, кажется, предъявило счет к оплате. И цена оказалась непосильной.       Первые сутки Мойша почти постоянно кричал, звал на помощь. Чем ему можно помочь, он не представлял, но одиночество повергало в панику. Хорошо было бы просто поговорить с кем-нибудь, а в две головы, глядишь, и придумалось бы что толковое. Мойша бы в долгу не остался. Словно джинн в бутылке в первую тысячу лет заключения, он готов был служить спасителю до самой смерти.       Потом кричать стало больно: разболелось горло, и вместо крика получался жуткий хрип. Услышь любой сталкер подобный звук из подозрительного подвала - поспешил бы мимо, резонно предположив, что сидит там голодный зомби, а то и не один. Поэтому на второй день Мойша стал подавать голос раз в час, после каждого сеанса долго собираясь с силами для нового крика.       Сидя в темноте, слегка рассеиваемой тусклым мерцанием Электры, он продумывал возможности побега из своей нечаянной тюрьмы. Сначала это были лихорадочные и довольно бредовые идеи. Потом просто перебор вариантов от скуки: все равно без посторонней помощи отсюда не выбраться. Даже если разрядить Электру и проскочить ее за те три секунды, что она будет набирать губительную мощь, его тут же примет в объятия Жарка, которой никакая перезарядка не нужна. А в итоге хорошо пропеченный Мойша, в языках пламени, словно Призрачный Гонщик, попадет в Карусель. На лестнице, двигаясь снизу вверх да еще дурея от боли в сгорающем заживо теле, проскочить ее не получится. Никак. Ухватит - и плесканет по бетонным стенам алым фаршем. Все, как говорится, пишите письма мелким почерком...       Так что вскоре Мойша отказался от своих планов побега, резонно сочтя их самоубийственными. Да и о связи с внешним миром теперь мечтал примерно как о полете в космос: то есть в принципе возможно, но не с нашими деньгами и не с нашим здоровьем. Он тупо ждал смерти да время от времени, больше машинально, чем с реальной надеждой, подавал голос.       Сегодня он уже лежал на полу, свернувшись калачиком и обняв фляжку с остатками воды, когда вдруг дверь подвала открылась с ржавым скрежетом и внутрь хлынул дневной свет. Хлынул, конечно, слишком громко сказано, но светлее стало гораздо.       Мойша поначалу решил, что ему это привиделось, прислышалось и вообще происходит не с ним и не здесь, а в некоем пространстве, в котором оказываются живые в ожидании смерти. Потом просто на всякий случай - вдруг хотя бы в этом призрачном Чистилище он сможет кому-то помочь, если уж ему никто не помог? - сообщил:       - Стой на месте. Аномалии.       - Уже вижу, - отозвался веселый, совсем молодой голос. - Застрял там, бедолага?       - Да третий день как... - Мойша оживился, словно настал вдруг самый грандиозный праздник за всю его жизнь. - Понимаешь, от Выброса спрятался, думал - вылезу, и до хаты. А вот запечатало, как в сейфе. Ни еды, ни воды. Сейчас хоть светло стало. Я, кстати, три артефакта нес на заказ. Представляешь, непруха? Дохнуть вот так, ни за что, когда хорошие бабки маячат в паре километров.       - Примолкни, - вдруг жестко, хоть и миролюбиво сказал человек снаружи. - У тебя словесный понос. Нервный.       - Молчу, молчу, - спохватился Мойша, хотя от радости хотелось бегать и кричать во весь голос.       - М-да, - подумав с минуту, протянул неизвестный. - Карусель, потом - Жарка и Электра. Правильно?       - Ага, ага! Вот, застрял, понимаешь... Застрял. А помочь и некому. Меня Мойшей все зовут.       - Еврей? - спросили снаружи.       - Немножечко, - откликнулся он. - Но так ведь это не отменяет того, что я в беде. Выручишь - в долгу не останусь, клянусь.       - Ты не немножечко еврей, - по ту сторону раскрытой двери рассмеялись. - Ты прямо-таки капитально еврей. Или у сталкеров спасение утопающих непременно по прейскуранту? Ты, Мойша, подыши немного. Что-нибудь сейчас придумаем. За бесплатно. А меня пока можешь звать Рашпилем...       - Ну, звучно, жестко. Человеку с такой погонялой я б доверился. Если, конечно, он не сам себе имечко придумал...       - Ох, язык твой - враг твой. Попомни мои слова, - сказал Рашпиль, посмеиваясь. - Не мешай мне думать...       Мойша заткнулся. Тишина, столь привычная за последние три дня, теперь терзала его невыносимо. Вдруг этот Рашпиль тихо смылся, всего лишь поманив надеждой? Вдруг его помощью будет пара выстрелов из подствольника в темный зев подвала?       - Как думаешь, почему это произошло? - неожиданно спросили снаружи.       - Не знаю. Зону, наверно, чем-то обидел.       - Зону обидел? - в голосе Рашпиля слышался неподдельный интерес. - Чем же? Предал кого? В беде оставил?       - Да нет, - честно признался Мойша. - Если и были грехи - так, по мелочи. А кто из нас без греха? Все мы, так сказать...       - То есть ты всерьез воспринимаешь разумное начало в Зоне? Что она мстительна, воздает справедливо?       - Поживи здесь с мое, сам уверуешь, - сказал Мойша и тут же осекся. Он уже по умолчанию воспринимал Рашпиля этаким хоть и крепышом, но сущим юнцом, которого, в принципе, и надуть не грех. Откупиться пузырем водки, да и хватит с него, со спасителя этого. А ну как парень здесь уже две, а то и три зимы? И на самом деле - тертый калач и ветеран во всех отношениях?       - Хорошо, поживу, - Рашпиль рассмеялся, чего Мойша никак не ожидал. - Я о другом. К примеру, свободовцы и «Чистое Небо» с Зоной как с писаной торбой носятся. Мол, изучать, оберегать и так далее. А ты как?       - Да никак. Похоронить эту суку! - с горячностью воскликнул Мойша.       - Понимаю, - вздохнул Рашпиль печально. - Ты не можешь простить ей этой подлянки, считаешь ее незаслуженной.       - А что, не так, что ли? Ведь нарочно не придумаешь. Спрятался, называется, от Выброса...       - Все так, все так, - согласился Рашпиль. - В «Долг» пойдешь?       - Выбраться бы для начала...       - А все-таки? Если вытащу?       - На хрен «Долг». Я сам по себе.       - Ладно, держи, - Рашпиль вздохнул. И в подвал, лязгнув, влетел кусок арматуры, к которому был прикручен конец проволоки. Колючей. «Егозы».       - Что это? - с подозрением спросил Мойша.       - Обвяжись этим понадежнее. Будет весьма неприятно, но я тебя вытащу. Здесь же главное - из Карусели выбраться, так?       - Ты долбанулся? Веревки не нашлось?       - Веревку Жаркой пережжет, а это - сталь, ее так просто не возьмешь. И вообще, дареному коню в зубы не смотрят, как мне помнится. Обвязывайся или жди у моря погоды, а я пошел.       - Ладно, погоди! - Мойша всерьез испугался, что Рашпиль действительно уйдет. - Просто как-то... ну, это ж больно будет.       - Будет, - отозвался тот. - А с голоду помереть приятнее? И вообще, ты пойми: это не я тебя замучить решил, а Зона запечатала, да и дело с концом. А выберешься или нет - уже твои проблемы. Так что не на меня сейчас наезжай, а на стерву эту.       Мойша начал подозревать, что у парня насчет Зоны неслабый такой пунктик да и вообще с головой не все в порядке. Но в одном Рашпиль был прав: дареному коню в зубы не смотрят. Жить захочешь - не то что «колючкой», удавом живым обвяжешься. Еще и благодарен будешь мирозданию, что так легко отделался.       И Мойша обвязался. Так, как Тутанхамона бинтами не обматывали. Даже промеж ног три витка проволоки пропустил, заплетя конструкцию навроде подгузника.       - Только ты тащи, - робко сказал он, хотя изначально хотел, чтобы прозвучало это жестким приказом. - Тащи, сволочь, иначе мне пиздец.       - Иначе пиздец, - согласился Рашпиль и слегка дернул «егозу», проверяя натяг. - Но, сам понимаешь - берусь голыми руками, а ты через одежду завязан...       - Так я в долгу не останусь! - пообещал Мойша. - Ты только вытяни!       - На счет «раз» - кидай болт в Электру, - уже с полным правом приказал Рашпиль. - На счет «два» - рывок и через Жарку прыгай. На счет «три» я тебя вытяну.       Мойша сделал все как нужно и даже, наверное, лучше: кинул болт и, когда по подвалу расплылись белые с фиолетовым паутинки электрических разрядов, стартовал, как на стометровом спринте.       - Раз! - рыкнул Рашпиль, хотя Мойша уже летел вперед, к свету, отталкиваясь от бетонного пола самыми носочками, кончиками пальцев, завернутыми в твердую кожу ботинок.       Проволока натянулась, выбирая слабину, но все ж не успевала: он поторопился, и винить, кроме себя, было некого. Застрял в Жарке, прихваченный завернутым в спираль пространством. А снизу, словно из самой преисподней, ударил газовый факел.       - Тяни, сука! - заорал он.       Первой была не боль, нет. Сначала Мойша почуял угловатый, колючий запах сгорающих волос и кожи, одежды - кусающую за ноздри вонь плавящейся в смеси с подкожным жиром полусинтетической ткани. Она скручивалась черными валиками и легко, словно нож в масло, входила в самые мышцы, к нежным, беззащитным сосудам...       Боль навалилась вслед за запахом. И она была такой, что Мойша даже не трудился ее описать! Он орал, уже толком не соображая, что творится вокруг, скрежетал зубами, рвал жилы, пытаясь свернуться в эмбрион объемом меньше литра. А проволока - сучья «егоза» - с неожиданно аппетитным шкворчанием впивалась в тело, полосовала его, как поварской нож - прихваченный жаром углей стейк.       Он не верил. Не мог смириться с происходящим. И в голове намертво зациклилась странная мысль: это происходит с кем-то другим. Идея была так сильна и заманчива, что даже глушила боль. Мойша словно стал персонажем компьютерной игры и всего лишь присутствовал в этом страдающем теле на правах консультирующего наблюдателя. Но - в Жарке сгорал не он.       Газовая горелка осталась позади, но воспринималось это как во сне: пролетело и хорошо. Может, сейчас начнется чуть более приятный сон...       Но приятного сна не вышло: Карусель принялась настойчиво, словно туповатый массажист в три центнера весом, закручивать тело в замысловатый комок, которому место разве что в неевклидовой геометрии Лобачевского. Орать уже не хватало ни сил, ни дыхания, и Мойша хрипел, чувствуя, как суставы, помимо желания, выворачиваются по совершенно не предусмотренным анатомией траекториям... Он ощущал, будто тело его перемешивается, прорастает само в себя: к примеру, правый глаз, оставаясь в своей глазнице, в то же время прорезался на левой пятке, а ногти на руках сменились странно уместными зубами. Мойша даже умудрился увидеть свой собственный затылок: белесая лысинка в обрамлении неопрятных кустиков жестких волос.       Боль сводила с ума. И продолжалось это целую вечность. Он уже сдался и просто обвис в паутине из колючей проволоки.       Но Рашпиль, кем бы он ни был, не сдавался - спасал его, давал шанс выжить. Тянул, словно проклятый. Руками тянул: Мойша чувствовал его судорожные рывки, дрожание мышц, сдавленный, самурайский хрип сокрытой боли. В конце концов, этот героический малый держал зубастую проволоку голыми руками - и не отпускал.       Неожиданно все кончилось.       Рашпиль его вытянул.       Уложил на божественно влажную, вселенски прохладную траву. Возможно, там даже рос мокрый мох-сионист, но в этом Мойша не был уверен...       - Так ты со мной? - спросил вдруг парень.       - С тобой, - выдавил спасенный из пережженных легких и не сразу понял, что ответил совершенно искренне.       Да, каким бы фриком ни был этот Рашпиль, Мойша обязан ему тем, что может сейчас дышать прохладным свежим воздухом с холодно-горьким ароматом ромашкового поля, до которого метров сто по прямой, не больше. Обязан тем, что вот сейчас, в эту самую минуту, ему плевать на ромашковое поле - ему больно, он сгорел, причем безвозвратно, как Фредди Крюгер из старого ужастика. Обязан тем, что... Просто обязан. И все. Аксиома.       - Больно? - в голосе Рашпиля сквозила искренняя жалость, даже виноватость какая-то. Будто он хотел сделать все аккуратнее, но не смог - и в этом провинился.       А боль возвращалась, накрывала жгучим лоскутным одеялом.       - Х-ха-а! - простонал Мойша так, что букв «ха» и особенно «аа» хватило бы на целый том «Войны и мира».       Он боялся осматривать себя. Он чувствовал и доподлинно знал, где и почему ему больно...       - Я тебя вытянул, - похвастался Рашпиль. И поднес к мутным глазам сталкера свои руки - Мойша увидел прямо посреди раскрытых ладоней, в плотной, карминно-красной глубине серовато-белые, неожиданно толстые... Что это?!       Рашпиль пошевелил пальцами - и серовато-белое заскользило в такт движениям. Это деловито сновали подранные «егозой» сухожилия. Парень же словно увлекся игрой на невидимом рояле, и ни оголенные жилы, ни набегающая в горсти кровь его будто бы совершенно не волновали.       - Видишь, все честно, - сказал он. - Я тоже пострадал...       Показалось - или тонкие, на грани восприятия, паутинки бросились лихорадочно заштопывать растерзанные до костей руки? Скорее всего, показалось...       - Больно, - пожаловался Мойша. Просто не мог уже молчать. - Но жить, кажется, буду. Спасибо.       Только теперь он рассмотрел, насколько молод и беззащитен его самоотверженный спаситель: лет двадцать, вчерашний школьник. Русоволосый, смазливый. Что ж ему дома-то не сиделось?!       - Я помогу, - сказал Рашпиль. - Если ты меня попросишь. Попроси - помогу. Честное слово.       И тут боль вернулась полностью. Навалилась душной тяжестью - ни вздохнуть, ни закричать. Мойша хотел сжаться в комок, но не получилось: стало куда мучительнее. Обожженная плоть словно вообразила себя восковой свечкой и загладила ненужные выступы на его теле. Он поморщился, и тут же ощутил, как все лицо, лишь самую малость подживающее, слегка прихваченное старательными тромбоцитами, - а может и обуглившееся, - покрывается трещинками, словно античная фреска. Вот только трещинки эти - суть иглы, бесцеремонно воткнутые прямиком в нервы. И из каждой течет кровь и что-то непонятное, желтовато-мутное, словно меловой раствор.       - Помоги, - проскулил Мойша. Он не понимал, чем ему можно помочь. Но готов был сейчас сожрать говно тушкана или отсосать необрезанную пипиру парня, лишь бы прекратить свои мучения.       Рашпиль тихо - и, как показалось, очень добро и приветливо засмеялся.       - Иди за мной, - едва слышно зашипев от боли, он положил свою располосованную руку на мокрый, покрытый волдырями лоб сталкера. - Я сделаю тебя ловцом человеков.       Какая-то рациональная, разумная, может быть, циничная часть Мойши - этакий внутренний бухгалтер - понимала всю фарсовость и абсурдность ситуации. Но безумие - или высшая форма сознания? - оказалась куда сильнее. И, сам себе удивляясь, он торжественно произнес:       - Я - твой. Сколько и когда нужно. Потребуй с меня жизнь - отдам и буду счастлив.       - Хорошо, хотя и шизово, - ответил Рашпиль, так и не убрав руку. Его кровь уже попадала Мойше в глаза, висела щекотными каплями на кончиках ушей, теплым ручейком убегала за шиворот и гладила выпирающие позвонки. - Помни...       Он сказал просто «ПОМНИ» и ничего больше, но Мойша вдруг понял, что этот момент, это ощущение совместной крови на грани эзотерического инцеста уже никогда его не покинет. Клятва Гиппократа, воинская присяга, Гимн? Все это символические мелочи, вроде стишков на детском новогоднем утреннике. А вот кровь, нечаянное - да и нечаянное ли? - причастие (сие есть кровь моя...), это, как ни крути, навсегда.       И Мойша, окончательно и бесповоротно все для себя решив, вдруг ощутил: боль ушла. Она ушла! Ее больше не было! Совсем.       Он не видел со стороны, но от удивления глаза его стали похожи на две темные дыры, пробитые вселенским дыроколом на бледном листе лица. Ему хотелось плакать, и непонятно было - от счастья или от страха. Но тут рука сама собой потянулась к ножу... Она напоминала свежеразделанный кусок мяса, оплетенный влажными багрово-черными червями. Кожи почти не осталось, как, впрочем, и на другой руке.       Мойша взял нож - и размашисто, с каким-то праздничным весельем всадил его себе в левую кисть, пришпилив ее к бедру. Покрутил нож в пробоине, но так и не дождался хоть сколько-нибудь неприятного ощущения. Он чувствовал, как широкий клинок раздвигает кости пальцев, как натягиваются, готовые вот-вот лопнуть, связки. Но боли не было! Лишь напоминающее попытку пощекотать самого себя ощущение, даже слегка приятное.       - Мойша мне не нравится, - сказал Рашпиль, спокойно взирая на его мазохистские эксперименты. - Может, будешь Агасфер? Готично и символизирует...       - Буду Агасфер, - легко согласился теперь уже Агасфер.       Мойша остался там, в подвале, обнимая фляжку с остатками воды и, словно Кощей, лелея три контейнера с артефактами, уже, право, не имеющими ни малейшего значения.