А если...

      Рене коснулся плеча Ричарда, собираясь сказать, что им тоже пора уходить, и почувствовал, что плечо Дика странно подрагивает.       Чтобы понять, что происходит, не нужно было быть семи пядей во лбу – Дик плакал.       Мальчишка, впервые испытавший любовь – нежную, благородную, искреннюю – был обманут. Обманут самым подлым и пошлым образом – с ним играли. Играли, как с дурачком. Впрочем, его и считали дурачком. И кто? Та, за которую он готов был умереть, не задумываясь, которой верил больше, чем себе, больше, чем всем в этом мире, которую он считал святой и которой молился денно и нощно. А для неё он был не больше чем игрушкой, шутом, развлечением. Да что там он – даже отец, его отец, о котором она говорила, как о герое, на самом деле тоже был ничем. Ничем и никем.        Дик плакал.        Рене разрывался между двумя противоречивыми чувствами. С одной стороны, ему хотелось утешить Кабанчика, а с другой – уйти отсюда как можно скорее, по крайней мере, до того, как Дик начнёт всхлипывать настолько громко, что это привлечёт внимание всё ещё сидящей на лавке королевы.       Мысли о Катарине всколыхнули в груди Райса горячую волну ненависти. Какими бы ни были причины, толкнувшие Её Величество на подобные действия, она не могла не понимать их последствий. Ей что – мало Джастина? Что это? Такой королевский способ развеять скуку? Или мадам просто упражняется в интригах, чтобы не потерять форму?        Да какими бы ни были мотивы, она знала, что за всё это Ричард рано или поздно заплатит жизнью. Рене пытался и не находил ничего, что могло бы оправдать эту женщину. «Кошка драная» – это единственный приличный эпитет, который крутился в голове ушастика, стоило ему посмотреть на молчаливую фигуру на скамье.        Плечи Окделла начинали подрагивать сильней, и Рене со страхом ожидал, когда же судорожный всхлип вырвется наружу.        К счастью, Катарина покинула сад раньше, чем Ричард дал волю своим чувствам.        И тут Рене понял, что совершенно не знает, что ему делать. Успокаивать плачущих женщин – это одно, а что делать с плачущим парнем? К тому же, пора было уходить. Задерживаться в этом месте у Рене не было никакого желания.        - Дик, пойдём. Нам пора, – Райс решительно обнял Окделла за плечи и потянул. – Нам правда – пора.        Ричард поднялся. Сейчас он напоминал воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Рене уверенно вёл его к стене, понимая, что подъём будет той ещё задачей. Если честно, от Ричарда он ожидал не такой реакции. Рене ориентировался на канонический текст, а потому готовился к вспышке ненависти, ярости и готов был слегка придушить Кабанчика, чтобы тот не сильно шумел. Но слёзы… Проклятье! И что теперь делать? Вести Дика в таком виде домой? Скорее всего, слуги ничего спрашивать не будут, но Алве точно сообщат. А объясняться с герцогом Леворукому не хотелось. Единственным выходом оставался кабак.        Пользуясь полной безучастностью Дика ко всему происходящему, Рене пристроил его у стены, давая возможность выплакаться, а сам постарался максимально быстро переодеться. Вариант «Слуга, спаивающий молодого господина» выглядел неубедительно. А вот «Два надирающихся приятеля» – это было более чем правдоподобно.       Путь отхода был отработан. Вот только сейчас Рене очень беспокоился, как бы Дик не сверзился со стены. Убьётся ведь на хрен! К счастью, всё обошлось благополучно. Вот уж правда – дуракам везёт.        До ближайшего кабака они добрались под аккомпанемент тихих всхлипов и непрестанного шмыганья. Рене заказал кувшин вина, какую-то закуску и подтолкнул Дика к самому дальнему столу.        - Она… Она… Она же говорила… говорила, что восхищалась им… А сама… сама… дурак… и он тоже… дурак… – через полчаса активного накачивания вином слёзы высохли, и их место заняли пьяные откровения, – … ик… она… говорила... Катари… ик… зови меня Катари… я верил… я думал… я хотел… а она… они… ик…        - Брось, Ричард, – Рене так и не притронулся к вину, – мужчины не плачут, мужчины огорчаются. Она тебя не стоит. Забудь. Плюнь и забудь.        Ричард честно попытался плюнуть, но вместо этого в очередной раз икнул и уронил голову на грудь.        «Ёперный балет! Мне ж его теперь до дома тащить! Вот гадство! Не понос, так золотуха».        Рене подозвал хозяина, рассчитался с ним и с сомнением окинул взглядом тушку Окделла.        - Воистину, тяжко испытывает Судьба верных слуг своих. Блин! Герцог, что ж вы так-то нажрались? Как свинья, прости Господи. Ну, вздрогнули!        Рене присел рядом с Диком, закинул его руку себе на плечо и с натугой поднялся. Дик что-то невнятно промычал.        - Так, тихо-тихо. Давай, Ричард потихонечку-полегонечку. Шаг, ещё шаг. Левой-правой. Сейчас домой – и баиньки. Давай, давай… Держись, твою мать! – Ричард опасно покачнулся. – Я ж тебя не допру, кабан ты здоровый. Двигай, двигай! Шевели батонами!        Посетителей было мало, да и Рене было абсолютно плевать на зрителей. Понемногу ушастик поймал ритм и более-менее уверенно направился к выходу, а затем и к дому на улице Мимоз.        Пьяный в зюзю Дик ни черта не понимал. Свежий воздух ни капли не способствовал его протрезвлению, и он всё больше и больше наваливался на Рене.        «Господи, хоть бы телега какая была. Где ж вы, извозчики? Я ж тут подохну. Всё, грыжа мне обеспечена, а ещё радикулит. И это не считая оттоптанных ног. Хорошо хоть его не тошнит».        Время от времени Рене прислонял Дика к какой-нибудь стене, чтобы хоть немного отдышаться. По мере того как они приближались к цели, передышки приходилось делать всё чаще и чаще. Под конец Рене посетила мысль сгрузить Дика в каком-нибудь укромном месте и сбегать домой за помощью. Ушастик с тяжким вздохом отогнал сладкое видение и, в очередной раз, отодрав Дика от стены, потащил его дальше, матеря Дика, вино, Катарину и себя.        Последние метры были самыми тяжелыми. Когда слуга открыл ворота, Рене с невероятным вздохом облегчения спихнул ему Дика, нимало не заботясь о том, поймает ли тот тушку пьяного оруженосца и что с ней будет делать.        Сил самого Рене хватило только на то, чтобы стянуть сапоги, скинуть колет и рухнуть на кровать.        «Всё, я умер».