МоноХром. Ржавчина

      Над Припятью разгорался алым закат, и Вик, воспользовавшись моментом, развел небольшой костерок. Пока тяжелое, набухшее нерастраченным за день светом солнце торчит около горизонта, всякое окно, коли в нем еще осталось стекло, яро отсвечивает красным, и за ним костровые отблески в темном помещении не видны снаружи. Маскировка хоть куда. Можно даже устроить дискотеку с лазерным шоу - с улицы никто ничего не заметит. Пока, конечно, не зайдет солнце.       Мурашка, видно, учуяв запах свежего, смолистого дыма, заворочалась под одеялом, подняла голову. Глаза у нее были заспанные, но это всего лишь видимость. На самом-то деле она уже часа два как проснулась, и Вик это заметил. Дурной маскарад, признаться. Дурной и бессмысленный.       - Чаю забодяжим, - пояснил он. - И тушенки согреем. Тебе горячего не помешало бы...       Мурашка не ответила. Отвернулась к стене и снова закуталась в дырявое, ветхое одеяло. Неудивительно. За последние сутки Вик от нее услышал хорошо если десяток слов, но - уже прогресс. Поначалу вообще молчала.       Он примостил к разгоревшимся щепочкам, к битым влагой кускам старой мебели, к длинным щепам от подоконника, на которых, чернея, скручивалась кудряшками белая краска, мятый чайник и банку тушенки в предварительно набитых сверху дырках - чтобы не вспухла, подлая. Выглянул в окно.       Темнота ползла по дворам, густилась под кустами, гнездилась в окнах напротив, выходящих на запад. Метрах в ста от подъезда, на проплешине, мощенной бетонными шестиугольниками, устроилась на ночлег стая слепых псов. Эти твари никого из живых не пропустят: избегаются, с лаем вынюхивая и выслушивая потенциальную жертву. Лучшей сигнализации не придумать. Впрочем, Вик полагался не только на собак: в подъезде, от первого до третьего этажа он расставил растяжки. Леска плюс светошумовые гранаты. Истрепанные непогодой здания без ухода довольно быстро становятся похожи на карточные домики. И боевые, осколочно-фугасные могут обвалить не только подъезд, но и все строение.       - Ночь светлая будет, - как бы невзначай сказал он. - Лунища полной обещается. И Венеру уже видно. Стало быть, облаков на небе - по пальцам пересчитать.       - Венера? - вяло переспросила Мурашка. По самые плечи выпросталась из одеяла, и Вик невольно залюбовался.       Плечи у нее были красивые: округлые, без выпирающих с нелепым вызовом суставов и костей. На левом - россыпь перепревших под солнцем веснушек и расплывистых пятен, похожих на щедрые брызги хны. На правом - тусклая родинка, едва заметная, но отчего-то притягательная: так и хочется прихватить ее губами - но ни в коем случае не зубами и не пошлым языком.       - Венера, - хрипло ответил Вик. - Вон, глянь, жирная такая звездища. Если присмотришься - увидишь, что она сейчас единственная на всем небе, которая не точка, а диск.       Долго, молчаливо и тяжело посмотрев в окно, Мурашка кивнула.       Мурашкой ее назвал сам Вик. Настоящего имени не знал никто в «Монолите». А, учитывая, что клан приказал долго жить, теперь это имя гнездится лишь в ее - и ничьей больше - голове.       Венера, этакий белый и по-новогоднему яркий светодиод на небосводе, медленно, минута за минутой, снижалась к горизонту, вслед за кровавящимся меж сине-розовых облачных росчерков солнцем.       - Оденься, - посоветовал Вик. - Сейчас похолодает конкретно. Осень на носу...       - Знаю, - глухо отозвалась Мурашка и, будто не по своей воле - по негласному принуждению - натянула на себя черный «натовский» свитер с погончиками из плащовки и непромокаемым нагрудным карманом. Под погончиком слева торчала початая пачка «Бонда». Нагрудный карман оттопыривала перетянутая резинкой стопка тертых по краям бумажек. Документы вроде. Вик не интересовался. Вернее, интересовался, но уважал приватность. Хотя стоило ли?       Свитер девушке был откровенно велик: рукава она подвернула чуть не вдвое, да и все остальное висело, будто парашют. Тем не менее, иной одежды для нее не было...       - Штаны и куртку, - настойчиво сказал Вик. - И не спорь, очень тебя прошу.       Гневная, судя по всему, реплика застряла на ее губах, выплеснулась глупым раздражением: одеваясь, Мурашка громко хлестнула холщовыми брюками по бетонному полу.       Вик на самом деле звался Викарий: подобные позывные были популярны среди братьев. Вик ему нравилось куда больше - так уж получилось, что по паспорту его звали Виктор...       Сколько времени прошло с тех пор, как Монолит исчез, оставив неразумную паству без своего высшего, успокоительного руководства? Вик не знал. Субъективно - недели и месяцы. Объективно - считанные дни и даже часы. Под мозголомным давлением Монолита - особенно если оно внезапно исчезает - сойти с ума, потеряться во времени и реальности, слить воедино воображаемое и действительное проще простого. Видимо, с ним подобное и произошло: он до сих пор не мог точно, с уверенностью сказать, реальна ли Мурашка - или это просто персонифицированная совесть?       - Ты все-таки не против, что я тебя так зову?       Девушка пожала плечами, и от этого из-под погона на пол выскользнула пачка сигарет.       - Закурю? - спросила она.       - Кури. Пока можно, - ответил Вик, покосившись на мутное, прохваченное закатным светом окно. - Стемнеет - не рассчитывай.       Он не знал, какой Мурашка была до того, как попала к монолитовцам. Может - и, скорее всего! - весьма эффектной. Теперь ее несколько портила запорошившая волосы седина, чересчур уж частая для столь юного возраста. Жаль ее. Очень жаль. И Вик - далеко не ангел, не сказочный принц: он был одним из тех, кто сделал из нее старуху до времени. Хотя не старуху, конечно. Но есть ли этому определение? Вроде бы девушка, почти девочка - а уже повидавшая и натерпевшаяся не на одну, а на две, три человеческих жизни.       Мурашка курила, медленно, со смаком затягиваясь и выдыхая дым по полу.       Вик смотрел. Забормотал чайник, подергиваясь, когда от его плоского, в накипи, дна отрывался очередной крупный пузырь. Из дыр в банке с тушенкой пополз ароматный бульон, весь в звездочках талого жира. Солнце, высветив напоследок зубастые антенны мертвого ныне Выжигателя, скользнуло прощальным ярким бликом по стеклянным кирпичам первой площадки «Юпитера», по дробному, неестественно фигурному горизонту, и исчезло, оставив за собой апельсиновую кляксу на темнеющем в синеву небе.       - Костер тушу, - предупредил Вик. - Палево.       - Пять минут, - попросила девушка, не поднимая глаз. - Руки погрею. Можно?       Здравый смысл подсказывал: нельзя, конечно.       - Можно, - сказал Вик вопреки здравому смыслу. - Пять минут, не дольше.       Мурашка снова промолчала, лишь кивнула: поняла, мол. Поднесла к тающему огню раскрытые ладони с длинными тонкими бледными пальцами.       За окном рассыпалась дробным эхом автоматная очередь. Кто-то отчаянно закричал, перемежая матерную ругань и пафосные монолитовские речевки. Ухнул взрыв подствольника - словно великан надул и хлопнул о ладонь пустой пакет.       Вик снова выглянул наружу, самую малость высовываясь из-под подоконника: спасительный солнечный блик на стекле почти истаял, потускнел, и маячить в окне было уже небезопасно.       Во дворе по-прежнему пусто. Стреляли, озаряя темные бетонные стены домов вспышками, в трех кварталах отсюда, где-то в районе детской поликлиники. Там сейчас было действительно жарко. По неведомой Вику причине бывшие его братья-монолитовцы стремились в тот район, будто к Земле Обетованной. Вот только братство, сплоченное, слитное единство сменилось кровавым угаром взаимного уничтожения.       Это началось несколько дней назад, как раз во время Посвящения, будь оно неладно. Вик, как потенциальный Старший Брат, должен был пройти жутковатый, отдающий откровенным людоедством обряд. И Мурашка, вот эта самая девчонка, была его жертвой, которой он навсегда закрепил бы, доказал свою верность Монолиту: благословенному и проклятому, доброму и бесчеловечно жестокому.       По традиции Посвящения, Вик был последним из Тринадцати, Палачом, Искупителем. До него двенадцать человек немилосердно, без малейших сомнений и сожалений насиловали Мурашку, заливая ее распаленное, истертое лоно едва не литрами семени. Никто не боялся последствий: мертвые женщины не рожают, а Вик обязан был поставить точку - убить ее остро отточенным, тяжелым ножом. Ритуально она была Чаша, в которой смешиваются Старшие Братья и новый их соратник, новый Старший Брат, всегда Тринадцатый. Каждый из двенадцати когда-то был Тринадцатым, каждый брался за нож и медленно, смакуя, вырезал из человеческого тела жизнь.       Как раз когда Вик, распаляясь и уже не в силах сдерживать накатившую на него волну трясучего, обессиливающего оргазма, занес над вздымающейся от частого дыхания грудью девушки клинок, произошло нечто, чему объяснения до сих пор не нашлось. Вик вдруг ощутил, что вот именно он и именно здесь быть не должен, не должен делать того, что собирается. И что он вовсе не тот, которым был только что, а другой, новый - или уже позабытый старый Вик. Не механически рассудительный, не слепо верящий авторитетам, а...       - Что за?! - выронив нож и схватившись за голову, прошептал он тогда.       Вышел из Мурашки, так и не кончив - или все-таки кончив, да не заметив того? Все было, словно в густой дымовой завесе. Что произошло, никто не понимал, но все будто с ума посходили. Началась форменная бойня. Братья, присутствовавшие при ритуале, бросились друг на друга, не разбираясь и, верно, даже не задумываясь, что делают. Словно бешеные собаки, они кидались на все, что было рядом и двигалось. В ход шли ножи, ремни, удавки-струны, пистолеты. Кто-то добрался до автомата и устроил натуральную кровавую баню. У кого при себе не нашлось оружия - были и такие, - шли на ближнего с кулаками и зубами.       И посреди всего этого безумия стоял ошеломленный, растерянный Вик. Единственное, на что хватило его разума - это срезать тугие ремни, притягивавшие девушку к алтарю, отдаленно напоминающему гинекологическое кресло: жертва обязательно должна быть изнасилована прежде, чем прольется ее кровь. Мурашка плакала, причитала что-то несуразное и неуместное вроде «Спасибо, родненький» и тут же остервенело лупила его по лицу. Ногти сдирали длинные стружки кожи, ломались, но она этого, кажется, не замечала. Ее страх, ее отчаяние искали выхода - и вот он, рядом, безответный, ошалелый козел отпущения.       В конце концов Вик сграбастал девушку - голую, липкую от крови и чужого семени, и потащил вон из обширного подвала, в котором все происходило. Где-то ухватил свой комбинезон, рюкзак, кое-что из оружия. Мурашку, отчаянно сопротивляющуюся, хоть и жалеючи, а двинул кулаком пониже затылка, и та отключилась. Завернул в пыльный кусок брезента и на плече вынес на воздух. Куда бежать, что делать, он не знал. Ему было отчего-то ясно лишь одно: «Монолит», до последнего человека, сошел с ума. Подобное, правда, не такой силы и не таких последствий, случилось совсем недавно, когда кто-то ушлый из сталкеров сумел отключить Выжигатель. Теперь, похоже, лютой судорогой скрутило сам Монолит, само сердце Зоны.       Лишь потом Вик узнал: ни с того ни с сего во время традиционных пыток какого-то важного пленника застрелился Проповедник, вестник и носитель воли Монолита. Десятки и сотни братьев вмиг остались без вышнего руководства, полные страха, растерянности и гнева - животного, злого желания уничтожать без причин и оправданий.       Первой и, как оказалось, правильной мыслью было затаиться в одном из многочисленных припятских домов, подальше от безумных братьев. Юркнув со своей ношей в темный гулкий подъезд, Вик добрался аж до седьмого этажа и там отыскал более или менее пригодную квартирку, захламленную, но вполне безопасную и снаружи неприметную. Пристроил Мурашку на ворохе ветхого тряпья, на всякий случай связал и заткнул рот кляпом - за неимением лучшего использовал пару собственных носков.       Следующие дни слились в какой-то нескончаемый калейдоскоп, и Вик совершенно потерял счет времени. Он, как умел, укрепил квартиру и подходы к ней, расставив в подъезде маломощные растяжки, забаррикадировав двери чердака и подвала. Несколько раз рисковал выходить в город - и непременно нарывался на перестрелку, а порой доходило и до рукопашной. Зато благодаря этим вылазкам удалось собрать про запас еду и медикаменты. Еще он притащил в квартирку маленький рюкзачок Мурашки - тот нашелся в подвале, прямо по соседству с алтарем. И набрал для нее одежды - с чужого плеча: нужного размера в Припяти не водилось.       По его соображениям, пока в городе идет повальная война всех против всех, им лучше отсидеться в стороне. Если бы Вик был один, он смог бы выйти из города, но с едва живой после пережитого девушкой о прорыве к окраинам не стоило и думать. Нужно было переждать, пока стрельба по мере гибели стрелков сама собой не закончится, и тогда уже пробираться на север, к теплицам. А оттуда - в сторону Янова, на запад.       Мурашка по большей части молчала. Сначала - потому что Вик, покормив и напоив ее, тут же совал на место кляп. Потом, когда кляп стал не нужен и девушка уже не порывалась кричать, уяснив, верно, что сейчас единственная для нее помощь - Вик собственной персоной, несостоявшийся палач - когда стало так, он развязал ей руки и ноги. Бежать она тоже не пыталась...       Окно постепенно превратилось в бдительный кусочек ночи. Едва стоило вспыхнуть хоть искорке света с той или другой его стороны, как стекло празднично бликовало, будто всю жизнь мечтало о карьере елочной игрушки. Мурашка докуривала уже третью сигарету, видимо, воспользовавшись рассеянной задумчивостью, охватившей монолитовца. Улыбалась чему-то своему, и Вик не посмел ее прервать. Даже если бликанет на стекле - да и черт с ним!        «Отобьемся как-нибудь, - думал он. - А она все-таки красивая. Не симпатичная, не безлико правильная-моделистая. Именно что красивая, даже в этой седине». Похоже, Проповедник знал, что делает, назначая ее в жертву Вику. Как еще мог Монолит заручиться его преданностью, если не заставить переступить через себя, уничтожить то, что пусть сиюминутно, но кажется ценнее всего на свете?       - Заканчивай, - будто извиняясь за что-то, не приказал, а попросил он.       Мурашка поморщилась - умирающий закатный свет позволил это заметить, - и бросила окурок на пол. Затоптать не потрудилась. Вик сам прижал ботинком каждую из рассыпавшихся алых искорок.       - Поешь. Тебе нужно, - он пододвинул к ней банку с тушенкой. Ложка-то у нее была своя, как и вилка: третьего дня ему удалось добыть ей знатный походный мультитул, родом не из какого-нибудь Китая, а породистый немецкий «Золинген».       Мурашка смерила его взглядом, не то презрительным, не то сочувствующим. Ни то, ни другое ему не нравилось - ни презрение, ни сочувствие. Достала мультитул, выщелкнула ложку - в размер чайной, не больше, зачерпнула теплого жирного бульона, щекотно пахнущего лаврушкой и черным перцем. Вик сглотнул - он и сам был голоден, и гастрономические фантазии отозвались тошнотной болью в пустом желудке: сграбастать бы эту банку - и пальцами, к черту вилки и ложки!..       - Съедобно, - тускло сказала Мурашка. - Спасибо.       - Не благодари, - отозвался он.       - А все ж спасибо, - упрямо повторила девушка.       Вик промолчал. Протрещало сухой россыпью в соседнем дворе. Словно горохом на лист фанеры сыпанули.       - Пистолет-пулемет, - сказал он, выглянув самую малость поверх подоконника. - Ближняя дистанция. Не иначе, дом штурмуют.       - Наш? - насторожилась Мурашка.       Вику понравилось это «наш»: возможно, еще один маленький шажок к тому, чтобы ей ожить, вернуться, перестать походить на равнодушную сломанную куклу.       - Нет, соседний. Уж кто там засел, непонятно, но огрызаются знатно.       Как бы в подтверждение его слов дробно застучал пулемет, громко подлязгивая лентой. Застучал - и замолк, захлебнувшись. В окнах дома напротив - замызганной пятиэтажки - замелькали лучи фонариков, потом где-то в глубине глухо ухнуло, и тяжело, словно вздох гиганта, обрушились не то лестничные пролеты, не то плиты перекрытий: даже в темноте было видно, как из окон на первом этаже выстрелили тугие струи пыли.       - Сегодня нужно быть начеку, - сказал Вик. - Могут и до нас попробовать добраться. Хотя мы вроде не засветились. Держи-ка.       Он выщелкнул из бедренной кобуры легонький, но вполне эффективный удобный «глок», протянул девушке рукояткой вперед.       - Обращаться, как я понимаю, умеешь?       - Умею, - глухо ответила Мурашка и твердо взялась за рукоять, благоразумно положив указательный палец на спусковую скобу - от случайного выстрела.       - Семнадцать патронов. Считай внимательнее, два всегда оставляй про запас.       - Застрелиться, что ли?       - Если придется, - кивнул он. - Сама же знаешь, что лучше легкая смерть, чем... чем то, что обычно бывает...       - И ты вот так просто доверишь мне оружие? - спросила она с ядовитым скепсисом.       - Почему нет? - Вик пожал плечами. - Если бы хотела сбежать, давно бы сбежала. Еще вчера, по крайней мере. Хотела бы убить - так убила бы, пока я спал. Я не прав?       - Да, вероятно, - признала она. - Но пока, как ни крути, а ты мне нужен. Живой.       - В иной ситуации был бы польщен, - Вик засмеялся, но смех вышел какой-то невеселый. - Жаль, что это голый расчет.       - А чего ты хотел? Чтобы я, заливаясь слезами благодарности, на тебя молилась? Знаешь, мы с тобой не слишком удачно познакомились. Это не то, о чем можно рассказывать подружкам. Это не романтика, не случайная встреча в кафешке во время летнего ливня. Ты меня изнасиловал и хотел убить. Не за что мне тебя благодарить. А то, что ты со мной возишься - это ж тебе совесть покоя не дает, так?        В голосе ее была горечь и звонкая правота. Вик смутился и не смог найти достойного ответа. Но про себя все же порадовался - прогресс налицо: самая длинная тирада, что он услышал за время их невольного отшельничества.       - Так, - горько улыбнулась девушка. - И я имею полное право этим воспользоваться. И потому - убью тебя, когда мы выйдем из города. Если получится. А может, и не убью. Время покажет...       - Хотя бы честно, - усмехнулся Вик. - Что ж, буду иметь в виду. А пока лучше спи. Ночь долгая и чем закончится, неясно.       Он положил рядом винтовку, растянулся на холодящем спину полу, подсунув под голову кулак. Но не спалось еще очень долго. Все это время, слушая в оба уха и поглядывая вполглаза из-под опущенных век, Вик наблюдал, как Мурашка задумчиво крутит в руках пистолет. И смотрит, словно не зрачки у нее, а маятники часов: на окно - на него - на дверь. И снова: на окно - на него - на дверь.