МоноХром. Ржавчина

      Кочан порывисто огляделся.       Никого. Никого, мать вашу за ногу!       Одежда была на месте. Обувь - тоже. Ничего нигде не болело. Он расстегнул манжеты комбеза и с истерической радостью увидел, что запястья в полном порядке, без единой царапины.       Сталкер засмеялся. Верно, выглядел он сейчас со стороны форменным идиотом. Стоит посреди перрона, на примятой траве, мокрый и немного замерзший, и ржет, неизвестно отчего. А смех нехороший такой, обычно подобный юмор лечится ударной дозой Галоперидола...       Он зашарил по карманам в поисках сигарет. Странное дело: сейчас, в эту минуту, самым страшным было бы обнаружить, что сигареты безнадежно вымокли или поломались. Страшнее, чем зрелище собственного оторванного пальца или предчувствие надвигающейся жуткой смерти.       Все это осталось там, позади. Слишком уж реалистичной, но все же галлюцинацией. Реальность, вот она, родимая! Здесь и монстры привычные - кровососы да снорки. И никто не жаждет подвесить тебя, словно тушу на крюк. И Монолит в человечьем обличии не бродит по Зоне.       В этой реальности остаться без сигарет куда страшнее.       На счастье, початая пачка оказалась в полном порядке. Правда, в самом неожиданном месте - во внутреннем нагрудном кармане. Туда Кочан никогда бы ее не положил - во всяком случае, в здравом уме. А здравость ума его сейчас была явно под сомнением.       Он закурил и, наконец, почувствовал, как напряжение и паника оставляют его. Все хорошо. Все уже хорошо.       - Ты куда пропал?! - окликнул знакомый голос. Поначалу показалось: Рашпиль. Кочан едва не проглотил сигарету, закашлялся. Оборачиваться на окрик не хотелось. Боялся, что увидит этого маньяка - и окончательно и бесповоротно съедет с катушек.       На плечо легла твердая рука, и он вздрогнул, едва подавив панический вскрик.       - Мужик, да что с тобой?! - это был Мартин.       Мартин, слава богу!       Кочан и сам не ожидал от себя подобной реакции: он резко развернулся и порывисто облапил напарника, буквально повиснув подбородком на его плече.       - Это все-таки ты, - всхлипнул он, чувствуя, что совсем размяк и готов по-бабьи разрыдаться. Привидевшийся кошмар, донельзя реалистичный, никак не хотел отпускать.       - Я-а, а ккомму ше ищще быть? - Мартин улыбнулся. У него был забавный акцент, «фирменный эстонский». Обычно не заметный, он появлялся, когда тот хотел поднять Кочану настроение. - Фу, никак, опятть пилл? Уппотрепплялл, а-а?!       Мартин густо и красиво засмеялся, похлопал его по спине.       - Выключи свою «теттушку Ирмму с острова Сааремаа», - попросил Кочан. - Я бы заценил, но состояние не то.       - Понятно, - Акцент мигом пропал. Мартин взял его за плечи цепкими пальцами и отстранил на вытянутых руках, чтобы заглянуть в лицо. - Вот что, Квитка*: мы сейчас пойдем в явочную квартиру, и ты там отоспишься. У тебя физиономия, словно у покойника. Симметричная. Ужас просто.       Кочана Мартин почему-то называл Квиткой. Что-то это значило по-украински, но вот что - тот не задавался целью выяснить. Звук прозвища ему нравился, а остальное не имело значения. Лишь бы только никто, кроме Мартина, его так не называл.       Они побрели к старому почтовому пакгаузу - приземистому зданию, на крышу которого без труда можно было бы забраться, лишь немного подпрыгнув и подтянувшись. Этакий мрачный склад военного образца эпохи раннего «совка». Оконца - узкие горизонтальные щели в два кирпича: даже школьный скелет из класса биологии не пропихнешь, не то что живого человека. Двери - широкие, чтобы свободно закатилась бочка, и в то же время низкие: не пригнувшись, нипочем не войдешь.       Иные сталкеры пакгаузом брезговали. Даже боялись, если честно. Место считалось «нехорошим». Внутри здания, конечно, чего только ни обитало: прямо мутантско-аномальный Ноев ковчег. Да и ценного там ничего не было, чтобы возиться с зачисткой. Электричества нет, водопровод от ближайшей водонапорки давным-давно перекрыт. В общем, просто стены и крыша, которых в Зоне и без лишних хлопот навалом.       В глубине обширного помещения, низкого, до приступов клаустрофобии, были две комнатенки - анфиладой. Назывались они по-советски помпезно и казенно: административно-бытовой комплекс. Попросту: сторожка и кабинет кладовщика. Там аномалии не появлялись, словно по заказу. И, соответственно, предпочитали гнездиться мутанты.       В свое время Кочан с Мартином расстарались: зачистили здесь все по-тихому. Приметили, как перемещаются при выбросах аномалии, и проложили стальными леерами путаные ходы-коридорчики, гарантированно безопасные. Сюда они приходили, когда надоедала толчея и гвалт Янова, когда просто хотелось покоя.       Из удобств - куча матов, видимо, не доехавших до школьного спортзала в Припяти. Массивный письменный стол, оборудованный «по последнему слову»: в левой тумбе - канистра с керосином и пара автомобильных аккумуляторов, а на столешнице - примус и розетка. Есть даже огромный обшарпанный шифоньер с зеркалом и календарями за 1985 и 1986 годы. На одном - Алла Пугачева в пенной шапке химически завитых волос. На другом - Анне Вески в совершенно непатриотичной ковбойской шляпе.       Мартин провел шалого Кочана до самых матов, уложил бережно, словно боялся ненароком поломать. Выудил из шифоньера на удивление чистую для этих мест подушку в цветастой наволочке, подсунул ему под голову.       - Не мерзнешь? - спросил. Для проформы, обозначая заботу, наверное: уже укрывая его плотным байковым одеялом, слегка траченным мышами, но тщательно заштопанным.       - Спасибо, - пробормотал Кочан, машинально закутавшись. Его и впрямь трясло, хотя и не от холода. Он все больше убеждался в том, что находится на грани позорной истерики. Правильная реальность в его голове постоянно перебивалась, будто фильм - шальными кадрами, ощущениями той, ненормальной действительности, где существовал терзавший его Рашпиль и люди-монстры.       - Кофе и коньяк, - внимательно посмотрев на него, изрек Мартин. - Сейчас сообразим.       Он покопался в правой тумбе стола и грохнул на примус кастрюльку. Наплескал в нее воды из пластиковой баклаги.       Примус уютно, по-домашнему, засвистел.       По крыше, крытой мшистым шифером, зашуршал дождь - опять.       - Осень, - подняв взгляд, прокомментировал Мартин.       - Еще немного лета поймаем, - сказал Кочан, словно пытаясь его успокоить.       Странно, Мартин-то был в порядке, это его всего «вибрировало». Но Кочан, словно компенсируя свою слабость, может быть даже вину, старался его подбодрить, поддержать.       - Сам-то как? - спросил он.       - Вполне нормально, - ответил Мартин настороженно. - Со мной-то что случится? А вот с тобой что произошло, куда интереснее. Рассказывай.       Кочан рассказал, как умел. Все, что вспомнил из того кошмара. Даже подробно описал свою боль, когда Ящер оторвал ему палец на ноге.       - Тебя, часом, свободовцы ничем не угощали? - сощурился Мартин, выслушав. - Таблетки какие-нибудь. Или картошечка с грибами. Нет?       - Нет, - коротко и резко ответил Кочан. Понятное дело, напарник пытался пошутить, как-то разрядить обстановку, но Кочан почему-то обиделся и разозлился на эти подозрения, пусть и шуточные. Они словно бы обесценивали некий его опыт, нечто пережитое-важное. Все равно, что сказать ветерану войны: «Да разве это война была? Так, мелкая драка, игрушки в пострелюшки».       - Извини, - Мартин, кажется, его вполне понял. Впрочем, неудивительно: он всегда был чуток к чужим эмоциям.       Присел на маты рядом. Аккуратно так, робко, словно в гостях. Ладони спрятал между коленей.       - Может, контролер, - широкие плечи шевельнулись.       Лица его Кочан не видел, и, признаться, в эту секунду предпочитал не видеть.       - Вполне может, - он через силу оживился, постарался прикинуться заинтересованным таким бодрячком, хотя внутри черной дырой сосала и сосала душу глухая пустота, выбрасывая рентгеновским «следом» тоску и отчаяние. - Скорее всего, контролер и цепанул. Сам посуди: стоял я, курил, и тут в голове как засвистит! Думал, все, инсультик за мной пришел...       Свист и инсульт он, конечно, на ходу придумал, только что, но так складно, что сам почти поверил.       - В глазах двоилось? - не оборачиваясь, спросил Мартин. В голосе его мелькнула нотка интереса, прежней живости.       - А то как же, - соврал Кочан. - Не, дружище, это точно контролер был.       - Завалить надо. Жизни же не даст, - ободрился Мартин. - Оклемаешься - пойдем. Ага?       - Конечно, - сказал Кочан. Он-то знал, что никакого контролера нет и в помине. Что-то с ним самим не так. Вдруг - опухоль в голове? Или что похуже?       Вот только Мартину об этом лучше не знать, не думать вообще. Вопреки расхожему мнению, он ведь вовсе не флегматик, всегда все принимает близко к сердцу. Чувствительный, впечатлительный парень.       И, видимо, как раз это в нем Кочану и нравилось.       - А все эти бредни - забудь, - сказал Мартин тоном заботливой мамы и даже положил ладонь ему на лоб. Ладонь была приятно холодной, и Кочан ткнулся в нее, словно кот.       Мартин не убрал руки, лишь улыбнулся мягко. И от этой его улыбки стало вдруг удивительно хорошо, спокойно. Словно без всяких ненужных слов напарник простил его, снял с него тяжкое ощущение неизвестно с чего мучившей Кочана вины.       А ведь так бывает с бодуна. Просыпаешься и перед всеми подряд стыдно. Даже перед теми, кого в первый и последний раз видишь. Хочется попросить прощения даже у собственных ботинок, да вот только никак не можешь понять, за что. Алкогольный психоз…       Что же все-таки случилось? Неужели и впрямь свободовцы чем-то из своих запасов угостили, а Кочан и не помнит? Может ведь такое случиться.       Он снова потянулся за рукой Мартина. Даже приподнялся на локте.       - Лежи, - сказал тот, улыбаясь и ероша его волосы. - Не стоит сейчас...       - Почему же?       - Выглядишь ты нездорово. Просто отлежись.       - Нет, - твердо возразил Кочан и крепко, хотя и бережно взялся за его запястье.       - Квитка, не нужно... - Мартин возражал, но руку отнять не пытался.       Но Кочан не хотел ничего слушать. Он сейчас напоминал самому себе средневекового пехотинца, только что уцелевшего в страшной сече. После такого воину многое позволено...       - Ты псих, - обреченно вздохнул напарник и осторожно, словно он был чем-то очень уязвимым, навроде мыльного пузыря, коснулся губами его шеи, под самым ухом.       - Может, и псих, - Кочан негромко, счастливо засмеялся. Пальцы его легли на затылок Мартина, вцепились в волосы. Он не пытался понять, зачем все это делает. Ему сейчас было хорошо, из головы выветривались ужасы и мерзость, оставленные галлюцинациями. Думать не хотелось, да и не моглось.       Хотелось чувствовать. Его, Мартина. И себя рядом с ним. Что там было у Маркса-Энгельса насчет реальности, данной нам в ощущениях? Именно ощущения реальности ему и не хватало - и он рвался за ним тем единственным способом, что мог сейчас придумать.       Губы напарника нежно, бережно скользили по коже, оставляя за собой приятно зудящую щекотную дорожку. Кочан запрокинул голову, борясь с желанием «зажаться», подставить жесткий подбородок, и от этого ощущения становились острее. Верно, есть в каждом человеке хоть небольшой заряд мазохизма: удовольствие без преодоления себя, без вызова, хотя бы такого пустячного, становится пресным, теряет остроту и свежесть.       Кочан ухватился за Мартина порывисто, жадно. Поймал его губы своими - и долго-долго их не отпускал. Уютно пахло сигаретами, на языке самую малость кислил привкус коньяка. И от этого долгого поцелуя, от электрического соприкосновения языков, от твердых, сильных объятий голова у него кружилась, словно все происходило в первый раз. Даже дышать стало трудно, но и это было приятно.       Как-то так вышло, что Мартин оказался раздетым. Кажется, Кочан сам сорвал с него комбез, не жалея ни застежек, ни собственных пальцев. Зацепил аж три ногтя, да так, что из-под них сочилась кровь. С каким-то болезненным трепетом, словно в языческом ритуале, он провел кровоточащими пальцами по груди напарника, по его плечам, ощущая режущую, кусачую боль и любуясь алыми полосами на белой коже.       - Ну вот, заляпал меня, - беззлобно проворчал Мартин. Дышалось ему тяжело.       - Брезгуешь? - усмехнулся Кочан.       Вместо ответа тот бережно взял в руку его пальцы и, обхватив каждый губами по очереди, слизал кровь. От этого Кочана охватила поистине щенячья радость, и он вдруг отчетливо понял: вот, сейчас и здесь то, что было меж ними плотского, низменного становится настоящим.       Он и сам сбросил с себя всю, что мог, одежду. Между ними сейчас не должно быть ничего, ни кусочка ткани. Он хотел Мартина всего, сразу и - сам не понимал, как. Тугие ягодицы, плоский твердый живот, вздыбленный и горячий, словно свежая поковка, член - все это не совсем то. Если бы можно было любить его под ключицей или под коленной чашечкой, Кочан наверняка смог бы превратиться в особо хитрое щупальце, подходящее к его телу, как ключ к замку.       Он бесцеремонно повалил напарника на маты. Жесткий черный дерматин был уже мокрый и скользкий от пота. Но сейчас это не имело значения. Даже, если задуматься, придавало некой пикантности, стойко ассоциируясь со школьными уроками физкультуры.       - Вода кипит, - выдохнул Мартин, отстраняясь.       - К черту, - нетерпеливо сказал Кочан и приник губами к налитой кровью плоти. Слегка прикусил головку, самую малость, лишь бы продлить ему удовольствие, не доводить сразу до предела. Потом заскользил вверх и вниз и все посматривал, ловя каждое шевеление на лице: вот переносицу располосовали две глубокие складки, а брови изогнулись, отчего Мартин мог бы показаться отчаянно страдающим. Вот он закусил губу и застонал. И от этого Кочан все больше и больше распалялся. Его пальцы, еще кровящие, пробежались по дрожащему от напряжения бедру, протиснулись между ног...       Мартин вскрикнул и, на несколько секунд замерев, подался ему навстречу. Кровь, конечно, не лучшая смазка, но, черт возьми, от одного только осознания подобного кровавого причастия Кочан, кажется, готов был кончить прямо сейчас.       Он двигал рукой все быстрее и быстрее. Мартина трясло, словно он никак не мог решить, вытолкнуть пальцы или принять их поглубже.       «Сбежать или сдаться». Так это ощущение называл про себя Кочан.       - Стой, не так, - простонал Мартин спустя минуту и, вывернувшись из рук, навалился на него сверху, распластав животом по мокрым матам.       Меж ягодиц вонзился тугой стержень. Вошел легко, но, тем не менее, на мгновение у Кочана потемнело в глазах. Он не удержался от вскрика.       Да, в этом все дело. В каждом, поголовно в каждом человеке сидит маленький пакостник-мазохист: на пике боли Кочан едва не кончил, и ему стоило больших трудов сдержаться. Желая продлить все это кощунственное и оттого вдвойне приятное священнодействие, он все свои мысли сосредоточил на прозаическом, скучном, непривлекательном кирпиче, торчащем из неровной кладки стены. Но и этот кирпич, падла, сейчас казался ему верхом эротизма.       Самые кончики пальцев впились в ягодицы. Требовательно, подчиняюще. Кочан хотел поддаться, довести все до предела, но...       Он снова пошел на поводу своего маленького гада-мазохиста и, стиснув зубы, рванулся прочь от Мартина. Ровно настолько, чтобы головка его жадного стержня осталась внутри, продетой в кольцо мышц.       «Сбежать или сдаться»... Кочан не позволит ему сбежать. Не сегодня.       Мартин рыкнул: так и представились его оскаленные белые зубы с примечательными клыками «а-ля-вампир». Повезло мужику с клыками, ничего не скажешь. Хорошо, что не фанат покусаться, а то ведь бывают и такие...       Рыкнул - и совершенно по-звериному навалился на Кочана. Тот даже подумал, что вот сейчас Мартин в запале его ударит. Для начала - по спине, а там, глядишь, и голову разобьет. Впрочем, он никогда ничего подобного не делал... Но сама мысль об этом взбудоражила Кочана неимоверно.       Он снова не дал ему войти глубже, снова провел его «Мартина-младшего», словно собачку в ошейнике, в тугом мышечном кольце. И даже засмеялся. Игра его забавляла, заводила.       Мартин же вновь рыкнул, и теперь уже, раздирая кожу на боках Кочана, бесцеремонно вонзился в него, насколько только мог. И - замер так.       Кочан чувствовал, как внутри него пульсирует нечто - горячее, живое. Мартин сейчас напоминал «тяжелую» роженицу, которая все пытается, но никак не может разрешиться.       Вот он, нужный момент. Тот самый, романтично-сахарный, с одновременным оргазмом. Кочан знал: и ему остался лишь малый шажок.       Мартин застонал, и стон этот был и сладостным, и болезненным одновременно. Он ведь балансировал на самой грани. Вот-вот, прямо сейчас, через долю секунды... Но время идет, а тело все продолжает трясти на этой грани, жуткой, как героиновый приход.       - Держись… - простонал Кочан. Он и впрямь хотел, чтобы это продолжалось и продолжалось. Он порой завидовал свиньям с их получасовым оргазмом. Жаль, что люди не таковы.       Но всякий подобный призыв, любой намек на близость развязки-феерии действует мощным стимулятором. Кочан даже прогнулся в спине, откинув назад голову, чтобы только...       - Прости-и-и, - выдохнул Мартин, и уже слабеющими пальцами вцепился в волосы на его затылке.        Внутри взорвалась влажная искристая петарда, и на какое-то время Кочан сам словно бы исчез, окутанный слепящим облаком самых разнообразных ощущений. Боль, нестерпимый зуд, от которого хочется выскочить из собственного тела и бежать без оглядки, и в то же время - острое, пузырящееся удовольствие, похожее на внутричерепную инъекцию шампанского.       Он снова засмеялся. Не смог удержаться - радость, поистине пьяная, ненормальная, абсолютная, рвалась из него наружу, и даже, как ему казалось, пыталась просочиться через поры кожи.       Он ее выдохнул - вместе с криком. И вцепился зубами в собственное предплечье. Страстно, шизово, до потери себя - до крови. Опять - до крови. Кажется, кровь становится для него вездесущей эрогенной зоной. «Трахни меня в кровь, милый...»       Сейчас Кочан подписался бы под этим. Он бы попробовал того, кто сможет трахнуть его кровь, не трогая члена и задницы, не размениваясь на поцелуи, на ласки и убеждение.       Его маленький говнюк-мазохист трепетал в предвкушении: Кочан для себя уже решил - секунд пять назад - что обязательно попробует. Не знает пока, как - но обязательно. Жизнь-то одна, и ощущений его никто и никогда не сможет повторить, потому что они - только его.       Под животом, чуть ниже пупка, мат стал исключительно мокрым и комковато-склизким. Кочан поерзал, растирая жемчужное семя с пылью и потом в одну сероватую кашицу, затем перевернулся и робко, по-девичьи улыбнулся Мартину.       - Хочешь? - он подался животом вверх, и мутная серая капля потекла по его грудине, нацелившись на сосок.       Он знал: не хочет. Совсем не хочет. Не тот Мартин человек. Со своими принципами и самозапретами.       Но - сделает. И в этом робком, просящем «хочешь?» заключался маленький кусочек власти Кочана, его силы, его права.       Мартин вздохнул. Член его, еще недавно огненно-набухший, теперь опал, будто переваренная сосиска, из которой высосали фарш. Он даже стеснялся его, пытался как бы невзначай прикрыть то локтем, то коленом.       - Так хочешь? - Кочан состроил гримаску. Тщательно отработанную мину надвигающейся обиды. Не возразишь...       Мартин ничего не сказал. Повел языком посередине живота, где тонкой дорожкой пушистятся непрошеные волосы. Пожевал губами, будто конь, получивший кусок сахара. Потом посмотрел почти с мольбой.       Кочан улыбнулся, провел пальцем по его члену, собирая мутные, с алыми прожилками, капли - и слизнул. Вопросы вкуса его не заботили. Он видел, как просияло лицо Мартина, а большего ему не нужно было...