МоноХром. Ржавчина

      Крепко уснув на вымокших старых матах, Кочан надеялся там же и проснуться. Но почему-то не получалось. Его нагнал все тот же кошмарный сон про парня, который Монолит, и его подручных монстров.       Ему снилось, что он, голый и связанный ржавой проволокой, валяется под деревом, в холодной мокрой траве, и во сне ему было больно. Болела нога, от которой в прошлом сне оторвали палец, болели рассеченные проволокой запястья.       И по-прежнему перед ним стоял этот самый Рашпиль.       - Ну вот, как-то так, - словно извиняясь, улыбнулся он Кочану. - Всего лишь пробничек. Исполнение небольшого желания, - тут он неприятно хихикнул. - Впрочем, желание оригинальное, меня позабавило.       - Что-то я не понимаю, - признал Кочан, сохраняя самому себе на удивление олимпийское спокойствие. - Ты пытаешься меня убедить в том, что вот сейчас все по-настоящему, а Мартин... ну, ты, видимо, знаешь... твоя креатура?       - Вот это словарь! Креатура, говоришь? - Рашпиль, похоже, восхитился. - Вряд ли, конечно, ты умеешь правильно употреблять слово «креатура», но сам факт того, что ты его знаешь... Короче, приятно пообщаться хотя бы даже с полуобразованным человеком. В этих широтах - явление редкое.       - Не разглагольствуй, - уверенно приказал Кочан. В конце концов, это же его сон, и он здесь хозяин.       - Да как скажешь, - фыркнул Рашпиль. - Мартин, друг мой, это твоя креатура, если пользоваться твоей терминологией. Ты его сам себе нарисовал, а я просто сумел сделать его для тебя чуть более реальным. Такой вот я колдун. Монолит, если ты не забыл.       Кочан понемногу начинал понимать, осознавать, что все вокруг - взаправду. Все - реально. И от этого ему становилось ужасно тоскливо. Не страшно - уже не страшно. А именно тоскливо холодной тоской безнадежности.       - Ты можешь меня развязать?       - А ты готов? - спросил Рашпиль.       - К чему? - Кочан вздохнул.       Парень втянул носом воздух, прикрыл глаза, точно наслаждался неким одному ему ведомым ароматом.       - Сыроват, но сойдет, - кивнул он.       В его руках откуда-то, как по мановению волшебной палочки, появились тонкие плоскогубцы. Ничуть не заботясь об ощущениях жертвы, он поддел ими проволоку и перекусил ее, безжалостно прихватив и кусок живого мяса.       Кочану было больно до жути, но он даже не пискнул. Попросту не смог издать ни звука, словно голосовые связки исчезли из организма.       - Одевайся, - брезгливо поморщившись, сказал Рашпиль и швырнул ему в лицо ворох одежды. - Выглядишь натуральным червяком. Такой, знаешь, белесый, извивающийся глист. Прости уж за прямоту, но смотреть на тебя голого - эстетическая пытка.       Кочана ужалила обида, совсем как в детстве, когда дворовые хулиганы всяко обзывались, а он угрюмо молчал и торопился домой, унося в себе каждое едкое слово, каждый плевок, каждый запущенный из рогатки камушек, чтобы в одиночестве, пока строгий отец не видит, выплакать их все в подушку. Вот и сейчас - смолчал. Начал торопливо и стыдливо одеваться, чувствуя на себе презрительные и насмешливые взгляды четверых своих мучителей.       - Значит, будет у меня к тебе одно предложение, - с расстановкой, словно скудоумному, объяснял Рашпиль, пока Кочан одевался. - Выбор вполне простой. Мне позарез нужна показательная акция. Впрочем, об этом я уже, помнится, говорил. Жертвой можешь быть ты. Ящер выдернет тебе все пальцы. На ногах, потом на руках, потом оторвет уши, вырвет пальцами все твои зубы до единого. А потом - язык. Ты слушаешь?       Кочан часто закивал, причем, вроде даже и не по своей воле. Будто какой-то другой человек - да и человек ли? - угнездился в его голове и управляет им. Трусливая такая тварь, которая хочет лишь одного - жить. И соображает эта паскуда куда быстрее Кочана, принимая решения на лету.       - Так вот, есть одна тонкость: легко умереть, увы, не получится. Мне очень жаль, но так нужно, - Рашпиль не пугал. Он говорил так обыденно, деловито и с легким сожалением, что как раз и было страшнее всего. Тон его не оставлял сомнений: как он говорит, так и будет.       - Гидра не даст тебе кровью истечь, - продолжал он. - При необходимости - дефибриллирует. Она у нас - девушка с искоркой, так сказать. В общем, жить ты будешь долго, но не очень счастливо, как сам, наверно, понимаешь. Не твой сегодня день, парень. Совсем не твой. Но!       Тут он сделал мучительную паузу. Кочан лихорадочно соображал, что ему делать. Сбежать? Далеко ли он сбежит, если на ногу едва опереться можно? Умолять? Откупаться? Бесполезно. Эта компания явно из тех, кого нельзя купить: все, что им нужно, они просто берут, не спрашивая согласия.       В конце концов, он перестал искать выходов из положения и уставился на Рашпиля с надеждой и мольбой в глазах.       - Но есть и другой вариант, - сказал Рашпиль. - Тебя я уже порядком изучил, поэтому с тобой будет проще работать. Я, конечно, готов пойти на уступки и даже отпустить тебя с некоторыми условиями. Мне нужна замена. Мартин. Приведешь мне своего ненаглядного Мартина - и останешься при своих зубах и пальцах. Язык, разумеется, тоже оставлю: он тебе понадобится в качестве рабочего инструмента.       Он вдруг рассмеялся своей неуклюжей шутке, и та самая трусливая тварь, которая угнездилась внутри Кочана, угодливо захихикала вместе с ним.       - Пользуясь терминологией клерикальной, аз возложу на тебя послушание, отрок, - торжественно провозгласил Рашпиль, разом оборвав свой смех. - Но выбор, конечно, за тобой. Можешь стать мучеником, если к тому душа лежит. Я не против.       - Я приведу, - торопливо выпалил Кочан. Тут же пожалел об этом: совесть-то у него все еще работала, хоть и не поспевала за отчаянным желанием жить.       И еще - он вдруг отчетливо понял, что никуда не денется: не сможет ни обмануть, ни отказаться. Поздно. Рашпиль все равно потребует свое и сумеет взыскать с процентами.       - Ну, не так все и страшно, верно? - это чудовище в обличии обаятельного белобрысого юноши ободряюще похлопало Кочана по плечу. - Не страшнее, чем девственность потерять. Через три часа, Кочан, я буду ждать тебя и Мартина, ну, допустим, здесь же.       - А где мы? - спросил тот, растерянно озираясь. Вокруг - вполне себе лес, и за деревьями, корявыми, облезлыми, полуголыми, не было видно ни единого ориентира. Разве что хрестоматийные приметы линии «юг-север»: муравейник да синеватый мох на бледных древесных стволах. Но кто их знает, «чернобыльских» муравьев да «чернобыльский» мох? Вдруг мох очень любит солнышко, а муравьи предпочитают померзнуть?       - А это ты сам выяснишь. Заодно и проверим, каков ты сталкер. Мне не особо нужен человек, который в трех соснах заплутает.       Кочан пошел, понурившись и хромая на беспалую ногу. Он чувствовал, как в спину ему упираются взгляды, неумолимые, жалящие, насмешливые - и бесспорно, непреодолимо властные.       Минут пять он шел, не разбирая дороги, лишь бы только идти по прямой. За деревьями исчезла полянка, на которой его мучили, и он с испугом подумал, что не найдет дороги обратно. Потому стал оставлять метки: заломы на ветках, пучки травы, вставленные в расщепы древесной коры.       Он уже знал, что сделает дальше, когда встретится с Мартином. Он приведет его - на ту самую полянку, к тем самым монстрам. А потом его медленно и мучительно будет убивать, сводя с ума, совесть.       Раз уж суждено так или иначе умереть, так почему бы напоследок не устроить небольшую лотерею? Сыграть, так сказать, в кости со смертью?       Кочан нашел на одном из деревьев щепку поострее, поколебавшись, все же разодрал этой деревяшкой левую ладонь - глубоко, основательно. Крови было более, чем достаточно.       Дальше он метил путь кровавыми пятернями и щедрыми мазками на траве. Теперь, какая ни есть в округе хищная тварь, вся сбежится на дразнящий запах. И когда они с Мартином будут возвращаться этой тропой - им может здорово повезти, и их обоих растерзают какие-нибудь кровососы или собаки. Все лучше, чем так, как предлагает Рашпиль. Сумасшедшая идея, конечно, но Кочан уже не мог поручиться за здравость своего рассудка.       Из леса он выбрался через четверть часа. Опушка, поросшая цепким кустарником, обрывалась крутым склоном глубокого оврага, а на той его стороне снова начинался лес, но уже совсем другой - ровные, чистые, как на картинке, сосны. Места были смутно знакомы, но он далеко не сразу сообразил, где оказался.       Поначалу спустился в овраг. На склоне беспалая нога не ко времени прострелила все тело острой болью, и Кочан, не удержавшись, упал и покатился вниз - неуклюже и очень опасно.       «Вот бы шею свернуть, да и дело с концом», - думалось ему, но подлые рефлексы уберегли: он лишь побился о камни до синяков на ребрах и спине.       Потом Кочан шел по дну оврага. Светлый сосновый лес - по левую руку, но почему именно так, в эту сторону, он, хоть режь, не мог понять. Наитие, интуиция. Может, неосознанный проблеск памяти - не зря места почему-то казались знакомыми.       Вскоре овраг раскрылся этаким широким устьем, и Кочан вдруг оказался на обширной равнине, усеянной небольшими холмиками. Кое-где меж этих холмиков виднелись прикопанные фундаменты, щербатыми зубами торчали из земли остатки кирпичных стен.       - Копачи, - догадался Кочан, и стало ему здорово муторно. Он был здесь один, без оружия, без толкового снаряжения - все равно, что голый. А Копачи традиционно считались местом гиблым: радиация, зомбированные, странные точечные источники пси-излучения, куча аномалий.       Он хотел, было, повернуть назад и обойти захороненную деревню здоровенным крюком по холмам, но вдруг отчетливо понял: ничего страшного с ним не случится. Даже если он будет раздавать пинки встречным зомби и танцевать на обломке старого твэла - он останется невредим. Теперь он нужен Рашпилю, то есть, самому Монолиту, и тот убережет его, как рачительный хозяин бережет свою собственность.       И Кочан двинулся прямиком через деревню, туда, где в туманной дали виднелись прожекторные мачты станции Янов.       Зомбированных было немного, куда меньше, чем еще с месяц назад, когда он проходил здесь в прошлый раз. Но, тем не менее, все же бродили и бормотали, хотя и не обращали на него никакого внимания, будто он был невидимкой. Один мутнорылый зомби ткнулся в Кочана плечом, отчего не удержался, свалился и принялся копошиться, как перевернутый на спину жук. Но даже и не подумал напасть, выстрелить. Кочан лишь усмехнулся, хотя весело не было нисколько. Он ощущал, что отмечен некой невидимой, но могущественной печатью, словно рабским клеймом.       Так Кочан и дошел до самого Янова, никем не тронутый, чудом не угодивший ни в одну аномалию, избежавший даже докучливых вопросов от охранявших станцию свободовцев. Хотя, конечно, им было не до него: они весело и с азартом пили водку, ничуть не смущаясь, что вообще-то находятся на посту.       - Ты где пропадал?! - взволновался Мартин, едва завидел его. - У тебя вид - краше в гроб кладут. Что случилось? И где оружие? Ты что, просто так, без стволов погулять вышел?       - Покурить, - хмуро ответил Кочан.       - Что?       - Покурить я вышел. Неудачно.       - Неужели позвать не мог? - не унимался напарник. - Я бы услышал, если что.       - А я звал вообще-то! - соврал Кочан.       Мартин посмотрел на него растерянно и беспомощно, потом опустил глаза.       - Кто? - спросил он глухо.       - А я знаю?! - продолжил наигранно возмущаться Кочан. - И это не конец, заметь.       Он сунул Мартину под нос раскровавленную ладонь, снова соврал - на этот раз про злой иззубренный нож, который якобы схватил за лезвие, чтобы ему не вскрыли живот.       Мартин слушал, сжимал на столешнице свои увесистые кулаки - до белых костяшек, до хруста в суставах. И боялся поднять на него глаза.       А Кочан вдруг понял, как это здорово: иметь власть, хотя бы самую малую. Пусть она пока эфемерна, построена на лжи, но - сейчас он может из напарника любой длины веревки вить, а тот лишь порадуется, что искупает мнимую вину.       - Мы найдем их, - пообещал Мартин. - Я их найду. Лично. И они за все ответят.       - А чего их искать-то? - кисло хмыкнул Кочан. - Они меня будут ждать, уроды. Через... - он цепанул его за руку, притянул к себе, посмотрел на часы, - через час пятнадцать.       - Зачем еще?       - За деньгами. Я им, типа, денег должен.       - А ты им должен?       - Вот уж нет! С чего бы? Обычный такой наезд по беспределу. Неси, мол, бабло, или до скончания дней за порог станции не выйдешь. Весь разговор.       - А ты чего же? Отдашь?       Кочан зло усмехнулся.       - Отдам, конечно. Каждому грамм по тридцать свинца отсыплю внутримышечно, внутрикостно и внутричерепно. Сейчас вот только схожу до нычки, снаряжусь - и пошагаю.       - Я с тобой, Квитка, - тихо сказал Мартин.       Кочан этого и добивался, но виду не подал.       - Это еще зачем? Думаешь, сам не справлюсь? Теперь моя очередь исподтишка бить - а уж я смогу, ты поверь.       - Верю. И все же с тобой пойду. Вдвоем, оно как-то надежнее. Кто-то же должен тебя прикрыть?       - Нет, я как-нибудь сам, - покачал головой Кочан. Сейчас главное: не переиграть, не дать Мартину «соскочить». - Извини, но насчет надежности я как-то не уверен. Ты был нужен, я тебя звал, а ты ни ухом, ни рылом.       - Больше я тебя не подведу, - с угрюмой решимостью сказал Мартин и, будто поставив финальную точку, хлопнул ладонью по столу. - Все равно за тобой увяжусь, если даже решишь один идти.       - Черт с тобой. Собирайся. Возьми автомат, к нему магазина три-четыре. Налегке, оно поудобнее. Там через лес идти, да по холмам.       - Хорошо, тебе виднее, - не стал спорить Мартин.       Обратный путь для Кочана показался куда длиннее, хотя дорога была уже хоженая. По большей части, он молчал, ворочая в голове совсем не радостные мысли. На редкие вопросы и замечания Мартина если и отвечал, то односложно, порой - невпопад. Чаще же - отмалчивался.       У самых Копачей ненадолго остановились.       - Ты автомат на предохранитель поставь, - сказал Кочан. - Зомбаков немного, да и те квелые. Если не стрелять, то и не тронут. Я час назад вполне себе прошел, и ничего.       - Думаешь? - с сомнением спросил Мартин. - Место все-таки...       - Я не думаю. Я - знаю, - вздохнул Кочан. От того, что он и впрямь «знал», было гадко до тошноты. На ум снова пришел образ печати, наложенной на него Рашпилем.       Мартин пожал плечами и щелкнул «флажком» предохранителя. Однако, автомат держал на груди, приготовившись к немедленным действиям.       Зомби, как и предсказывал Кочан, снова не обратили на проходивших мимо сталкеров никакого внимания. Бродили себе, натыкались друг на друга, бормотали, пускали слюну - ну и только. Мартин глазам своим не верил.       - Что за шаманство такое?       - Лучше не знать, - вздохнул Кочан. - Крепче спать будешь.       За Копачами, в безопасном отдалении, остановились передохнуть, благо время вполне позволяло. Мартин сбросил «разгрузку», отложил автомат - была у него такая привычка на привале. Любил он отдыхать «налегке».       И Кочан об этом знал.       Пока Мартин кемарил вполглаза, привалившись к прохладной каменюке, он аккуратно и с неожиданной для самого себя сноровкой бывалого карманника подменил все, что были у напарника, магазины...       Когда они взобрались на холм и углубились в лес, Кочан вдруг в один момент потерял свои метки, хотя и оставлял их довольно часто. Он даже начал паниковать, возвращался, ходил кругами, но все без толку.       Неужели заблудился? Еще же десяток метров назад он сам, своими глазами видел кровавую пятерню на дереве. А теперь ее нет. А время идет, тикают часики.       Не может такого случиться! Это просто невозможно, из разряда тех самых баек про «леший водит»!       А, впрочем, сегодняшний день у Кочана весь сплошь состоит из одних лишь «невозможностей». Даже собственное существование уже казалось ему чем-то иллюзорным, призрачным. И единственной твердой реальностью отчего-то воспринимался лишь Рашпиль-Монолит.       Движимый наитием - а может, древним человечьим инстинктом непременно заполнять лакуны мира хоть каким-нибудь богом - он начал молиться. Монолиту.       О чем и как он просил, Кочан и не понимал толком - все сумбурно, сплошные эмоции, самыми сильными из которых были страх и почему-то чувство вины. Зато очень четко помнил, как вдруг со всей ясностью ощутил торжество - не свое, конечно: торжествовал Рашпиль, но отголоска этого восторга хватило и ему.       «Все будет по воле Твоей, Монолит», - проговорил про себя Кочан.       - Ты чего сияешь, как лампочка? - спросил Мартин.       - Нашел, - с уверенностью ответил Кочан.       Разумеется, ничего он не нашел, но точно знал: сейчас он пойдет уже безо всяких меток, и придет туда, куда нужно, и вовремя.       Он торопливо зашагал вглубь леса, и Мартин едва поспевал за ним.       Уже через пару минут они прошли мимо очередной кровавой метки, но Кочан на нее и внимания не обратил. Путь для него был четко очерчен и очищен от всякой беды. Вроде бы это называется верой, той самой, что позволяет ходить по скорпионам и двигать горы. И чем ближе подходил он к назначенному месту встречи, тем сильнее накатывали волны радости, как если бы он торопился на первое свидание.       Наконец, они вышли на ту самую поляну. Она выглядела пустой, но Кочан знал: Рашпиль и его подручные здесь. Просто умеют прятаться.       - То самое место? - спросил Мартин.       - Ага, - улыбнулся он.       - Похоже, мы пришли раньше, - напарник снял автомат с предохранителя, встал за кряжистый древесный ствол. - Давай-ка тоже скройся с глаз, не светись.       Кочан обернулся к нему и спросил ласково и печально:       - Мартин, скажи: ты вправду решил рисковать из-за меня жизнью? Это же мое дело, не твое.       - О чем ты? Конечно.       - Почему?       - Я виноват перед тобой, - глухо произнес Мартин. - И я... я люблю тебя, Квитка, и с этим ничего не сделать, наверное.       - То есть, ты даже готов умереть за меня?       - Готов, конечно. Правда, не думаю, что все настолько серьезно. Ну, банальная гопота. Уж в два ствола-то мы научим их свободу любить.       И тут совсем неподалеку - в считанных метрах - раздались размеренные хлопки. Оба - и Кочан, и Мартин - обернулись на звук.       Рашпиль, конечно же. Стоит и с иронией во всем своем виде медленно аплодирует.       - Похвально, мужик. В самом деле, похвально! Что-то там в Евангелии было насчет положить живот за други своя...       - Это один из них? - спросил Мартин, наставив на Рашпиля автомат.       Кочан не нашелся, что ответить. Промолчал, даже не пискнул, словно за горло его схватила невидимая рука. И имя этой руке было - страх. Страх, что сейчас все откроется, и ему будет проще умереть на месте, нежели хотя бы на секунду посмотреть в глаза другу.       - Из них, из них, - сказал за него Рашпиль.       - Сволочь! - рыкнул Мартин и нажал на спуск.       Выстрела, конечно же, не последовало. Кочан зажмурился, даже порывался закрыть уши. Ему не хотелось присутствовать при раскрытии собственного предательства.       Во всех до единого магазинах Мартина были вываренные в кипятке патроны, мертвые болванки, в которых порох превратился в безвредный камушек. Кочан заготовил их заранее, будто какая-то вышняя воля подсказала ему, что пригодятся.       Рашпиль улыбнулся Мартину, слегка пожал плечами, но не сделал ни единой попытки ни увернуться, ни достать оружие. Так и стоял, ожидая чего-то.       Мартин передернул затвор, выбрасывая осечный патрон. Снова щелкнул курок - и снова без толку.       - Не трудись, - участливо посоветовал ему Рашпиль. - Во всем этом есть некий смысл, для тебя пока не ясный. Но очень скоро ты поймешь. Думаю, легче смиряться с неизбежным, когда знаешь, отчего и зачем тебе это.       - Тебя что, обставила шайка философов?! - спросил Мартин Кочана.       Кочан снова не ответил. Даже отошел на пару шагов назад. Мутный, липкий страх собственной вины гнал его прочь, прижимал к земле.       «Я и впрямь похож на червяка», - обреченно подумал он.       - Остроумно, - покивал Рашпиль. - Но ты погоди шутить. Для начала положи автомат. Он тебе все равно не поможет.       Мартин еще раз дернул затвор, и снова - осечка. Он глухо выругался и громко сказал Кочану:       - Квитка, пристрели его! Ну же!       Кочан, разумеется, даже не шелохнулся.       - Квитка!       Из-за спины Рашпиля, шелестя кустами, вышел его обгорелый спутник. Или слуга? Или кто он там?       Мартин, увидев его, застонал. Потом обернулся и тоскливо посмотрел на Кочана.       - Это подстава, да?       Он не злился, не обвинял. Он был растерян и просто задал вопрос, который, видимо, должен был разъяснить все происходящее.       Лучше бы он наорал, ударил, плюнул Кочану в лицо. Так было бы понятно, заслуженно, правильно. Но Мартин делал все неправильно: не дождавшись ответа, он лишь покачал головой, бросил автомат на траву и сказал тихо и словно бы жалеючи:       - Надеюсь, оно того стоило.       Кочан не выдержал. Он развернулся на месте и побежал, не разбирая дороги. Ветки нещадно хлестали по лицу, узловатые древесные корни норовили поставить подножку, повалить в прелую листву, сырую и грязную, в ушах шумело, будто мимо с ревом несся огромный железнодорожный состав. Кажется, он кричал что-то. Пытался закрыться от колючих плетей кустарника, и обнаружил, что щеки мокры от слез.       Наконец, он споткнулся, упал, скатился в ложбинку, свернулся там калачиком и так и остался лежать, дрожа всем телом.       Ему было жаль Мартина. Очень жаль. Но еще больше - вот же паскудство! - ему было жаль себя. Настолько, что он хотел умереть. У него была возможность застрелиться или вскрыть себе ножом вены. Или даже отравиться, благо в экстренной аптечке на поясе была пластиковая колбочка со стрихнином. Но он не мог. Сам - не мог. Животная жажда жизни оказалась куда сильнее.       - Кто-нибудь, убейте меня, - шептал он. - Убейте, пожалуйста.       «Никто тебя не убьет. Ты будешь жить», - вдруг отчетливо сказал в его голове голос Рашпиля, властный и неизъяснимо прекрасный. Наверное, таким кажется верному псу голос хозяина, даже если это - скрипучий дребезжащий фальцет.       «Ты будешь жить. Встань и иди. Кочан умер, если тебе от этого легче. Ты теперь Немо».       Немо. Сиречь, Никто. Пожалуй, так оно и есть. Никто. Пустое место. Человек - дыра.       Немо встал, отряхнулся. Дрожь его мгновенно унялась. Он стал удивительно собран, в голове прояснилось, и то, что еще минуту назад казалось самым важным, сейчас утратило всякое значение. Кочан и впрямь умер, сожранный, расплющенный собственной совестью, а его оболочку занял Немо - верный раб Монолита.       Он поправил автомат, перекинутый за спину, покрепче перевязал шнурки на ботинках и зашагал в сторону Янова.