МоноХром. Ржавчина

      Она устроилась на ночлег в глубоком, гулком, словно иерихонская труба, зеве градирни. У самой земли внутрь бетонного тулова вел узкий лаз - в самый раз проползти человеку. И оборону держать - самое то, если, конечно, сверху не посыпятся. Но до верха, до звездящегося ночным небом круглого рта этого рукотворного желудка по вертикали было метров тридцать, не меньше, и если кто оттуда спрыгнет - даже мягкая травяная поросль вышибет из него весь дух, будь он хоть трижды неуязвимый.       В первую очередь, она раскинула два полога: одним куском брезента завесила лаз, через который пробралась сама, второй - растянула на телескопических кольях в полутора метрах над землей, над будущим костерком.       Лаз, для пущей надежности, крест-накрест перевязала проволочными растяжками. Кто бы ни полез, а хана ему обеспечена. Башку оторвет на раз. Гранаты маломощные, но «тюнингованные», направленного взрыва. Внутрь градирни ничего не полетит, кроме, пожалуй, дробленых мозгов да костей.       - Раз, два, сама себе беда, - почти что шепотом пропела она, зажигая тусклый костерок под брезентовым пологом.       Костерок послушно занялся, выпустил первые бодрые язычки оранжевого пламени - они тут же раздвинули плотно обступившую темноту.       - Три, четыре - распахните зенки шире. Пять, шесть... - она на всякий случай подула на алые веточки, подкармливая дыханием слабый еще огонь. - Я ищу, кого бы съесть...       Не то, чтобы она была такая уж записная злодейка, маньячка напоказ - но людей не любила, это факт. Не до лютой ненависти, конечно, однако старалась держаться подальше. Всякий раз, заходя на Янов или на «Скадовск» пополнить припасы и продать что-нибудь из невостребованного хабара, ходила мимо шумных сталкеров, опустив глаза, торопливо, и на ночлег старалась не оставаться - непременно раскидывала в отдалении хоть подобие палатки из своих двух кусков брезента, которые и впрямь, оказались «на все случаи жизни».       Но еще один факт был в том, что многие ее боялись. Всерьез не воспринимали, но боялись. Мало ли, что придет в голову этой Пергидроли.       Да, кстати, ее так и звали. Раз обесцветилась неудачно, и сразу приклеилось - Пергидроль. Проще - Перекись - более или менее уважительно, а то и Педра. Или Гидра. А когда обкарнала многострадальные волосы «под мальчика», накоротко - тут же стала Герр Педроль. Фантазия у сталкеров в общей сумме, когда они - хайвмайнд, работает одинаково. Одинаково убого.       - Семь, восемь, - напевала Гидра, унянчивая новорожденный огонь, - Купишь тело - платишь кости.       А костей на ее счету - тысяча, не меньше. Если учесть, что костей в человеке - двести шесть штук. Так что тысяча - это просто округление. Пять человек. Не так много наверное, по здешним меркам. Но и не мало. Особенно, если учесть, что она - одиночка, как бы пафосно это не звучало.       Одиночка... ха! Можно подумать, это просто охренеть какое житейское достижение! На самом-то деле - что-то вроде проклятия, - клеймо заведомого лузера. Даже те, кто работают в одиночку, и то к таковым себя не причисляют. У них непременно есть если и не друзья, так все ж надежные партнеры, которые в случае чего помогут, спину прикроют, поделятся припасом или баблом. Одиночки - такие, как Гидра - отверженные, изгои, вечная потенциальная добыча даже для вполне уважающих здешние законы сталкеров.       Впрочем, этот статус ее особо не тяготил. Она к нему привыкла и сама его поддерживала: удобно.       Костерок, тусклый, да еще и прикрытый брезентом дымил едко и влажно. Сухих дров Гидра так и не нашла, и подкармливала огонь зеленой травой, гнилушками, изобильно сгрудившимися у основания «кувшина» градирни, вездесущей хвоей и даже мхом. Мох собирала горстью с бетонных стен и, отжав - сквозь пальцы не капало, а струилось - бросала, когда огонь был в самой силе. Иначе костер захлебнулся бы.       Слабого, коптящего огня хватило ровно на кофейник в поллитра. Тут и ужин: пара кружек кофе да галет штук восемь. А света от костра, будто от чадной сальной свечи, хватило ровно на семнадцать страниц.       Гидра читала. Всякий раз перед сном. Не могла без этого обойтись. Читала - иначе приходили кошмары. Даже не кошмары, а словно бы иная жизнь: там, за гранью сознания она проживала год за годом, и терялась, в итоге путая реальность и галлюцинации.       Виделись ей совсем уж незнакомые места - мертвые железобетонные равнины, черные реки, бегущие по ржавым стальным желобам, непроницаемое свинцовое небо. И в том искореженном, мумифицированном мире она была - странное дело! - по-настоящему свободна, почти всемогуща и счастлива. По ту сторону сна не было жизни, во всяком случае, белковой - там с ней разговаривали сваренные из уголков и швеллеров скелеты с тусклыми глазами перегоревших до белого налета лампочек, по ее желанию носили на своих спинах не то слоны, не то носороги, сплетенные из покрышек и дюймовых водопроводных труб, а кирпичные гориллы в два ее роста высотой приносили маслянистые плоды, отчетливо пахнущие нефтью.       Она отчаянно боялась того мира, и особенно пугало то, что ей там нравилось. Гидра боялась - и упивалась собственным страхом, словно изысканным вином. Часто, просыпаясь, блевала, перебрав мутного ужаса, но все же не могла от него отказаться. Эти видения, эти сны были ее истинным наркотиком - и она изо всех сил пыталась спастись.       Потому и читала регулярно.       Сегодня попался Станюкович - совсем не толстая книжка в твердой, задубевшей от времени синей обложке. Страницы плотные, ломкие, но твердые - порезаться можно. Что-то там о матросах, об офицерском флотском долге - Гидра не особо разбиралась. Достаточно было того, что безо всякого телевизора или монитора перед глазами вставал океан - то бурный, дробящий в щепу и корабли, и людей, и их души, то спокойный и ласковый, словно вселенский Отец.       Семнадцать страниц. А потом стало слишком темно, и буквы слились в членистое тело черных строчек-червей. И черви эти при свете неверного, слабеющего пламени извивались, ползли по страницам, затевая свои червяные брачные игры…       Она даже не отложила - отбросила книгу. Хватит! Ее измученное сознание и без того бедствует... Выругалась, подкинула в костер дымных гнилушек - минимум света, тепла скромненько, зато тлеют долго. И улеглась спать, словно уютного кота, обвив телом очажок. Стало тепло. Она так истосковалась по теплу. В силу особенностей быта сталкера-одиночки Гидра не могла себе позволить ни спальника, ни даже одеяла. Она обязана просыпаться, ничем не скованная, ни в чем не запутавшаяся, с оружием в руках с первой секунды. Потому и были ее домом два куска прокопченого брезента. И голая земля вместо постели.       Засыпать не хотелось, но она знала: надо. Расшибись в лепешку, но поспи, а лучше всего - капитально выспись за пару-тройку часов. Достаточно ведь заглотить таблетку - и сон придет. Вот прямо такой, какой нужен, в быстрой фазе.       Но Гидра боялась. Эти таблетки - для особых случаев, когда совсем край. Когда бессонница оборачивается страшнее снов, когда приходит Выброс, а с ним - видения наяву, неотличимые от реальности, но куда чудовищнее пьяных сталкеров, бандюков, кровососов и снорков.       Только снотворное это - почти что смерть. Черный провал, после которого очень долго приходится убеждать себя: жива, вот она, я. Эти руки - мои. И ноги - тоже мои. И смотрю я на мир своими глазами, а не купаюсь в излишне реалистичном бреду.       Костерок, дотлевая, все же хорошо согревал. Гидра слегка расслабилась и снова подула на угли: пусть уж будет чуть теплее. Приближалась осень, и ночи становились с каждым днем все неуютнее, холоднее, мокрее. Тепло для нее сейчас было практически твердой валютой, альтернативной едой и питьем. Что будет месяца через два, когда уляжется снег, даже думать не хотелось.       Дрожащий кругляк света, мутного, дымного, все уменьшался и уменьшался: костер давал уже мало пламени, лишь краснел углями. Хотелось сжаться, свернуться кольцом вокруг этого скупого света, чтобы ни единого волоса, ни пальца не попало в сползающуюся со всех сторон густую тьму: эту-то заразу Гидра могла чувствовать кожей даже через одежду. Странное ощущение, весьма шизовое: в темноте начинает паниковать, словно отдельный организм, пятка. Или ягодица. Или - что особо неприятно - затылок.       И сейчас во мраке что-то шевелилось. Извивалось, ползло, шкерилось в траве.       Гидра лежала, обнимая костер, и уговаривала себя: не оборачивайся, не оборачивайся. Там за спиной нечто, что разом обрушит шаткое здание реальности, нечто такое, от чего не сбежать даже в сон. Нечто...       - Не оборачивайся, - прошептала она. Стало только хуже.       Что-то змеистое, холодное, но сухое, словно песок, скользнуло по ноге - под штаниной! Заползло под одежду...       - Не оборачивайся, - Гидра уже не шептала - тихо скулила.       Вот сейчас обернется, увидит - и все ее кошмары, что плещутся в темноте, словно рыбки в аквариуме, в момент станут реальностью. Пока что они числятся галлюцинациями, бредом, но стоит их увидеть, осознать - и тем самым дать им жизнь - сожрут. Обрадуются, словно праздничному торту - и сожрут, перед этим взрезав мягкий сливочный крем ненадежной психики.       Змеистое нечто ласково обернулось вокруг лодыжки, медленно, бережно сжалось - на памяти Гидры подобной чуткостью не обладал ни один мужчина. И еще одно, такое же неживое скользнуло вдоль другой ноги.       Она скрутилась в тугой калачик вокруг гаснущего костра: хоть какая-то защита от плотоядной темноты. Подышала на угли, часто, прерывисто. Глянула на угольки - осторожно, сквозь полуприкрытые веки. Зацепилась сознанием: вот они - живые, настоящие, теплые. Если плюнуть - зашипят. Среди алых деревяшечек чернеет кусок недоеденной галеты. И настырный до суицидности муравей тащит травинку прямиком в пышущее жаром нутро костра. А вот здесь, справа, закоптился до черноты щербатый, бугрящийся гравием кусок бетона, размером меньше кулака.       Мелочи, спасительные пиксели дробящейся реальности...       Щупальца тем временем обхватили ее за пояс, тронули грудь. Мертво, механично - но тело тут же предательски отозвалось приятным возбуждением. Гидра стиснула до боли колени, пытаясь спрятать от самой себя постыдный факт: в паху потеплело, а богатое воображение даже подкинуло звук - жадное чмаканье между ног.       - Нет, - простонала Гидра, уговаривая себя: - Ничего этого нет.       Она сопротивлялась. Вернее, пыталась. Перекатилась этакой безвольной колбасой, ухватила автомат едва не в обнимку - и на том ее воля иссякла. Она увидела...       Стены градирни, будто нечесанными космами, поросли глянцевито-черной массой. Ни дать, ни взять - червями. Тысячами, десятками тысяч червей - здоровенных, разномастных, тонких и длинных, толстых и коротких, похожих на обрубки великана-ампутанта. Поблескивал в неверной темноте металл, на удивление гармонично вписанный в извивистые, мелко члененные тела.       Кабели! Это были кабели! Высоковольтные и «рабочие», на триста восемьдесят вольт, обжатые стальными муфтами, и беспощадно заголенные, до искрящейся разрядами меди. Там, где эта невероятно живая проводка выпрастывалась из стены, крошился кусками бетон, выпирала беспомощными жилами поржавевшая арматура, а жадные до человечьей плоти провода все ползли и ползли, негромко шурша и потрескивая.       Два особо шустрых кабеля трепетали, будто пульсируя, в ее штанинах, елозили по телу, и, едва она пыталась спихнуть их, выпутаться, предупредительно щелкнули током: не сильно, но убедительно.       Автомат словно сам собой выскользнул из слабеющих рук. Гидра даже не успела подхватить его: доселе верное оружие схомутали и поглотили многочисленные провода. Щелкнуло - это магазин, тренькнув пружиной, отлетел в сторону, а из него щедрой горстью рассыпались патроны.       Она пыталась ползти - хоть куда-нибудь - уперлась локтями в сырую мшистую землю, но кабели еще плотнее охватили ее и вдруг вознесли в воздух.       Гидра вскрикнула: в секунду костер, прикрытый брезентом, оказался где-то далеко внизу. Провода бросились к ней со всех сторон, оплели, ухватили за руки, растянули, словно излишне любознательные, злые дети - гуттаперчевую куклу. К ее лицу - к глазам, ушам - потянулись искрящиеся заголенные концы. Примерно так делали бы и те самые дети: следующим пунктом в мучениях куклы стали бы зажженные спички.       - Не надо, - попросила Гидра, сама истекая соком: ее организм предал ее, он хотел продолжения, подчинения этой неведомой похотливой силе - этому развратному току в шесть киловольт! Именно шесть киловольт до сих пор змеится по Зоне от ЧАЭС...       - Надо, родная, надо, - вдруг сказал некто внизу, на земле.       Он стоял прямо посреди градирни, на том месте, где был ее костер - и слабый огонь, занявшись на одежде, уже полз выше - к лицу, к светлым волосам. Сверху его фигурка казалась совсем маленькой - оловянный солдатик, попавший меж вселенских жерновов ее безумия. Она... Она его придумала? Это просто очередной глюк?       - Нет, девочка, я - это я. - в голосе слышалось сожаление. - Так нужно. Скоро поймешь...       Объятый пламенем мужчина... паренек, чего уж там... поднялся прямо к ней на диком, колеблющемся сплетении кабелей, блестящих трубок, шлангов и черт знает, чего его. Они пронизывали его насквозь и словно жили в нем, в заморочном симбиозе, как техногенные глисты. Гидре показалось, что она расслышала: в голове парня отчетливо щелкали реле. А в глазах цвета жрущего его заживо пламени, мерно вращались шестерни…       Он повел объятой огнем ладонью - без лишнего пафоса, который так и просился в эту драматичную сцену - и с десяток кабелей, будто витая плеть, вторгся в ее увлажнившееся лоно. Вперед, и глубже, глубже...       Гидра, сама того не желая, едва не кончила. У этих похотливых проводов была способность, которой не обладал ни один ее любовник: на их заголенных концах скакали искры, пронзая тело попеременно то болью, острее зубной - так проникает сквозь кожу клинок, с противным до мурашек хрустом, - то внезапным, контрастно ярким кайфом, словно электроды проникли не между ног, а доползли до самого мозга, и теперь бьют в центр удовольствия, как у подопытного кролика из школьного учебника по биологии.       - Прими меня, - негромко, но вполне отчетливо сказал парень, и голос, казалось исходил не из его рта, а сам собой сплетался прямо в ее голове из обрывков внутреннего диалога.       Кабели внутри нее задвигались, завибрировали. Они были холодные, мертвые - но при каждом их шевелении Гидра почти что теряла сознание: то от острого наслаждения, отбирающего всякую власть над телом, то от не менее острой боли, словно изнутри ее разрывало на части.       Но и странный парень - он тоже явно что-то такое чувствовал: покачивался в такт движениям проводов, и прикрывал глаза от удовольствия. Смешно даже. И жутко до инфаркта. Опосредованный секс, над землей, внутри ожившей вдруг градирни... Что может быть нереальнее этого?       Однако, вот она, невероятная реальность, скользит в ее лоне, а руки и ноги бесцеремонно растянуты в стороны. И нет никаких сил, никакого даже желания сомневаться в происходящем. Пусть будет так. Сходить с ума - так только главной героиней порнографической феерии. К чертям здравомыслие, да здравствует высокооктановое, прямоточное воздушно-реактивное, нержавеющее, твердосплавное, сверхпроводящее безумие!       - Принимаю, - шепнула она одними губами, без голоса, но Горящий - так она его про себя назвала - понял. Кивнул - и с жадностью накинулся на нее. Не сам, разумеется. Он продолжал висеть поодаль, покачиваясь в непрерывно шевелящемся техногенном коконе. А из штанов его, прогоревших до дыр, выпростался сверкающий черненым серебром орган, пульсирующий, истекающий густым машинным маслом, пожалуй, великоватый для его хоть и атлетичного, но вовсе не огромного тела.       Провода внутри Гидры искрили, передавая каждое его движение извращенной «морзянкой». Обхватившие запястья и лодыжки кабели затвердели пружинисто - не шелохнуться. Словно именно они, эти гладкие медно-виниловые змеи были проводниками неугасимого, ненасытного желания Горящего.       - Сильнее, - попросила Гидра, - пожалуйста...       Шлюха. Похотливая самка... трансформатора, бля! По-другому и не скажешь. Ну и пусть. Даже если это ее последние минуты - она хотела прожить их именно шлюхой-соленоидом, развратной электрической катушкой, которую доводит до перегорания обмотки могучий якорь-проводник.       И в эту секунду, отозвавшись в ней лютым страданием - аж заломили зубы от внезапно закончившегося процесса вожделенного совокупления - Горящий остановился. Он по-прежнему висел перед ней, увитый проводами, но больше не двигался. Смотрел вопросительно. И послушная его воле, замерла и градирня.       Чего-то он от нее ждал, но чего? Она же целиком отдалась ему - и его проводам. Почему же он остановился, когда Гидра захотела его настолько, что, борясь с кабелями, сама раздвигала ноги?!       - Меня, - сказала она, и не сразу поняла, что фраза оборвана. Ей казалось, что слово исчерпывающе объясняет все. Люби - Меня. Трахай до потери сознания - Меня. Чего не хватает дуальному «частице-волне» электрону? Меня, Горящий, меня! Во мне все ответы, во мне и только во мне эксклюзивная сиюминутная истина - бери же!       - Давай! - простонала Гидра, а парень все смотрел на нее, и во взгляде его было любопытство.       - Попроси еще раз, - сказал он в ее голове. Губы даже не дернулись, словно застыли, парализованные, в снисходительной, жалеющей улыбке.       Гидра едва не взвыла в отчаянии. Она ощущала себя не просто обманутой, а прямо-таки оплеванной. Просить? Умолять? Ну уж...       Да! Он вновь задвигался в ней всеми своими жилками-кабелями, стегнул током по самым потаенным точечкам, по заветным кончикам нервов. Ее тотчас вдруг переполнило ощущение счастья. Да! Давай же, любый, давай, родной, употреби меня, сделай...       Он снова остановился. Между ног у Гидры хлюпнуло, когда провода подались из нее наружу. Но до конца не вышли - замерли, что называется, «на входе», меж самых лепестков-губ.       Она почувствовала, как глаза защипало злыми слезами. Потянулась всем телом, сколько позволяли оплетшие щупальца, пытаясь насадиться на тугое сплетение кабелей, воплощение серебряной плоти Горящего. Задвигала бедрами, ловя скупые разряды тока чуткой пуговкой клитора - она и не подозревала за собой подобной пластики. Это было похоже на чересчур развратный танец. Так, возможно, извивались в ритуальном соитии жрицы Иштар и Кали. Гидре на мгновение стало стыдно за эту воистину кошачью похоть, но неистовое желание было куда сильнее даже самоуважения.       Давайте же, проводочки, возьмите меня до конца, до самой глубины! Вот она, ваша живая кукла. А меж плотных белых бедер, под коротким, вымокшим от пота и соков пушком - ваша цель, для этого вы существуете! Сюда, а не куда-то еще должны бежать по вам электрончики. Здесь ваш вожделеющий штеккер…       - Дай мне кончить. Пожалуйста, - уже не просто просила - умоляла она. Выносить дальше это неопределенное состояние, в котором поровну наслаждения и муки, вожделения и отвращения... любви и ненависти, наконец... было выше ее сил. Если бы были свободны руки - хоть одна - Гидра бы пустила себе пулю в голову, и выветрилось вместе с мозгами это сумасшествие из грешной податливой плоти. И освободилась бы душа, освободилась Она Сама, и полетела... полетела... Но куда?       - Ко мне, - ответил на ее мысли Горящий. - Ты ведь теперь моя, не так ли?       Он улыбался. Не торжествующе, не жестоко и не как утверждающий власть повелитель. Он явно сочувствовал и даже, видимо, считал себя в чем-то виноватым. Словно все, что он делал - не его прихоть и вообще не в его воле. Необходимость, которой он и сам не рад.       Это ведь не взаправду, так? И поэтому - какая разница, что она ответит? Лишь бы все это прекратилось. Лишь бы вылезти из этого дурного сна.       - Да. Твоя, - сказала Гидра.       - Не забывай об этом.       Горящий улыбнулся и подался вперед всеми своими проводами, шлангами, кабелями. Раз, другой, третий...       Ее отчаянно трясло. Воздуха не хватало, хотелось вдохнуть еще, и еще, но не получалось. Тугие электрические разряды катались по рукам, ногам, спине и груди, рассыпались искристыми льдинками вдоль каждого нерва. Она кричала, чувствуя, как внутри распускается острый кристаллический цветок, пронзая тонкими шипами-лепестками податливую плоть.       - Господи... - выдохнула Гидра, и на какое-то время ее словно не стало совсем...       Очнулась она на земле, подле остывающего костерка, едва живого под толстым слоем белесой золы. Ни проводов, ни горящего парня - ничего не было. Что, впрочем, не удивительно: бред, галлюцинация, морок.       И все же мокрые штаны, ноющая, тягучая боль в паху, похожая на ощущения перетруженных мышц, и от этого приятная... Гидре хотелось кататься по земле, словно кошке после случки. Такого с ней давно не бывало. Даже не то, чтобы давно - никогда, пожалуй.       Но это ведь просто сон, не так ли? Конечно, сон.       Она шевельнулась, хотя движения давались тяжело: тело сковала необъяснимая свинцовая усталость. Пошарила пальцами по земле, выискивая сухие щепочки, травинки, любую мелочь, которая сгодится, чтобы вновь затеплить костер. Что-то да нашлось, и над тускло-красными углями снова заплясал язычок пламени.       Гидра поднялась. Походила вокруг, подбирая скудное топливо, хотя и сама не знала, для чего это. После дурного сна - или благого, как уж посмотреть - она с удивлением поймала себя на мысли, что доселе пугавшая темнота ощущается теперь чем-то вполне уютным. Да и предутренний холодок совсем не чувствуется. Ей подумалось, что каким-то странным образом у них с ночью получился симбиоз. Она даже в темноте стала видеть куда лучше.       Автомат, что во сне был ухвачен и разряжен живыми проводами, преспокойно лежал себе там, где его и оставили. Магазин - на месте, заряжен. Что ж, еще один аргумент в пользу галлюцинации. Гидра даже рассмеялась тихо, с облегчением. В конце концов, в Зоне и не такое привидеться может: здесь каждая вторая тварь - телепат.       Небо в зеве градирни уже посветлело, а в глубокой синеве угадывался розовый цвет. Через прогреваемую восходящим солнцем атмосферу посверкивала всего одна звезда. Значит, около четырех утра.       Она ополоснула кофейник из пластиковой бутылки: вода была для бытовых нужд, мутная, ржавая, но «чистая» - без всяких там радионуклидов. Гидра держала емкость секунд пятнадцать, не больше, когда вдруг поняла, что до этого холодная, почти ледяная вода нагрелась и стала заметно прозрачнее. А изнутри на пластике коричневым силуэтом отпечаталась ладонь.       Что происходит? Что, черт возьми, творится с объективной реальностью?       Она медленно подняла руку к глазам, всмотрелась в неверном серо-голубом свете. Кожа краснела пятнами: словно кости фаланг обрисовали розовым на каждом пальце. А вот тыльная сторона...       Гидра выронила бутылку, и та покатилась по скудной траве, мерно разбулькивая воду в плотную, и без того влажную землю.       По тыльной стороне руки змеилось буро-синим, цвета закатных туч, что-то очень похожее на голое дерево. Или на речную сеть на школьной контурной карте. Или... Да это же ее собственные вены!       Она видела такое когда-то, в медицинской статье или атласе. Металлизация стенок сосудов. Высоковольтный разряд осаживает железо крови, запекает его, и в итоге получается картина ажурного синяка, повторяющего все ходы кровеносной системы. И вроде бы это не сводится. Никак. Даже лазером. Оно уж точно куда глубже, чем татуировка.       - Ни хрена себе, - пробормотала Гидра, разглядывая опаутиненные сложным рисунком ладони. Иных слов не нашлось.       А вот действие - помимо ее воли - вполне получилось: меж пальцев, совсем не обжигая, вдруг повисла дрожащая дуга ясного синевато-белого цвета. Причудливые молнии забегали между ними, бесшумно, и от того страшно. Высокочастотный генератор Тесла - вот на что это было похоже.       Гидра инстинктивно, в панике, потрясла рукой - словно обнаружила на ней омерзительную донельзя многоножку. С кончиков пальцев сорвались яркие разряды. Угловатые, ломанные молнии цеплялись за стены градирни - там, где обнажилась арматура; ухватили суетливыми нитями автомат, кофейник, карабины и замки на рюкзаке. И плясали, плясали - как она ни пыталась их унять.       Прямо живая Электра...       Вот почему на бутылке появился отпечаток, а вода просветлела: ржавчина осела на стенку, да и вплавилась, разогревшись в электромагнитном поле…       Она подняла другую руку, и разряды толстой ветвящейся дугой провисли меж ладонями. Судя по всему, напряжение было никак не меньше киловольта - пробивало аж двадцать сантиметров воздуха, пусть даже влажного. Гидра опасалась, что руки проплавит, обуглит, а то и ухватит за сердце шальной импульс - и все, суши весла! Но нет: максимум ощущений - тепло и легкое покалывание.       - Да что за хрень?! - чуть не плача, взвыла она.       И вдруг все прекратилось. Будто кто-то опустил мощный рубильник. Гидра была уверена: это ее заслуга. Захотела отчаянно, чтобы закончилась вся эта феерия - и та закончилась.       Еще одно подобное чудо - и она наверняка свихнется.       Вокруг ладоней снова заискрило.       Гидра заставила себя успокоиться. Разряды тут же унялись. Она устремилась своей волей к торчащей из земли арматурине - с руки сбежала жгущая глаза молния, уцепилась за ребристую железяку, схлынула. Арматурина, причудливо изогнувшись, светилась красным...       Сняв растяжки, Гидра выползла из градирни, под открытое, удивительно чистое небо. Этой ночью вся ее жизнь резко поменяла курс, утратила и без того шаткий «север» на внутреннем компасе.       Куда идти, она не представляла, но ноги сами понесли на юг, к мрачному, кутающемуся в сырые низкие тучи «Янтарю». Что там, она не знала, но ей непременно нужно было туда попасть...