МоноХром. Ржавчина

      Восемушка не сразу ухватил сознанием ситуацию в палатке. Все казалось каким-то отрывчатым, дискретным, словно слайд-шоу.       Лежит в спальнике Чук. Вроде бы спит, да под челюстью пробоина, и череп похож на автомобильный капот с оторванной к чертям крышкой: эта костяная крышка, поколотая на фрагменты, обвисла на лепестках волосатого скальпа, будто башка блеванула содержимым через макушку. Клубничное варенье со сметаной - кровь, рваные сосуды и бледный мозг - сползает крупными потеками, комками и каплями с туго натянутого полотна палатки. И сущим издевательством над человеческой природой, прямо из-под незрячего глаза мертвеца торчит ухоженный белый зуб.       Пряжкин, положив на колено задрипанный ИЖ-71, которого вполне хватило, чтобы прикончить Чука, вылавливает мокрыми пальцами из пластиковой емкости свои образцы - живые, пульсирующие, скручивающиеся в черные злые пружинки - и заталкивает в рот. Глотает. Глаза пустые, дурные. По его подбородку сползает жирный черный червяк, ощупывая плоской головой кожу на предмет кровеносных сосудов: где-то в эволюционной родословной этого болотного аристократа наверняка были пиявки.       - Ты образцы сожрал, - сказал Восемушка, и в тот момент слова не показались глупыми.       - Ага, - улыбнулся Пряжкин, и, прежде, чем сталкер успел хоть что-нибудь сообразить, плюнул ему в лицо еще живыми, но уже пожеванными червями, схватил пистолет - и с элегантностью прострелил себе висок. Глаза его выпали из глазниц и совершенно по-клоунски, по-дурацки, смешно и жутко прилипли изнутри к толстым очкам.       Восемушка успел выскочить из палатки прежде, чем проблевался. Жеваные черви касались его лица - мягко, влажно, немного колюче - и от этих прикосновений еще живых, но уже умирающих существ было в разы поганее.       Черви и глаза на очках... Черви и глаза...       Хотелось смеяться, но рвота не позволяла. Забивала рот едкой кислятиной. И хорошо. Восемушка опасался, что если сейчас засмеется - слетит с катушек окончательно. Никакой Аминазин уже не справится.       Его глаза... Господи! Глаза в витринке очков, на веревочках сосудов и нервных путей! И черви... Сплющенные, изжеванные болотные твари извивались в предсмертном вальсе на его щеках, под глазами, на носу. Черви, Боже!       И тут сочно клацнул затвор винтовки. Гек, кажется, нашел свою ненаглядную М4...       Восемушка не сразу понял, что происходит. Лишь тогда, когда пуля взрыла землю прямо у его носа, он на рефлексах рванул в сторону, перекатываясь и хватая собственное ружье.       - Спятил?! - рявкнул он, сигая «щучкой» в цепкий, плотный кустарник.       Гек не ответил, резанул очередью чуть выше сталкера, словно подстригал живую изгородь. Восемушка не сомневался: интурист стрелял на поражение, не просто пугал.       «Что вообще за херня?!» - пытался сообразить он, и не мог придумать ничего внятного. Можно было предположить, что всем им мозги контролер полощет, но ведь эта тварь аккуратно работать не может, и от контролеровых атак дичайшие головные боли возникают, звенит в ушах и вообще становится очень неуютно жить. Но если не контролер... «Янтарь» опять пси-излучением чихнул? Ведь Пряжкин реально с катушек слетел. Он был форменный зомби, каких здесь, в окрестностях завода, пруд пруди. Небось, попал где-то на болоте под «лепесток» направленного излучения, да и превратился в безумное существо с напрочь отформатированной личностью. И Гек опять же - на дереве сидел. «Янтарь» - в прямой видимости. Его тоже могло зацепить.       Как же все нескладно-то!       Гек шуршал кустами, не таясь. Восемушка, сам притихший в густых зарослях, на дне неглубокой сырой ямки, слышал даже, как трещит, беспощадно разрываемая на колючих ветках, ткань «гиллеса». Интурист шагал, словно медведь, напролом. Восемушка, конечно, мог бы попросту дать отсюда деру, но на открытом, плоском, как стол, болоте с редкими прозрачными островками растительности, он будет великолепной мишенью даже для профана, а Гек, кажется, профаном не был. То что, возможно, он стал зомби, положения не меняло: зомбированные стреляли ничуть не хуже, чем «при жизни».       - Донт шут ми, мазафака! - крикнул он в надежде, что Гек все же просто запаниковал и потому начал стрелять. Может, он и не зомби вовсе, а? Может, Восемушка дал излишнюю волю воображению и домыслам?       По кустам прямо над его головой стриганула короткая очередь.       Либо Восемушкин английский был далек от совершенства, либо Гек все же «сошел с рельсов». Судя по совершенно уж невнятному бормотанию с чавкающим призвуком обильной слюны, второй вариант куда ближе к истине.       Сталкер выкатился из своей ямки, пополз к темной, угловатой коряжине. Та лежала на берегу метрах в пяти-семи от кустарника. Комель ее плескался в болотной жиже. Через суковатый влажный древесный ствол он перевалился, словно мешок с тряпьем. Затих, буквально прилипнув к земле всем телом. Даже дышал так, словно и не дышал вовсе, а просто лежал с раскрытым ртом, и воздух сам свободно затекал в легкие.       Гек подошел совсем близко: под его ногами хрустели сухие ветки, да и мычал он, хоть и нечто неразборчивое да не по-русски, зато не скрываясь, в голос.       Восемушка стиснул ружье. Нужно сейчас собраться и на звук пальнуть. На таком расстоянии, глядишь, и «отыграет» против автоматической винтовки. А нет, так хоть попытается: Гек прямиком на него идет, все равно стрельбы не избежать.       Он резко поднялся на колено, вскинул ружье к плечу...       Кто из них выстрелил первым, непонятно. Можно сказать, одновременно. С удручающим результатом. Ружье ужалило суставы пальцев электрически пронзительной болью: словно Восемушка с размаху ударил закаленным ломом о другой лом. Металлическая щепка, вырванная из ствольной коробки, прочертила под правым глазом жгучую черту, и поначалу он подумал, что глазу - хана. От боли, а пуще от неожиданности вскрикнул и зажмурился, рефлекторно еще раз нажав на спуск. Ружье, изуродованное пулей Гека, рявкнуло и сыпануло в разные стороны искрами, горячим металлом, пороховым газом. Лицо Восемушки словно содрали наживую, до костей!       Он заорал, завыл от боли. Дрожащими пальцами пытался ощупать свои щеки, подбородок, и всякий раз натыкался на зубастый металл, глубоко засевший в плоть: на левой скуле тонкая плотная пружина просадила кожу, мышцы и кость, будто гвоздем: один конец ее торчал под глазом, другой выглядывал чуть ниже виска. В щеке, выбив и раскрошив несколько зубов, ворочался при каждом движении языка длинный стержень ударника.       «Вот и приехали», - с тоской подумал Восемушка. Он ждал, когда же Гек добьет его, избавит, наконец, от мучений, но выстрела все не было. Оглушенный, ошалевший от боли, сталкер не сразу сообразил, что слышит длинный, тяжелый звук: не то стон, не то вой.       Гек валялся на земле и, словно сломанный робот, отрабатывающий зацикленный кусок программы, монотонно загребал ногой. Жутко, заунывно голосил и перебирал пальцами по разодранному картечью брюху.       - Поделом тебе, падла, - прошлепал размочаленными губами Восемушка. Говорить было больно, но он не мог отказать себе в злом торжестве. Ему необходимо было хоть что-то сказать этому гаду, что-нибудь оскорбительное, чтобы до самой последней секунды своей поганой жизни помнил.       Потом темнеющий без солнца мир стал еще темнее, закружился, и Восемушка успел лишь вяло удивиться, когда мшистая земля вдруг взлетела стеной и врезала с размаху по лицу, вбивая куски металла еще глубже в плоть. Наверное, было больно, но боли он не почувствовал. Просто потерял сознание...       Восемушка очнулся глубокой ночью. На черном небе перемигивались звезды и сияла яркая, словно поисковая фара, лунища. В ее бледном свете сталкер ясно, четко, с резкостью монохромной гравюры различал окружающие его предметы. Листики, подрагивающие на кустах, сухие былинки и веточки на земле. И - труп. Мертвое окончательно и бесповоротно тело интуриста Гека.       - Сходил, бля, на проводку, - стараясь не смыкать губ, просвистел Восемушка.       Попытался встать. Не получилось. Ему казалось, что весить он стал килограмм триста, не меньше. А то и больше. Так или иначе, сил у него хватило лишь на то, чтобы ползти - медленно, с передышкой, по считанным сантиметрам.       Надо добраться до палатки. Это метров пятьдесят, не больше. В палатке - аптечки, оружие, вода. Исправная рация у Пряжкина. Мертвого Пряжкина... Да, нелегко будет в палатке-то. Восемушка застонал от одной мысли, что ему придется лезть туда, к двум неаппетитным трупам, к разбежавшимся из банки червям-кровопийцам - то-то черви попируют на его размолотой в фарш роже!       И все же - он был жив, единственный живой на проклятом острове посреди болота. Он непременно доберется до людей, выживет - и расскажет об этом злополучном привале правду, которая с каждой рюмашкой будет все больше обрастать выдумками и легендами. Так, пожалуй, и назовут этот островок: Проклятый. Хорошее имечко для этого напитавшегося за один вечер людской кровью куска суши…       Восемушка вдруг замер, даже на долгую минуту дышать перестал: перед внутренним взором в полный рост встали миролюбивые, предупредительные, но при этом страшные сталкеры - Рашпиль и, главное, Агасфер. Он понял! Это - Зона! Это, сука, воздаяние по полной программе от вполне справедливой тетки Зоны!       В его детстве было модно не верить в Бога, в Черта, в предопределенность и карму. Но вот если бы Зона возникла лет на двадцать раньше... о, он бы поверил, вслед за всем остальным семейным и школьным окружением! Здесь перестаешь сомневаться в Вышних Силах. У древних евреев был Иегова. А в пятидесятикилометровой Зоне - собственно, Зона. Та самая. Или, скорее, Та Самая!       Именно об этом он будет рассказывать, если выживет - да нет, когда выживет! - о Зоне, как о суровой властительнице сих бесприютных мест. О том, что «аз воздам» и все такое, что неписаные правила суть закон, несмотря на то, что они неписаные.       Восемушка пополз. Отпыхиваясь после каждого рывка, толкающего тело на десяток-другой сантиметров. Каждый такой рывок - толкнуться коленом, локтем, подтянуть другие колено и локоть, потом отдыхать. Хотя бы с полминуты хлебать холодный ночной воздух и уговаривать себя: еще раз, ну пожалуйста! Жить хочется, а для такого приза, как собственная жизнь, подобный спорт не так уж и тяжел.       Он обернулся, прикинув на глаз, сколько уже прополз. Да, метра два, не больше. Стало быть, десяток... Стоп, а это что еще?!       Восемушка, похолодев, увидел, что труп - тот самый, гарантированный не жилец Гек поднялся на локтях и развернулся телом в его сторону. Глаза его казались двумя теннисными шариками, аккуратно заправленными за складочки век – совершенно белые, бессмысленные и страшные. Зомби подтянулся, волоча за собой непослушные ноги. На земле позади него осталась бликующая в лунном свете темная полоса. Полоса эта слегка пульсировала: шлейфом за живым трупом тянулись еще функционирующие внутренности, беспардонно выпростанные из рваной брюшины.       - М-мать твою, - Восемушка сплюнул алую пенистую слюну и зашевелился активнее. Ему не хотелось проверять на практике, чем может закончиться поединок вконец ослабевшего, на грани обморока сталкера и завидно живучего зомби.       Был бы это обычный человек, все было бы не так страшно: люди с перитонитом, с изгаженными болотной хлябью кишками долго не живут. Но зомби - совсем другое дело. Эти ребята и без печени с почками способны передвигаться: лишь бы сердце до свежевыполосканных мозгов кровь докачивало.       Самое страшное: у Восемушки не было оружия. Никакого. Даже нож он умудрился, потеряв бдительность, оставить пристегнутым к разгрузке, а разгрузка - вместе с рюкзаком в палатке. Он огляделся. Может быть, где-то поблизости валяется винтовка этого недобитого интуриста.       Рельефно чертящий силуэты лунный свет обозначил Восемушке даже уховертку, прикорнувшую на длинном ивовом листе: он разглядел коленчатый, раздвоенный на манер клещей, хвост. Но вот ничего похожего на винтовку вокруг не валялось.       Хотя бы тот же ИЖ-71, стиснутый холодной рукой Пряжкина... И то - оружие против злого мозга, завернутого в мясо.       Восемушка судорожно подтянулся на локтях, немного разорвав дистанцию: зомби Гек шевелился неустанно, работал на износ. Ему было наверняка пофиг на собственное тело: душа-то отлетела!       Ух ты, рифма! Каламбур! «Тело - отлетела»... Восемушка хохотнул, невзирая на боль - при каждом шевелении языком или челюстью ему казалось, что рот наполнен крупно жеванными лампочками, тонкими, бритвенно острыми осколками стекла. Хохотнул, и вдруг понял, что близок к истерике - буквально шажок, и все! А там еще шажок - и непреходящее, лютое, цепкое безумие.        «Не смей!» - сказал он себе и снова подтянулся на локтях. Тащить за собой волоком ноги почему-то оказалось куда легче, чем ползти на коленях.       «Раз, два, три-четыре-пять - ох, мать! - вышел зомби погулять... опять не очень смешно... Квадрат одиннадцати - сто двадцать один... Двенадцати - сто сорок... четыре...» - Восемушка снова продвинулся вперед. Обернулся.       Геку, размотавшему за собой уже с добрый метр кишок, оставалось где-то метра три, чтобы дотянуться до лодыжки Восемушки. Сталкер инстинктивно поджал ноги и приложил максимум усилий, чтобы хоть немного оторваться от жуткого преследователя. Потом попробовал подняться, выпрямиться, и едва сумел встать на четвереньки, после чего совершенно позорно растянулся, с трудом переводя дыхание. В таком состоянии, без аптечки, без ударной дозы обезболивающих, антибиотиков и прочей хрени, без «неучтенного» эфедрина в качестве финального стимулятора - для зомби он не более, чем поздний ужин.       Гек натужно хрипел, истекая темной кровью. Изо рта его сочилось нечто водянисто-комковатое, вроде кофе, в котором сгущенку толком не размешали. Но, даже теряя кровь, этот кадавр упорно и весьма шустро полз к Восемушке.       Пока сталкер тяжело отпыхивался, Гек приблизился еще на добрый метр. И если у Восемушки ножа не было, зомби вовсю размахивал матовым черным клинком. Вот, хоть и мертвяк, а все равно - пижон.       Подтянувшись на локтях раз десять кряду и при этом почти совсем выбившись из сил, Восемушка отыграл больше полуметра дистанции. Заодно, у самой кромки плотной стены кустарника, нашел ржавый, занозистый кусок арматуры. Кусок был короткий - сантиметров тридцать, не больше. И сталкер понимал: пустить его в ход он сможет лишь в самой отчаянной ситуации. Ибо даже на минуту борьбы его не хватит. Один удар - наверняка, чтобы убить. Но уже хоть какое-то оружие, хоть что-то, чем можно противостоять хищной твари. Лишний шанс остаться в живых. Даже со своей скобленой, пропирсингованной ружейной начинкой физиономией он не списывал себя со счетов...       В локти, хоть и прикрытые двойной тканью рукавов, больно впивались мелкие камушки, на лицо налипли почти сплошной вуалью жадные до крови комары. Восемушка судорожно, бешено отмахивался, тер разбитыми ладонями по разбитому лицу, по шее. Кривился и стонал от электрической боли на оголенных кончиках нервов. Но полз, как проклятый. Остановись он хоть на мгновение, позволь себе расслабиться - и Гек нагонит, вгрызется в тело ножом, словно альпинист в глянец ледника. Ближе к шее - для финального, ставящего все точки над долбанным i, удара в основание черепа, в подзатылочную мякушку...       Восемушка полз и проклинал суку-Зону с ее неадекватным воздаянием за мелкий грешок, тем более, что грешок этот воспитан самой Зоной. Всего лишь бдительность, осторожность - но где, черт возьми, грань между осторожностью и человечностью?! Где написано, где обозначено? Как понять? Восемушка клял Зону с ее неуместным возмездием, мысленно - на всякий случай, вдруг эта Огромная Излишне Справедливая Блядь (про себя он тут же сложил аббревиатуру ОИСБ) все-таки обидчива и склонна к самолюбованию, и - молился ей, просил, омывал волнами не оформленной в слова лести. Лишь бы выжить, лишь бы встретить завтрашний день с бьющимся сердцем и работающим как надо мозгом...       Он добрался до кустарника, с судорожной поспешностью втащил свое тело под защиту плотно переплетенных ветвей. Если повезет, Гек здесь застрянет - зомби не отличались ни ловкостью, ни сообразительностью. Восемушка же, извиваясь ужом, местами перекатываясь, тратя остатки сил на этот рывок, забрался в глубину колючей изгороди и, метра через три растянулся, тяжело дыша, хватая ртом холодный сырой воздух с углистым запахом болота. Попытался проползти еще немного, хоть полметра, но от очередного усилия в глазах потемнело, и перепугавшись, что потеряет сознание, он остался лежать. Достаточно всего на минуту вырубиться, и все, кранты: зомби прикончит его легко и без особого труда.       Гек ломился через кусты, всхлипывая и пристанывая, в его горле что-то неприятно булькало. Полз старательно, но бестолково, и потому подвигался очень медленно. Восемушка, кажется, выиграл немного времени - исключительно на то, чтобы перевести дух.       Отдышавшись, сталкер в некоем азарте - фишка-то удачно ложится! - ринулся вперед, к слабо мерцающей разожженным примусом палатке. К чертям, ставлю все! Доползу - живой, а нет, ну так... Нет, не готов он был мириться с суровым отказом со стороны Судьбы. Все получится - и теплая палатка, и аптечка, и пистолет, достаточный, чтобы разнести Геку череп с содержимым. Получится!       Позади - слишком уж близко - захрустел веточками интурист. Восемушка обернулся. Прикинул дистанцию. До зомби - метра два. До палатки - метров пять-шесть... Не особо задумываясь, отчаянным жестом он метнул арматуру. Получилось неплохо: стальной, накатанный спиралью прут с мерзким чавком нырнул в глазницу мертвяка сантиметров на десять, не меньше - и застрял там.       Гек взревел. Не от боли - так от боли не ревут. Здесь была форменная обида, как у классического Гренделя. Тяжелая арматурина качалась в окровавленной, с прозрачными гелевыми потеками глазнице. Но зомби на ее вес было плевать. Он дергал растопыренными пятернями, стараясь ухватить склизкую железяку, задевал ее, и тут же на считанные секунды выпадал из жизни, обмякая.       За это время Восемушка смог прилично оторваться. На самом деле, он и не думал, что удастся отыграть такое расстояние.       Палатка... палатка, маму вашу тропическую, маму Чоле, мазафака! Сталкер преисполнился совсем уж дурным ликованием и выложился по полной, совершив болезненный рывок до палатки, похожий на отчаянный прыжок на амбразуру, в духе Александра Матросова. Только вот Матросова ждала впереди пафосная, достойная учебников и памятников смерть, а Восемушка в учебники не хотел - он собирался жить.       Он втащился в палатку медленно. Если бы кто-нибудь внутри мог наблюдать его появление, наверное, это было бы похоже на роды: ночь в муках произвела на свет чудовище - ползающее, стонущее, изувеченное.       Первым делом Восемушка стал искать глазами пистолет. Где же? Где?       Он не сразу нашел коричневую текстолитовую рукоятку в черной кровяной луже - может, подсознательно, и не хотел находить? Лужа пульсировала, словно по ней пробегали электрические разряды, и вот это зрелище никак - ни под каким соусом! - не желало вписываться в картину привычной реальности.       Черви. Кровососущие черви, стремные беспозвоночные гемофаги! Их действительно было столько, что под их шевелящейся массой пистолет еле угадывался. Черные жадные ленточки...       Позади захрипело жутко, словно человеку перерезали горло, и он захлебывается собственной кровью. Восемушка обернулся и поймал себя на мысли, что мертвое, изодранное цепким кустарником лицо Гека с непристойно ворочающейся в глазнице арматурой ему куда ближе, роднее, привычнее, чем вот эта живая, дрожащая лужа свернувшейся в склизкие комки крови.       Все же он переборол отвращение и схватился за шевелящуюся, пульсирующую под пальцами рукоять пистолета, и тут же рука Гека вцепилась в его лодыжку, а секунду спустя ногу прострелило ярко-белой, солено-жгучей болью: зомби со всей своей дурной силы всадил нож в ступню сталкера, разом пробив толстую, ребристую подошву. Восемушка заорал, уже с трудом соображая, что к чему. Все происходящее казалось дурным, мерзотным сном, и он все надеялся, что вот-вот проснется. Вот сейчас, от этой адской боли возьмет - и проснется, а вполне живые и здоровые Чук с Геком, чудак Пряжкин лишь посмеются над вопящим во сне сталкером.       И все же он понимал: ни фига это не сон, а самая настоящая, хоть и бредовая явь. Страшная, неуютная действительность, в которой, если хочешь жить - шевелись, не тупи!       Восемушка выстрелил. Раз, другой, третий...       Он уже не считал патроны, и остановился только когда магазин опустел, а затвор встал на задержку. Голова зомби медленно - так ему показалось - разползлась в стороны, словно перегнивший овощ. Где и что было в мешанине мозга, крови и кости, сталкер не разбирался. Вполне достаточно было того, что зомби дернулся, словно через него пропустили пару тысяч вольт, и, уже практически обезглавленный, обмяк и повалился колодой.       - Сдохни, су-ука, - выдохнул Восемушка. Стало вдруг легко и просто, радостно, словно в детстве в день рождения. Он живой! Он справился! А что до рожи, до пробитой ножом ноги - так это все мелочи, сейчас и не такое лечат.       Он засмеялся, и смеялся очень долго - все никак не мог остановиться. Даже червяки, щекотно и скользко извивающиеся меж стиснутых намертво пальцев, казались смешными, а вовсе не гадкими. Смешили и очки Пряжкина с впечатанными в линзы глазами. И избрызганная кровью палатка...       Так, корежась от хохота, Восемушка снова отключился.       Пришел в себя он лишь под утро. Продрогший, с высохшей глоткой, затекшими мышцами и мучительной ломотой во всем теле - особенно дергало ногу, но и лицо нещадно саднило, и малейшая гримаса стреляла искристой болью. Шевелиться было невероятно трудно: он совсем обессилел.       Кое-как, постоянно роняя непослушную, ватную руку, сталкер дотянулся до рюкзака. Самыми кончиками пальцев зацепил лямку и потянул на себя. Рюкзак едва подвинулся, покачнулся, а вот Восемушка в этой отчаянной попытке практически выдохся.       Сучья удача! Гребаная Зона! Неужели вот так и суждено сдохнуть? Он же выжил, победил, и теперь имеет полное право жить дальше! Разве нет?       Тупая, льдстая боль поднималась по пробитой ножом ноге, уже добралась до колена, угнездившись тугим комком прямо под коленной чашечкой. Уж не гангрена ли? Даже если нет - скоро обязательно будет, коли не удастся добраться до заветной аптечки. И коагулянты бы применить, а то кровищи натекло, как со свиньи забитой. И морфин, конечно же! А потом - спать. Пофиг, что в палатке три трупа, и четвертый, похоже, на подходе.       Восемушка снова попытался, и снова удалось лишь чуть шевельнуть многотонный, весом в целый танк, рюкзачище.       Ну уж нет, граждане! Так просто он не сдастся. Еще раз, и еще...       После пятой попытки рюкзак продвинулся всего на пару сантиметров, не больше. Но и этого было уже вполне достаточно. Сталкер осторожно и медленно перебирая пальцами, расстегнул ремень на штанах, стал долго и нудно вытягивать его из шлевок. Даже такое пустяковое дело заняло очень много времени, и когда, наконец, ремень оказался в руках, за пологом палатки уже засветлело туманное, сырое утро.       Потом Восемушка отдыхал. Просто бездумно таращился на спасительный рюкзак, словно пытался расшевелить его взглядом. В голове гудело, звенело, частый, на грани сердечного приступа, пульс перемещался по всему телу, обнаруживаясь то подмышкой, то на затылке. Но мучительнее всего становилось, когда он заползал в ногу.       Если и не гангрена, какое-то воспаление все равно есть. Наверняка и температура у него сейчас под сорок. Нельзя разлеживаться. Счет возможно идет на минуты. Соберись, друг Восемушка, еще рывочек. За эту ночь ты столько вытерпел, не сдавайся на финишной прямой!       Он снова потянулся к рюкзаку, на этот раз перекинув через лямку свой ремень. Захватив его этакой петлей, собрался с силами и, стиснув зубы, попытался перевалиться на бок, спиной к долбанному тяжеловесному баулу.       На этот раз рюкзак поддался, прополз по полу палатки с тонким шорохом и в конце концов упал прямо на Восемушку.       Так, уже лучше. Осталась самая малость: вытащить аптечку. Помнится, лежала она где-то почти под самым клапаном, сверху. Специально на случай, если придется быстро доставать, не копаясь в барахле. Вот только узел, стянувший горловину, оказался неожиданно крепким. Может, в иных условиях Восемушка справился бы с ним в считанные секунды, но теперь для его ослабевших пальцев узел был непреодолимым препятствием, словно дверь банковского сейфа.       Нож. Нужно достать нож. Подтянуть ногу, стиснуть покрепче зубы и вытащить из ступни черный клинок, вросший, казалось, намертво. Будет очень больно. Да и хватит ли сил вытянуть нож, зажатый резиновой подошвой? Не факт, далеко не факт… Тогда, может, разжевать узел? Иногда помогает. Или удастся перетереть зубами веревку, что тоже недурно...       - Глянь, Агасфер, какой здесь пиздец! - вдруг откинув полог, сказал чей-то звонкий голос. В палатку брызнуло розовое утреннее солнце, и Восемушка зажмурился. Даже такой неяркий, растасканный туманом на лучистые снопы свет резал глаза до слез.       - Красиво, - прохрипел другой голос, низкий, сиплый и пугающий.       Те самые, что вечером привала искали? Агасфер и, как его... Рашпиль?       Восемушка мысленно выругался. С одной стороны, это все же люди, здоровые и сильные, не то, что он, огрызок человека. Они помогут, должны помочь. Но ведь с другой стороны просить их о помощи после того, как он сам прогнал их с островка... ну, это, по меньшей мере, тянет на свинство.       - Живые есть? - спросил Рашпиль, до обидного бодрый, явно в хорошем настроении.       Восемушка хотел сказать ему что-то, вроде банального «Помоги, браток», но получился лишь слабый писк, как от раздавленной сапогом мыши.       - Этот, под рюкзаком, дышит еще, - сказал Агасфер.       - Думаю, это временно, - Рашпиль хохотнул, неприятно так, словно шоркнул по свежему порезу крупной «шкуркой».       - Не мне судить, но, кажется, ты слегка перестарался, босс, - заметил Агасфер.       О чем он? Восемушка отчаянно не понимал. Но какой-то зловещий подтекст в словах человека-огарка уловил.       - Ну, бывает, увлекаюсь, - ответил Рашпиль. - Это как искусство, понимаешь? Когда ремесло, тогда увлечению нет места, тогда исключительно расчет и целесообразность. А искусство расчета не приемлет. Оно от души. Вот, сейчас, гляди, что будет...       Восемушка вдруг почувствовал, как крепкая, твердая рука взялась за рукоять ножа, торчащего из его ботинка. Неужто Рашпиль решил помочь? Вытащит измотавший стальным холодом клинок, стянет обувь, рану обработает... Будет, адски больно, но это ничего. Это хорошо. Как там у китайцев? Если у тебя ничего не болит, значит, ты умер.       Сталкер стиснул зубы, готовясь к боли, зажмурился...       Крепкая, твердая рука не стала выдергивать нож. Она его… провернула на полоборота!       Восемушка не подозревал, что у него остались силы на крик, но сумел заорать так, что сам едва не оглох. Хотел отдернуть ногу, и с удивлением понял, что нога не слушается. А рука, жадно ковыряющая ступню - это его собственная рука!       Крик оборвался, сменился радостным смехом. Сталкер лежал, закинув стопу на колено, как мальчишка на старинной картине, - была у них дома репродукция, жутко не любимая с самого детства: «Мальчик, занозивший ногу», - и самозабвенно крутил в ране нож, по-идиотски заливаясь хохотом, словно его щекотали. Хотя боль была адской и на щекотку никак не походила.       - Не нравится мне, как он ржет, - сказал Агасфер.       - А ты неплохо разбираешься. Мне повезло, что ты такой тонкий ценитель и честный критик. Сейчас сделаем покрасивше... - Рашпиль в азарте потер ладонями. - Ты знаешь, какой самый бесполезный палец? Что на руке, что на ноге. Есть мнение, не помню какого француза, что уже через несколько поколений этот палец окончательно перейдет в разряд атавизмов.       - Мизинец, что ли? - усмехнулся Агасфер.       - Точно! Смотри, сейчас немного ускорим эволюционный процесс...       Восемушка, внутренне вопя от ужаса, поднес ко рту левую руку. Он не хотел этого! Не он это делал! Тело само, вне его воли, творило нечто несусветное, и сталкер никак не мог заставить его подчиняться.       Он почувствовал, как его собственные зубы, выкрашиваясь от чудовищного давления, вгрызлись в левый мизинец и стали медленно смыкаться. В ушах стоял противный до рвоты треск дробящейся кости, хруст рвущихся сухожилий и отрывистые щелчки ломающихся премоляров.       Восемушка словно увидел себя со стороны. Монстр, с рваным, потерявшим черты лицом, самозабвенно ковыряющийся ножом в собственной ноге и одновременно откусывающий себе палец. Из утробы чудовища по-прежнему слышался приглушенный хохот, похожий на рыдания.        Воплощенный мазохизм. Вот чем он был сейчас. Аллегорией чистого, предельного мазохизма. Даже воли его хватало лишь на то, чтобы все чувствовать и дрожать от ужаса. Все остальное легко и даже с плохо скрываемой радостью подчинилось Рашпилю. В этом подчинении была полная свобода - свобода от необходимости выбора, от ежеминутных решений и ответственности: как решит Рашпиль, так и будет. И не нужно ни о чем думать, сожалеть, совесть больше не болит. Совершенное счастье...       Восемушка выплюнул откушенный мизинец, вытащил нож из ноги. Он уже не пытался ни смеяться, ни кричать - он находился на пороге нирваны.       - Вот видишь, - сказал Рашпиль Агасферу. - Парень готов к употреблению.       - Да ты прямо контролер, босс.       - Ну нет, не контролер. Они тупые твари без намека на фантазию.       - Кто ты, черт тебя дери? - спросил Восемушка. - Раз уж дрессируешь, так хоть назовись.       - Хочешь знать имя хозяина?       Сталкер не ответил.       - Обычной клички не достаточно? Тебе вынь да положь глубинную суть, так? - Рашпиль засмеялся. - Что ж, когда-нибудь я тебе расскажу. Если, конечно, сам не додумаешься. Плюс - любопытство. Универсальная человеческая слабость. Ради ответов ты скоро сам, по собственной воле готов будешь голыми руками оторвать себе яйца. И оторвешь. Если я тебе это позволю. И знаешь, что? Восемушка - звучит совсем не солидно. А у меня слабость к эффектам. Не против стать Ящером?       Он присел рядом с Восемушкой на корточки и положил ему на лоб холодную и экстатически властную ладонь. И - словно сама жизнь влилась в сталкера бурным потоком. Широко раскрылись глаза, от восторга перехватило дыхание. С отвращением и ужасом Восемушка понял, что счастлив. Изувечен, почти что мертв - но счастлив!       - Хорошо. Ящер, значит, Ящер, - ответил он неожиданно сильным голосом.