МоноХром. Ржавчина

      Нынче на станции Янов стало можно курить, где душа пожелает. «Свобода» на эту тему никаких запретов не вводила, в отличие от казарменно строгого «Долга». Но Кочан все равно выходил с сигаретой на свежий воздух. Если уж и погорит вокзал, то никак не по его вине.       Таких, как он, сознательных, было немного. Разве что пара человек из бывших долговцев. С ними и точили лясы, смоля сигаретку за сигареткой на заросшем травой перроне. Кочан всегда полагал, что в «Долге» обитают исключительно зануды и отъявленные моралисты. Оказалось - вполне себе нормальные мужики, повеселее даже иных свободовцев. А то, что «правильные», так оно и к лучшему.       В этот раз, однако, он вышел на перрон один. Не в настроении был разговоры разговаривать.       Забросил автомат за спину, закурил. Оглядел здание станции. Еще совсем недавно оно казалось уютным, надежным. Сюда Кочан возвращался из рейдов. Часто так и говорил: пойду, мол, домой, имея в виду Янов. Теперь же - свалить бы подальше. Обрыдло все. Ощущение от станции у него сейчас было откровенно гадостным, совсем как в детстве, когда в осенний дождь идешь на уроки, а из репродукторов несется инфернально-макабрическое «Учат в школе, учат в школе, учат в школе...». Тоска и безысходность.       Кочан не считал себя фанатом «Долга», да и Шульга вызывал у него перманентное желание спрятаться подальше и не отсвечивать. И в пику своим собственным страхам, нервной оторопи он даже подумывал напроситься в «Свободу». Однако, сейчас от свободовцев его попросту тошнило: гопота, да и только. Стоило им взять под себя станцию, тут-то из них все говно наружу и поперло.       Хотя, может, он просто преувеличивает? Может, не так все плохо, а на душе погано, потому что осень приближается?       Трава под ногами была мокрая после дождя, она терлась о штанины ниже колен, и ткань пропитывалась холодной влагой. Еще один небольшой пунктик в копилку гадостных вещей этого дня. Была у него такая воображаемая копилка, в виде зубастой бурой свиньи. Обычно к вечеру она переполнялась самыми разнообразными пакостями, большими и маленькими. Мокрая трава - маленькая пакость. То, что с самого утра до него докапываются двое новичков из «Свободы» - пакость покрупнее, да еще и зловонная. Оборзевшие салаги с чего-то решили, что Кочан у них пару артефактов увел, и даже подписали в свидетели какого-то ханыгу, которого он не знал и знать не хотел.       Свободовцы на Янове теперь - короли. Что хотят, то и вытворяют. И никто - никто! - не рыпается. Как же! Они - сила. Защитники, мать их, и гаранты. А вот что они защищают и что гарантируют - дело темное, тайна, покрытая мраком.       Кочан зло сплюнул, дотянул сигарету почти до фильтра, бросил.       А может, взять прямо сейчас да и уйти отсюда? Просто начать шагать, а там уж кривая как-нибудь выведет?       Нет, не выйдет. Слишком многое завязано здесь, на станции. Контракт с Гавайцем, кое-какие долги - если б свободовцам был должен, так забил бы болт. Но вот хороших, а главное, полезных мужиков подводить не стоило. И еще - Припять. Туда ему нужно было пробраться позарез, и когда-нибудь это у него получится. Вот только когда и как?       А кроме, как с Янова, в город не пройти. Даже если совсем уж сумасбродно переть через ЧАЭС, все равно стартовать придется отсюда. Форпост цивилизации в местных нецивилизованных дебрях... Поэтому приходится мириться со всеми гадствами, что творятся сейчас на станции. До лучших времен, которые непременно настанут. Не вечно же пировать всякой сволочи?!       - А вот и абориген, - насмешливо произнес кто-то совсем рядом.       Кочан вздрогнул от неожиданности. Рука сама собой дернула ремень автомата, перебрасывая его из-за спины.       Кто, черт возьми, мог так неслышно и незаметно к нему подобраться? Он-то считал себя опытным, бывалым сталкером, и сейчас подобный финт был ему, как щелчок по носу.       Кочан обернулся на голос, одновременно сделав шаг в сторону: рефлекторная реакция хорошего бойца. Но тот, кто назвал его аборигеном, оказался быстрее, ловчее: крепкие пальцы легли на цевье, резко отвели автомат в сторону.       - Эй, ну не стоит прямо вот так сразу, - вполне миролюбиво сказал белобрысый паренек со странными, до жути пустыми глазами. Зомбированные, и те глядят на мир не так по-рыбьи.       Кочану стало не по себе.       - Убрал бы ты руку, - глухо сказал он, стараясь вернуть автомат на линию огня. По сравнению с ним пацан казался сущим задохликом, но сила в нем чувствовалась прямо-таки бульдозерная.       - Убрал бы ты автомат, - парировал тот.       С минуту они так и боролись молча. Кочан силился поднять оружие, паренек же уперся и не уступал, держа опасный ствол в стороне от себя.       - Ладно, - в конце концов сдался сталкер. Повесил автомат на плечо. - Ты вообще кто такой?       - Сложно сказать, - без тени улыбки, совершенно серьезно ответил парень. - Для удобства можешь звать меня Рашпилем.       - Ну, пусть будет Рашпиль. Я - Кочан. А скажи-ка мне, Рашпиль, какого ляда ты ко мне подкрадываешься?       - Привычка, - пацан пожал плечами. - Если напугал, прошу прощения.       Кочан понемногу, по сантиметру, словно бы невзначай переступая с ноги на ногу, отходил подальше, разрывая дистанцию: в случае чего можно будет хотя бы пистолетом воспользоваться. Доверия этот пустоглазый блондинчик не вызывал ни на грамм, хотя вроде бы и выглядел не так уж опасно. Обычный «молодняк» в легонькой «Заре» с чужого плеча. Из-за спины торчит приклад ижевской «вертикалки». Валенок, короче.       Но отчего-то чувствовалось: ни хрена это не валенок. Это, блин, шипованный, окованный сталью ботинок, который легко перемалывает человечьи кости.       - Я тебя здесь раньше не видел. Зачем пожаловал? - поинтересовался Кочан.       Вопрос звучал несколько нетактично. Иной сталкер на подобное мог бы и оскорбиться. Но Рашпилю, похоже, неписанный сталкерский этикет был если и не в новинку, то уж точно по барабану.       - Фокусы буду показывать, - улыбнулся парень. - У меня свое шоу, видишь ли.       Псих. Однозначно - псих. Кочан, конечно, не был специалистом по сумасшедшим, но в его представлении они примерно так и выглядели. С виду - безобидные лошки, непременно моложе своего возраста, пургу какую-то несут и творят такие вот несмешные шутки, вроде бесшумного подкрадывания. На деле же...       Ох, подсказывало что-то Кочану, что лучше бы не знать, что там с этим психом на самом деле.       Он тихонько отодвинулся еще на десяток сантиметров, рука сама собой напружинилась, готовая метнуть пальцы к пистолету.       - Короче, валил бы ты. Совет бесплатный и вполне добрый, - сказал он Рашпилю. - Здесь, на Янове, вообще не до тебя сейчас. Тут свой цирк с конями, так что аншлага не жди.       - Ну, насчет аншлага ты ошибаешься, - паренек в задумчивости потер пальцами подбородок. - Я вот, что думаю: культурную программу на тебе обкатаю, пожалуй. Будешь, так сказать, пробным зрителем. И даже участником из зала.       Разговор Кочану совсем-совсем не нравился. При таких речах он обычно или стрелял, или убегал, или хотя бы брал говоруна на мушку. Сейчас же словно что-то мешало. Он так и стоял, ожидая, неизвестно, чего. Будто парализованный.       Рашпиль сам отшагнул назад, и, сощурившись, принялся осматривать его с головы до ног - ни дать, ни взять, художник у мольберта.       - Да, должно получиться, - кивнул он своим мыслям.       Кочан не на шутку испугался. Этот псих как-то уболтал его? Уж не контролер ли? Навел, падла, галюнов, прикинулся сталкером и издевается.       Он вскриком «пробил» оцепенение, как учил его, еще сопливого новичка, многомудрый Волк. Этакое каратешное «киай» с выбросом энергии ки. Или как ее там? Без разницы, лишь бы сработало.       Рука одномоментно со вскриком змеей метнулась к кобуре, пистолет, будто живой, скакнул вверх, уставился Рашпилю прямиком промеж глаз.       - Вали отсюда, Дэвид Блейн, - дрожащим не то от ярости, не то от страха голосом сказал Кочан. - Вали по-хорошему. А то ведь пристрелю к чертям.       Парень не выглядел ни удивленными, ни испуганным. Скорее, несколько разочарованным.       - Вот не могут люди без лишнего драматизма, - вздохнул он. - Все-то им поугрожать бы, руками помахать, оружием побряцать. Никакого художественного вкуса.       У Рашпиля хорошо получалось беседовать с самим собой. И голос такой, по-дикторски поставленный. Театр, мать его, одного актера.       - Я не шучу, пацан, - палец Кочана напрягся на спусковом крючке. - Не вынуждай.       Но выстрелить он так и не успел. Воздух вокруг словно вспыхнул холодным белым огнем. По рукам и ногам забегали кривые зубастые молнии. Боли сначала не было - просто тело вдруг перестало его слушаться и кулем повалилось на траву. Пистолет куда-то отлетел, выпав из онемевших пальцев.       Потом уже стало больно. Сразу везде, от корней волос до самых пяток. Как-то раз, с полгода назад, Кочан умудрился угодить в Электру. И то - задело краешком, где напряженность поля минимальна. Так вот: ощущения были очень похожими. Он даже голову повернуть не мог - мышцы с ума посходили. Только мычал да часто клацал зубами.       Шокером его, что ли, долбанули? У психа кореша на подхвате?       - Как всегда, Гидра, ты на высоте! - похвалил кого-то Рашпиль. Кого - Кочану так и не удалось разглядеть. - Но впредь все же помягче с разрядами. Сдетонировал бы капсюль, и он бы выстрелил.       - Исправлюсь, - ровно ответил откуда-то, словно издалека, приятный грудной женский контральто.       - Су-у-ука-а... - выстучал зубами Кочан и провалился в глухую темноту.       Пробуждение было преотвратным. Болели все мышцы, каждый сустав. Но боль эта Кочана лишь приободрила: он был жив, и это главное. А пока жив - всегда есть шансы выбраться из любой, даже самой глубокой задницы.       Он обнаружил себя подвешенным на толстом суку - руки за спиной стянуты чем-то тонким, вгрызающимся в запястья чуть не до сухожилий. Едва он пошевелил пальцами, как почувствовал неимоверно гадостную боль, когда шершавый холодный металл заходил под вспоротой кожей.       Перед ним, поигрывая ножом, стоял Рашпиль. На почтительном удалении сидели на траве... уроды. Иного слова и не подобрать. Трое. Страшные, как смертные грехи. Разве что девка более или менее приемлема. Она, пожалуй, Смертный Грех Похоть.       Двое других - кунсткамера на гастролях, ей-богу! Один - форменный Фредди Крюгер. Такую «пластику» разве что Жарка делает, если в нее голышом запрыгнуть. И то не факт. Второй выглядит кучей кожаных макарон с начищенным до блеска металлоломом в качестве топпинга.       Видать, это остальная команда. Натуральный, блять, цирк-шапито!       Кочан взвыл. От боли, от злости, но пуще всего - от собственного бессилия, беспомощности.       - Та-дам! - тихо, почти шепотом пропел, заулыбавшись, Рашпиль. - Доброе утро, дорогой Кочан. Кстати, почему Кочан?       - Пусти, сука! - проревел сквозь зубы сталкер. - Пусти, убью!       - Есть несколько соображений, - похлопывая ножом по ладони, сказал парень. - Первое: ты говоришь, что, мол, пусти - убью. Это явные причина и следствие. Куда разумнее было бы сказать: пусти - не убью. И... внушительнее, что ли? Запоминай на будущее. Обрати внимание, кстати, на тонкий психологизм подобной формулировки: пусти - не убью...       Рашпиля откровенно «несло». То, что он никакой не контролер, было уже понятно. Псих, каких мало. И в команде у него наверняка - психи. Страшные, да еще и психи - ударное сочетание. Прямо-таки в духе легендарного «Монолита», о котором Кочан слышал кучу самых разных историй, но лично с монолитовцами не встречался. Разве что те долговские приемыши. Но они-то бывшие, к тому же - мертвые, и как бы не в счет...       - Падла-а-а! - взыл Кочан на одной заунывной ноте. Чувствовал: сейчас начнет скулить и плакать. Этого он себе позволить не мог.       - Не перебивай, - Рашпиль поморщился и погрозил ему ножом, словно пальцем. - На чем я остановился? Да, психологизм. Заметь, мой друг: когда ты говоришь «пусти - убью», ты ставишь оппонента в двойственное положение. Как тебя понять? Отпустить, чтобы дать тебе возможность убить? Или отпустить, чтобы ты не убил? Но ты и без того ничего не можешь. Ты - надежно зафиксированный пациент. Так или иначе, смысла отпускать тебя нет.       - Заткнись! - Кочан замотал головой в отчаянии, и от этого по запястьям словно мелкая пилка лобзика прошлась. Из глубин организма поднялся жарко-горький ком, от которого горло будто огнем опалило. Он зажмурился, попытался сглотнуть.       Главное - успокоиться. Не слушать этого шизофреника. Представить, что его здесь вообще нет.       - Иное дело - формулировка «отпусти - не убью». То есть, ты как бы говоришь этим, что оппонент твой уже гарантированный труп, и единственное, что может его спасти - следование твоим требованиям. Так ты придаешь вес своим словам и ставишь себя в положение хозяина ситуации. Улавливаешь?       Уроды на заднем плане молчали, не шевелились и вообще напоминали медитирующих буддистов. Разве что глаза открыты и следят, следят...       - Второе соображение, - невозмутимо продолжил Рашпиль. - Тут мою славу опрометчиво приписали совсем не причастным к этому людям. Даже, я слышал, убили их за то, что на самом деле сделал я. Поэтому нужна еще одна демонстрация.       - «Монолит», - ахнул Кочан, на минуту забыв о боли.       Рашпиль заулыбался и манерно поклонился.       - Как ты понимаешь, для демонстрации я выбрал тебя. Впрочем, «выбрал» - не совсем верное слово. Скорее, тебе просто не повезло попасться мне на глаза.       Кочан вспомнил те фотки, что показывал всем желающим Скарлатина, с места предыдущей расправы этого... Рашпиля. или как там его на самом деле. Два обнаженных тела, выпотрошенных с помощью колючей проволоки. Жарко-горький ком в горле снова рванулся наружу, и Кочан едва удержал его.       - Повторяться я не хочу. Так что с егозой возиться не буду. Становится, знаешь ли, мейнстримом эта егоза, - Рашпиль будто прочел мысли Кочана и возразил им.       Кто же ты такой, сука?!       Кочан не произнес этого. Он вообще боялся раскрыть рот: не выдержит, проблюется.       - Тебя терзает масса вопросов, да? - участливо, почти ласково спросил Рашпиль. - Например, висишь ты и думаешь, кто я. Угадал? Ну, угадал, нет?       Кочан не ответил. Чувствовал: ответит - будет втянут в неведомую пока игру, правил которой не знает.       - Отвечай, - потребовал псих, помрачнев. - Угадал?       Хоть это было и трудно, а сталкер сумел презрительно ухмыльнуться. Давай, тварь, бесись, выходи из себя, начинай делать ошибки. На них-то, на своих мелких ошибочках, и попадешься.       - Как знаешь, - пожал Рашпиль плечами. - Значит, можно начинать. Ящер, вырви ему палец. На ноге.       Один из уродов зашевелился, поднялся на ноги, подошел вразвалочку. Это был тот самый тип, что лицом смахивал на порцию кожаных макарон с металлоломом.       Кочан непроизвольно задергался. Пожалуй, это была паника. Ему хотелось оказаться как можно дальше от бугристых лап этого монстра, которого Рашпиль назвал Ящером. По запястьям вновь заерзала пилка.       И только теперь Кочан понял: за всей своей болью, за страхом, за оторопью он не обратил внимания на то, что висит совершенно голым, и мокрый ветер, пахнущий скорой осенью, безжалостно холодит его до синеватой гусиной кожи.       Он вдруг почувствовал, что ломается, словно сухая веточка. Надави еще - и хрустнет. Ощущение беззащитности, которое вызвала нагота, стало последней каплей. Его отчаяние теперь напоминало стакан, налитый «с горкой».       Рашпиль жестом остановил своего ручного монстра.       - Погоди, он, кажется, дозрел до диалога. Что, Кочан, будешь говорить?       Сталкер закивал. В конце концов, не так уж много от него и требуется. Можно и поступиться, пожалуй. Не стоят героические понты, вроде гордой игры в молчанку, мучений. Вырвут палец, и это станет той самой последней каплей, за которой он наверняка уже не будет самим собой. Превратится в какое-то другое существо, которое ему заведомо не нравится. Ну, или отделается быстрой смертью от какого-нибудь инфаркта.       - Ну так что, угадал я?       - Что угадал? - разлепил губы Кочан.       - Что думаешь о том, кто я такой. Хотя, сейчас-то уже не об этом твои думы. Сейчас ты боишься с катушек слететь. И опять угадал, верно?       - Верно, - признал Кочан.       - А вот и нет! - со смехом воскликнул Рашпиль. - Я это точно и доподлинно знаю! Как и то, что... погоди-ка... - он наморщил лоб, и это показалось даже забавным. - Вот, хороший пример: есть у тебя, скажем так, друг, и зовут его Мартин. Причем, это не прозвище, а вполне себе имя. Так?       Кочан ощутил, как от лица отливает кровь. Еще немного, и он попросту потеряет сознание.       Откуда этот псих знает про Мартина? Кто проболтался? И так ли уж случайно Рашпиль набрел именно на Кочана?       - Никто мне не проболтался, не беспокойся, - сказал парень. - Я просто слегка покопался у тебя в башке. Представь себе, я это умею. Я вижу твои желания. Я же, как ты верно заметил, Монолит. Именно Монолит, а не одноименная группа моих почитателей.       - Ты псих. Долбанный шизик с манией величия, - Кочан замотал головой, словно вытряхивая из нее непрошенные мысли.       - Ящер, вырви-ка ему все-таки палец. Даже в Библии хула на Бога не прощается.       Ящер ухмыльнулся, отчего лоскуты плоти на его лице разъехались, будто театральный занавес, обнажив челюсти на всю их ширину. Бугристая клешня его вцепилась в большой палец на левой ноге сталкера, вторая обхватила тугими тисками лодыжку.       Рывок, хруст, и сразу же - боль. Острая, горячая, от которой Кочан вдохнул, и все никак не мог выдохнуть. Вдыхал и вдыхал, хватая ртом воздух. В глазах потемнело, в голове словно светошумовая граната взорвалась. Он ничего не видел и не слышал, и лишь смутно догадался, что наконец-то сумел выдохнуть, пронзительно, визгливо закричав.       Как долго он плескался в болевом омуте, Кочан не знал. Когда зрение прояснилось, он увидал Ящера. Тот задумчиво, словно в первый раз видит, вертел в руке нечто, похожее на крохотную куриную голяшку, или что-то в этом роде. Окровавленное, с торчащей округлой косточкой, оно, кажется, пульсировало.       Это был оторванный вместе с длинным лоскутом кожи большой палец ноги.       Кочан не выдержал - проблевался, облив рвотой собственный живот, лобок, съежившийся на холоде член.       - Ну, это может быть только началом. А может на том и закончиться, - сказал Рашпиль. - Все от тебя зависит. Так кто я?       Кочан соображал: не в том он сейчас положении, чтобы строить из себя героя. Его героизм и гордую непреклонность все равно некому будет оценить. Так не лучше ли подыграть этому маньяку? Пусть утешится мнимым признанием, раз уж оно ему настолько важно.       - Монолит, - сказал он тихо.       - Для начала сойдет, хотя ты пока и не веришь. Значит, на правах Исполнителя Желаний предлагаю тебе в качестве аванса пробничек. Гидра, коагулируй, - Рашпиль картинно поморщился. - Льет с него, как со свиньи. Неопрятно.       Тут с насиженного места поднялась девчонка. Аккуратно, коротко подстриженная серебристая блондинка с вязью уродливой татуировки на вполне симпатичной мордашке. В отличие от Ящера, которого Кочан заподозрил в некотором тугодумстве и едва ли не умственной отсталости, взгляд ее светился жизнью, какой-то полнотой мысли. А когда она смотрела на Рашпиля, в глазах ее появлялось что-то до остроты знакомое.       Да она же влюблена в этого маньяка по уши! Она рядом с ним, как очень умная и бесконечно преданная собачонка! Ну дела...       Гидра - верно, так ее звали - подняла перед собой раскрытые ладони, на манер хирурга перед операцией, и на кончиках ее пальцев засверкали маленькими шаровыми молниями коронные разряды. Запахло озоном.       - Вот же хрень! - с тоской прохныкал Кочан. Окружающая реальность громко трескалась, разваливаясь в калейдоскоп бреда. - Не может быть. Не может! Не бывает!       Гидра свела пальцы, будто соли набрала в две щепотки. Коронные разряды слились в два бледно-голубых шара, и от них по телу Кочана забегали самые натуральные молнии...