МоноХром. Ржавчина

      Группа шла очень аккуратно, след в след. Трое, почти все при хороших стволах. И Восемушка - четвертым. Аномалии - Газировки и Студни пока оставались в стороне: он был не самым плохим в этих широтах проводником. Не Ной, Лесник или Лоцман, конечно, но дело свое знал твердо.       - Через триста метров привалимся, - не оборачиваясь, сказал Восемушка. - Впереди вон остров камышастый с деревом корявым. Вот там и отдохнем.       Группа - ученый и двое непонятных туристов из глубоких европейских дебрей - то ли Лихтенштейн, то ли Люксембург, то ли Андорра - отозвалась нестройным, но вполне довольным разноязыким мычанием. Притомились, убогие, по болотам шастая...       - Нам бы образцы... - проблеял, часто вздыхая, ученый. Хотя какой нахрен ученый - младший, мать его кафедру, научный сотрудник! Одно название...       - Расположимся - там и лови свои образцы, - веско, авторитетно заявил Восемушка. Европейцы одобрительно зачирикали, не дожидаясь перевода. Видно, уловили, кто здесь хозяин ситуации.       - Вообще-то мы вас наняли...       - Вот эти парни больше платят, - отрезал сталкер, кивнув в сторону европейцев. - И мне важно, чтобы они не сдохли. А ты, мозг, считай, в нагрузку - вроде грузинского чая в паре с копченой колбасой.       Научник обиделся, хотя старался вида не подавать. Восемушке это понравилось: какой бы ни был зануда и хлюпик, а понимал, что разводить конфликты не время и не место.       Под ногами чавкало и булькало болото. Не то чтобы совсем уж топь, не бездонная трясина, но для ходьбы - неприятно. Восемушка эту местность не любил и, если бы не настойчивое желание нанимателей, обошел бы за версту. И комфортнее, и безопаснее: тварей здесь всяких, что грязи. Впрочем, пока их видно не было. Но он никак не мог отделаться от внутреннего зуда, всякий раз появлявшегося при опасности. Нервничал он. Может, поэтому и огрызался на ботаника.       До островка доползли минут за пятнадцать, хотя вроде бы недалеко. Тише едешь - дальше будешь: железобетонное сталкерское правило.       Место это было вполне сухое, даже уютное: прикрытая со всех сторон кустарником и камышами круглая полянка с расчищенным для палатки местом и кострищем. Здесь обычно устраивали привал охотники, иногда - патрули клановцев. А на корявое, извитое дерево можно было легко забраться по кем-то заботливо прибитым брусочкам-ступенькам. Там усаживался часовой. Или, принайтовавшись крепким тросом, спал какой-нибудь одиночка. Сейчас ни того, ни другого не было, да и костром не пахло, поэтому Восемушка с полным на то основанием считал поляну свободной. Он даже прикинул время и подумал, что лучшего места для ночлега в этих краях все равно не найти. Из болот они выйдут хорошо если к утру, а греться термопакетами среди коряг и кочек как-то не очень хочется.       - Здесь расположимся, - сказал он. - Спать будем. Как это... Гоу ту слип, в общем.       Ботаник перевел туристам: Восемушкин английский был для них сущей тарабарщиной, но тот и не претендовал.       - Образцы... - промямлил научник, дернув сталкера за рукав.       - Вон, походи, пособирай, - Восемушка широким, хозяйским жестом обвел унылые мокрые окрестности. - Надоел ты со своими образцами.       Ботаник - только теперь он припомнил его фамилию - Пряжкин обиделся не на шутку и, ворча что-то себе под нос, пошлепал по болоту, шумно загребая ногами жижу и расшвыривая ее в стороны.       «Этак и демаскирует всех нас», - подумал сталкер и окликнул напряженным, громким шепотом:       - Пряжкин, мать твою! Тихо ходи! Кровососы здесь не глухие.       Тот притих, замер испуганно. Потом уже аккуратнее, с оглядкой, поплелся дальше.       Интуристы - для ясности Восемушка прозвал их Чук и Гек, а они и не возражали - шустро, умеючи поставили палатку. Впрочем, палатка их, родом из Финляндии, даже в две кривых руки ставилась за минуту. А у парней руки были прямые, подзаточенные в самых непотребных местах глобуса вроде Сирии, Афганистана и прочих опасных для жизни белого человека ебеней. Насколько сталкер понял, эти ребята снимают фильмы в «горячих точках» и тем неслабо зарабатывают. Что ни говори, а Восемушка хоть и считал их чайниками - но то были чайники правильные: без лишних понтов, с искренним желанием во все вникнуть, все постичь, все понюхать. Чего нельзя было сказать о Пряжкине: в силу каких-то не отмерших еще со времен почившего СССР понятий он полагал, что «науке» обязаны все без исключения, причем на халяву.       - Грейт ворк, гайз! - негромко, но экспрессивно воскликнул Восемушка и для верности понимания обеими руками продемонстрировал в сторону Чука с Геком большие пальцы.       Те обрадовались, схватились за камеры и что-то залопотали друг другу в объективы.       Чудики...       Восемушка даже костер разводить не стал. Будет нужно, европеоиды пошуршат: они старательные. Сам он приземлился на разлапистую напичканную муравьями коряжину и закурил. На коленях - верный «Бенелли» двенадцатого калибра. Полуавтомат, цилиндрическая сверловка. Оптимальный вариант на тварь - и не самый удачный на человека.       Он посмотрел на небо. Искал хоть какой-нибудь признак Выброса: но не было, и это успокаивало. Пугало другое: птицы, долбаные вороны, огибали островок по широкой дуге. Что-то пернатые суки подозревали... Но что?!       С завода «Янтарь» катилось волнами нечто. Вряд ли даже привычный к Зоне Пряжкин ощущал эти стремные волны чего-то вне пределов пяти стандартных чувств - и материализма.       Не материалисты ли определили окружающий мир как реальность, данную человеку в ощущениях? Как ни крути, а реальность в Зоне - далеко не та, что за Периметром. Живее, пронзительнее. Если здесь чем-то пахнет, то пахнет не костром, не порохом - запах может причинить физическую боль. Может напугать до позорной «медвежьей болезни». А может сделать беспричинно счастливым на считанные секунды, пока не доберется кто-нибудь плотоядный откушать сталкера свежепойманного. И, если что-то видишь - как рассказать, объяснить, что ты видел отчаяние и кислую вонь? Вот если отчаяние хоть как-то укладывается в сравнения, то как сказать, что УВИДЕЛ запах перебродившего кваса? А ведь так обычно пахнет лежка контролера...       И сейчас катились волны с проклятого местными богами и божками «Янтаря», захлестывая Восемушку щекочущим пятки страхом, фиолетовой тоской, пахнущей перепрелым сеном, бледно-розовой, цвета гниющего мяса апатией.       Он невольно обернулся на север, в сторону завода. Там, у самого горизонта, маячили его коленчатые трубы и стальные мачты-скелеты. Железобетонные коробки корпусов. Отсюда маленькие, но вблизи - Восемушка помнил - огромные, словно в них строили космические ракеты «в полный рост».       Умирающий, проигрывающий войну с водой и кислородом металл. Бетон - некогда крепкий, слишком крепкий даже для натовских «эбботов» - сейчас крошился от сильного пинка, зеленел склизким налетом жадной до сырости водоросли.       Восемушка поймал себя на мысли, что не так уж далек от того, чтобы пальнуть себе в висок из «кольта». А «кольт» - у Гека. Поэтому прежде, чем застрелиться, придется завалить двумя выстрелами Чука, потом - воспользовавшись естественным замешательством, угостить картечью в удивленное лицо Гека. А там - пять-семь шагов, наклониться, выщелкнуть из пластиковой кобуры пистолет. Пощекотать самым дулом висок, подразнить самого себя возможностью. Потом стиснуть рукоять, зажимая фирменный предохранитель, и - пальнуть.       И - полететь над всей этой необжитостью бесприютной душой. Может, поселиться полтергейстом в мешанине камней, стали и стекла. Или раствориться в серой, мутной, мокрой дали, стать травой или кустом. Молекулой. Или пучком бета-частиц. Или цугом гамма-излучения. Кем-то более уместным в этих краях, нежели человек-сталкер-Восемушка...       Он едва сумел стряхнуть с себя наваждение. Стало страшно. Заметил, что пальцы его мелко дрожат, а в глаза словно песком сыпанули. Наверное, именно так в этих краях сталкеры превращаются в зомби, в ходячие болванки, чье сознание растворилось в вязкой мозголомной трясине, а тело все бродит и бродит, что-то бормоча и стреляя по привычке во все, что шевелится.       Восемушка украдкой обернулся, бросил беглый взгляд на Чука с Геком. Тем, кажется, было плевать. Они уже раскатали спальники и раскочегарили в палатке уютный примус. Не теряются парни, что ни говори. Его внезапного «наваждения» они не заметили - или вежливо сделали вид, что не заметили.       Пряжкин затерялся где-то в сумерках, но Восемушка, по большому счету, не беспокоился: с научников он всегда брал стопроцентную предоплату - и те платили, не торгуясь. Так что если ботаник сгинет совсем в мутном, пахнущем ржавчиной тумане, поднимающемся из самой топи, в деньгах да и в репутации сталкер не потеряет. В конце концов, он проводник, а не нянька.       Восемушка закурил «в рукав», стараясь не пускать дыма в воздух и не светить красным угольком: темнота постепенно сгущалась, и всякий огонек становился виден издалека.       Чук с Геком помахали руками, решая в «чет-нечет», кому первым стоять часовым. Вышло Геку. Он залопотал что-то по-своему, обращаясь к сталкеру, но тот лишь головой покачал. Не до того ему сейчас было, чтобы разбираться с непонятными запросами туристов.       Гек пожал плечами, огляделся и, совершенно верно сообразив, для чего на дереве ступеньки, полез на пост. Может, это выглядело и смешно, зато действительно полезно: в качестве этакого «постового тулупа» он нацепил снайперский «гиллес» и в перекрученных мутациями ветвях даже вблизи теперь выглядел натуральным, весьма правдоподобным гнездом. Что ни говори, а из этих ребятишек вышли бы очень правильные сталкеры, подкованные.       Едва Восемушка докурил, с дерева послышалось тихое «пс-с-с». Гек махал косматой рукой куда-то на юг и показывал два пальца. Понятно: двоих заметил.       Сталкер присел за корягу, выставил перед собой дробовик. Затих в напряжении.       Туда, к югу, ушел за своими образцами Пряжкин, и либо он нашел себе там сомнительного приятеля, либо эти неведомые двое похоронили «науку» в болоте, и теперь идут за остальными. Впрочем, вариантов масса, и гадать все равно бессмысленно. Сейчас все и выяснится.       Неведомые двое шагали, не таясь. Вскоре Восемушка расслышал и негромкий разговор, и шлепанье ног по болотной мокряди. Вот, кто-то рассмеялся, и у него слегка отлегло: убийцы так запросто не ходят.       Или?..       - Стоять, мужики! - рявкнул он поверх прицела, хотя рявканья толком не получилось: сорвался на неавторитетный козлетон.       Гек на дереве показал раскрытую ладонь: значит, остановились пришлые.       - Что дальше? - голос с болота казался молодым, почти что юношеским. Вот только-только сломался до взрослого баритона и еще не вошел в силу.       - Стволы за спину, волыны в кобуры, шагайте медленно и не делайте резких движений. Я нервный, могу пальнуть, а потом разбираться, - то ли от нервов, то ли от банальной усталости, то ли еще от чего - от тех стремных волн с «Янтаря», например, - Восемушка стал излишне многословен.       - Ну, нервный, смотри, аккуратнее со стрельбой, - отозвался другой голос, низкий, хриплый, страшный, словно утробное шипение зомби. - Я это... не самый симпатичный теперь.       И - засмеялся. Как-то не очень весело, и от этого смеха сталкеру стало совсем не по себе.       Пришлые зашуршали кустами, высоко подняли раскрытые ладони. Уже хорошо. Значит, стволами размахивать не собираются. Вышли на полянку, и Восемушка понял, почему его предостерегли от поспешной стрельбы. Он и впрямь едва не шмальнул, увидев нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. То есть, конечно, был он человеком, но лицо... лицо словно размазал в гневе Пикассо, смешав брови, уши, нос, подбородок в одну бугристую черно-багряную маску.       - С-сука... - вырвалось у Восемушки, а Гек, судя по треску веток, едва не сверзился с дерева от такой вот пугающей неожиданности.       - Сам ты сука, - прохрипел монстр.       - Не волнуйтесь, это Агасфер, - примирительно сказал его спутник, вполне обычный паренек, белобрысый, смазливый, с по-юношески гладкими щеками. - Не повезло ему, хотя мужик он очень даже неплохой. «Жарка», знаете ли. А я - Рашпиль. Может, слышали... Хотя вряд ли.       - Рашпиль, говоришь? - хмыкнул Восемушка. - Ладно, Рашпиль. Давай «по-чесноку»: вы нам здесь как-то не вперлись, ребята. У нас - свои дела, у вас - свои. Привал мы первые застолбили и потому вроде как хозяева здесь. А вы, получается, гости.       - Разумно, - согласился Рашпиль. - Только мы к вам на ночлег и не просимся. Так, передохнем немного на сухой земле да и дальше двинем. Идет?       - А если нет?       - Что же, стрелять будете из-за такой ерунды? - Рашпиль недоверчиво вскинул бровь. - Как-то по-мудацки это, мужики.       - Полегче на поворотах, пацан, - предостерег его Восемушка.       Агасфер тут же хрипнул что-то и подался вперед, но Рашпиль удержал его за рукав.       - Не стоит, дружище, - сказал он спутнику-чудовищу. - Уйдем, ну их к лешему.       Восемушке стало немного стыдно, но - самую малость. Разумеется, не принято вот так, посреди бесприютного болота отказывать в привале двум сталкерам. Но куда важнее было то, что интуиция, которой он привык доверять, подсказывала: эти ребята опасны, по-настоящему опасны.       Агасфер и Рашпиль, нахмурившись - по спинам их было заметно, что они встали в позу и с далеко не лимонадным настроением пошли прочь. Да, они «сдали» территорию, и за это Восемушку подзуживала гордость. Не всегда в одно рыло удается отстоять свою точку зрения.       - Видал, европа? - окликнул он Гека, впрочем, зря: тот уже старательно снимал все на камеру и, разумеется, видел с дерева куда больше, чем сталкер.       - Здесь бывают такие, - пояснил в блестящий глаз объектива Восемушка, картинно расшагивая по костровой площадке. «Бенелли» закинул за спину, а в руке, словно указка, сам собой нарисовался «дротик» - обожал он этот пистолет, хотя и был тот - «пулемет-рогатка», по мнению старожилов Зоны.       - Как видите, господа и господамы, - Восемушка хохотнул, обрадовавшись корявому каламбуру, - потенциальная опасность должна быть от лагеря чем дальше, тем лучше. В идеале - не ближе Японии.       Гек на дереве довольно покивал, потом проводил камерой Рашпиля с Агасфером, уныло чапающих по обширному болоту.       Все-таки стыдно. На йоту - но стыдно. Восемушка хотел бы жить в мире, где его не назовут лохом и не высмеют, если он вдруг захочет искренне, безо всяких гарантий возврата, помочь совершенно незнакомому человеку. Но - он был бы даже для новичков лох, если позволил этим двоим остаться хоть на час. Таково было его внутреннее, совершенно нелогичное, но выстраданное опытом убеждение.       Агасфер - страшный, как Фредди Крюгер, и Рашпиль - прямо Маленький Принц, если бы самолет Сент-Экзюпери вдруг рухнул около радиоактивной Припяти, а не в нейтральной Сахаре - ушли в густую, белесо-зеленовато-серую темень. Тот самый туман, который мешал маленькому Ежику добраться до Медвежонка с его самоваром, растопленным можжевеловыми веточками. Тот самый туман, в котором пропала Лошадь...       Зашуршали камыши. Восемушка встрепенулся, дернулся на звук стволом, потом только глянул на дерево: Гек был спокоен, не семафорил тревожными сигналами. Вот ведь, сугубый европеоид, а службу знает железно. С этим парнем Восемушка и в разведку бы пошел - если б тот задался выучить пару десятков слов по-русски.       Из камышей вышел Пряжкин. Круглоглазый, шалый. Не иначе, в пути этого самого Агасфера встретил...       Восемушка представил себе подобное болотное рандеву и вдруг хохотнул. Да уж, научник мог сединой до самых яиц покрыться, этакого монстра повстречав.       - Как образцы, болезный? - миролюбиво спросил он.       - Э-э? - отозвался мычанием Пряжкин.       - Образцы, говорю, как?       - Червяки... - странно улыбнувшись, ботаник поднял перед собой объемистую колбу, в которой массово извивались какие-то живые запятые.       - Блять, - Восемушка сплюнул. - Иди-ка спать, наука, со своими червяками. Чтобы до утра я тебя видел исключительно в спальнике. Понял?       - Понял, - сказал Пряжкин и снова странно улыбнулся колбе с драгоценными организмами.       Болото затихло, никто не загребал ногами жижу. Разве что в отдалении шорхала Газировка, стреляя в пространство накопленным сероводородом, да где-то на пределе слышимости ухала контуженной совой Карусель. Небо уже затемнело до густой, в черноту, синевы - будто паста, протекшая из шариковой ручки. На этой синеве пробились звезды: мало, не так, как бывает обычно - словно по небу кто-то ластиком прошелся и соскреб к чертям всю звездную мелочь. Разве что где-то около «Янтаря» резала глаз, купаясь в фиолетовых волнах заката, белесая Венера.       Гек на дереве что-то бормотал себе под нос. Совсем тихо: даже Восемушка его едва слышал. Бормотал что-то по-своему, по-европейски. Может, на немецком?       Сталкер махнул рукой и, наконец расслабившись, отставил ружье в сторону. Закурил снова. Организм просил - или просто вдруг тоска накатила? Не понять.       А она и впрямь накатила. Осторожно подкралась - и опять с «Янтаря», этаким приливом. Ухватила за самое нутро и начала выкручивать. Немудрено, что зомби в этих краях больше, чем комаров.       Пряжкин потоптался, вглядываясь в закат, и со своими червями в обнимку полез в палатку. Та мягко, едва заметно светилась внутренним теплом, манила уютом. Восемушка и сам бы рад был сейчас заползти под полог, хотя бы в «предбанник» - прикорнуть, забодав головой рюкзаки и пахучие ботинки. Но не время. Хоть он и не нянька, а пока что никого из «клиентов» не терял, и впредь не собирается. Стоит всего лишь проследить, как они сами справятся, подсказать, досмотреть. Тем более что по округе не самые симпатичные типы шастают.       Грохот близкого выстрела, пламенная вспышка внутри палатки разорвали шаткий, вязкий ночной покой в лоскуты. Восемушка вскочил на ноги, не раздумывая, схватил ружье. А Гек кулем свалился с дерева в хрусткие камыши и, кажется, потерял свою «брендовую» винтовку: она сухо брякнула, ударившись о землю, и шурхнула в траву.