А если...

      «Ну, так тому и быть».       Квентин Дорак поставил на стол пустую чашку из-под травяного отвара.       Он уже больше года пьет эти отвары, но привыкнуть к ним всё никак не может. Нет, польза от них однозначная – даже лекарь указал на улучшение сердечного ритма и посвежевшее лицо кардинала. Но вкус… такое впечатление, что заваривают солому из гвардейских конюшен.       Перед мысленным взором кардинала появилась чашечка ароматного шадди. Над мерцающей, почти чёрной поверхностью жидкости поднимается тонкая струйка белёсого дымка. Сильвестр почувствовал почти физическую боль от нестерпимого желания взяться за тонкую фарфоровую ручку, не спеша поднести чашку к губам и сделать первый, такой робкий, такой упоительный глоток.       НЕТ!       Безумным усилием воли кардинал прогнал соблазнительное видение. На глаза попалась чашка с остатками отвара. Из чего его, все-таки, делают? Цвет омерзительный, под стать вкусу. Дорак решительно отодвинул чашку на край стола. Пора приниматься за работу.       Письмо с ответом Эсперадору готово, завтра епископ Ириней отвезёт его в Агарис, а по пути сообщит Преосвященному Оноре, что его ждут. Мир нужен. И он будет заключен. Для начала Раканов хорошо бы выставить в Гайифу, а там и с ними можно будет что-нибудь придумать.       Ах, как хорошо, что у Алвы появился этот необычный оруженосец. У него такое чудо в руках, а он цепляется за Окделла. Алва и Окделл. Именно с них начался нынешний Круг. Окделл и Алва – похоже, ими он желает и закончиться. Здесь есть о чем поразмыслить. Но… всему своё время. Итак, начнём по порядку.       Сердечного приступа можно не опасаться (зря, что ли, он столько мучается с этим отваром. Как там сказал этот зеленоглазый мерзавец, когда Сильвестр упомянул о том, какие страдания он вынужден терпеть из-за отказа от шадди – «Страданиями душа совершенствуется.» Воистину, отродье Леворукого!) И всё же подстраховаться будет нелишним.       Авнира следует надежно изолировать и ни при каких обстоятельствах не подпускать к Оноре. Если что, кто бы мог заменить кардинала на диспуте? Сильвестр задумался. Из всех известных ему представителей церкви, только один мог подойти для такой миссии – отец Антоний из аббатства святой Моники. Проблема была лишь в том, что Антоний – всего лишь проповедник. Не сочтет ли Агарис себя оскорблённым, а статус своего посланника – приниженным, если в диспуте против Преосвященного будет выступать всего лишь проповедник. Но выбора нет. Давать отцу Антонию епископский сан сейчас – ещё глупее. Остаётся надеяться на милосердие Юнния. Дорак улыбнулся невольному каламбуру. Да, за день до диспута надо будет пригласить святого отца, поговорить с ним и оставить здесь, в кардинальской резиденции, а то мало ли что.       Теперь второе – отравленная вода. Что это? Провокация Эсперадора? Нет-нет, чушь. Похоже, бедолага Юнний даже не подозревает о том, что творится за его спиной. Ну да, в Агарисе левая рука не знает, что делает правая. «Истинники», крысы проклятые, не они ли давали денежки на Варастийскую войну? Ну, это тоже не большая проблема. Бочонки могут разбиться в дороге. Ловких людей, способных провернуть такой финт, у кардинала хватало. А новую воду можно будет освятить уже здесь. Это даже будет символично – совместное освящение воды, как знак сближения церквей. Дорак сделал мысленную пометку отдать необходимые распоряжения.       Третье – смерть Оноре, а точнее, его убийство. Убийца в свите, и кто это, Рене (давно ли он стал запоминать имена оруженосцев?) не знает. Ну, с этим всё совсем уже просто – кэналлийский отряд проводит Преосвященного до границы. Алва не идиот, он тоже понимает важность происходящего, значит, выделит нужных людей. Хорошо бы они разобрались с проблемой до границ Талига, но если убийца себя не выдаст, придётся сопровождать до самого Агариса. Что ж, пусть будет дипломатическая миссия.       Ну, и последнее по списку, но не по значимости – бунт в Олларии. Только слепой не видит, чьи уши торчат из всего этого. Так стоит ли мешать «господам заговорщикам» загонять себя в угол? Второго случая покончить со всеми этими "радетелями о Талигойе" может и не представиться. Засядут в своих норах – не выкуришь.       Сильвестр не был святым, да что там, он даже не был… верующим. Нет, как и все, он был уверен, что Кэртиана была творением Создателя. Вот только куда потом этот Создатель подевался? Чем старше кардинал становился, тем крепче становилась в нём уверенность, что в творческом порыве Создатель натворил много лишнего, и теперь чадам его приходится самим отделять зёрна от плевел. Занятие это было грязным и неблагодарным, и названий у него было два – война и политика. Впрочем, политика – это тоже война, только другими средствами.       Так стоит или нет допустить бунт? Сотня-две жизней. Стоит ли цель таких жертв? Ради спокойствия Талига Ворон утопил деревню. Ему тоже нужно спокойствие в Талиге. А его не будет, пока эти ызарги живы. Какой-то противный голосок говорил, что Ворон уничтожал «чужих», а ему придётся убивать «своих».       Какие, к Леворукому, свои и чужие?! Люди – везде люди. Хоть в Талиге, хоть на горе Бакна. Они одинаково живут и умирают. А смерть не имеет национальности.       Что, ж, решено! Нужно будет пустить слух о том, что в разбитых бочках была отрава (иногда правда бывает весьма полезна). И запустить этого фанатика Авнира. Вот здесь он очень пригодится. На него потом можно будет всех собак и повесить. Тем более что недавно Сильвестр узнал, что епископ Олларии проповедует на Дворе Висельников. Естественно, горожане к убийствам не готовы, раскачиваются долго – отребье Двора Висельников будет как раз той щепотью пороха, которая поможет разжечь костер. Интересно, Авнир понимает, что делает? Сомнительно. Похоже, этого идиота используют втемную. Ну, раз его уже используют , то просто грех не воспользоваться этим самому.       Главное – не спугнуть заговорщиков. Впрочем, они уверены, что у них всё получится. Алвы в Олларии нет. И даже если он приедет в самый канун события – отменить что-либо будет уже невозможно. Кто-то же подготовил всю эту массу людей, раздал им обещания, скормил им ложь, приправленную правдой, подготовил отраву, которую ничего не подозревающий Оноре уже везёт в Талиг. Кто-то надеется поднять мутную волну и оседлать её, заставить служить своим целям. И внезапное появление Алвы уже ничего не изменит. Люди не собаки, им не скажешь – сидеть! Они уже готовы, они ждут. Если не дать им выпустить пар, они мог разорвать своих хозяев. Ну, так тому и быть! Пара сотен жизней – не самая большая цена за победу.       Да, политика грязное, очень грязное дело, но кто-то же должен его делать. И если Создатель больше не хранит Талиг, то пусть его возьмет под защиту Леворукий. ***       - Что у вас с лицом? – Алва насмешливо скривил губы.       «Я даже не сомневаюсь, что чего-то такого вы и ждали, монсеньор».       - Это? О-о, это горячее кэналлийское гостеприимство.       - И кто же вам его оказал?       - Рей Солана.       - Солана? Мануэль Солана?       «Только не говори, комок ты перьев, что это ты его натравил на меня».       - Вы его знаете? – Рене был искренне удивлён.       - Не его. Я знал его отца. Мигель Солана был капитаном моей гвардии. Он погиб в Рейнквахе. Я знал, что у него есть сын – Мано. Ну, так что вы мне можете рассказать о рее Солана?       - Только одно – его матушка готовит просто потрясающую рыбную паэлью. Пальчики оближешь, – причмокнул Рене. – Поскольку обед в замке я пропустил, Мано любезно пригласил меня к себе.       - Вы хотите сказать, что это он вас пригласил? – пришла очередь Ворона удивляться.       - Монсеньор, я, конечно, не образец воспитания, могу перебивать при разговоре, но вломиться в чужой дом без приглашения – это слишком даже для меня.       На свежем, действительно свежем после воды, ветру Рене просох быстро, а потому успел надеть штаны и даже колет до того, как Мано вышел из воды.       - А ты ничего, – заметил парень, натягивая штаны на мокрое тело, – похож на девчонку, но дерёшься, убей Бог, как Леворукий.       - Я и есть Леворукий, – вздохнул Рене, поднимая мокрые пряди и открывая изумлённому взгляду Мано свои уши.       Уже выходя из замка Ворона, Рене спрятал острые кончики ушей под волосами – косые взгляды ему надоели ещё в Олларии. А здесь всё мужское население чуть ли не с семи лет с кинжалами ходит – мало ли что.       К удивлению Рене, парень не стал ни делать в его сторону отвращающих знаков, ни спешно кричать охранную молитву. Его реакция вообще поразила ушастика.       - Здорово, – восхищенно выдохнул Мано. – А можно? – он протянул руку, желая прикоснуться к ушам.       «Ну да, это не Ричард Окделл, в море сигать не станет».       - Можно.       Мано как раз ощупывал уши, когда в животе у Рене заурчало – громко и требовательно. Пешая прогулка, физические упражнения и водные процедуры разбудили просто зверский аппетит.       - Э-э, прости, – извинился ушастик, – похоже, я пропустил обед в замке.       - И что? Пойдем, матушка будет рада.       - Это ничего, что я в таком виде?       - Моим друзьям будут рады, в каком бы виде они не были.       - Друзьям?       - Ты против?       - Только «за».       Похоже, Мано действительно был реем. Дом был большой, просторный, с обширным тенистым садом.       Уже сидя за столом и поглощая невероятную горячую, вкуснющую паэлью, Рене узнал, что отец сражался вместе с Алвой и погиб, матушка получает пенсион, назначенный Вороном, а сам Мано учится на капитана. Парень был наполовину кэналлиец, из Кэналлоа был его отец. А вот матушка была с Марикьяры. После смерти отца, брат матери не раз предлагал ей продать дом и вернуться на малую родину, но дора Антония отказывалась. Дядя, капитан двухмачтового когга, успешно занимавшийся не только торговлей, но и сопровождением торговых судов, взял племянника под своё крыло.       Наступал сезон штормов, дальние походы становились опасными, и потому дядя отпустил Мано повидаться с матерью.       «Моряк. Понятно, отчего руки такие сильные и все в мозолях. К тому же, моряк, не умеющий драться – это даже не анекдот».       Алва окинул Рене привычным уже, насмешливо-изучающим взглядом. Проигравших не приглашают в дом и не кормят. Значит – не проиграл. А чего он, собственно, ожидал? Мальчишка ухитрялся выходить сухим из таких передряг, из которых иные не вернулись бы живыми. Может, это знак? Кому – это понятно. Хорошо б ещё понять, что он значит.       С Мано они встречались часто. Именно благодаря новому другу Рене узнал Алвасете так, как не узнал бы самостоятельно, даже если бы провёл здесь целый год. Порт, корабли, уютные бухточки, скалы, гранатовые рощи.       Каких-то особо серьёзных поручений Алва ему не давал. Фехтованием же они занимались каждое утро, причём Алва – мастерски используя Рене как игольницу не только для уколов шпагой, но и для своих насмешек. Ворон издразнил ушастика, интересуясь, не является ли достойный рей Солана любовью всей его жизни, и если нет, то когда же, наконец, Рене осчастливит его знакомством со своим избранником.       - Ещё немного, соберано, и я начну подозревать вас в том, что вы ко мне неравнодушны, – решил перейти в контрнаступление Рене.       - Откуда такие выводы? Разве монсеньор не должен заботиться о своем оруженосце?       «О Ричарде б ты так заботился, как обо мне».       - Ваше исключительное внимание к моей личной жизни больше похоже на ревность, а не на заботу. Но спешу вас успокоить, господин герцог, вы – первый человек, о котором я думаю утром, и последние мои мысли перед сном – тоже о вас.       «И это – чистая правда. Может, пора уже всё рассказать? А если оболтус Ричард возьмет кольцо? И стоило тогда полтора года выламываться, чтобы этот дурик снова наделал глупостей. Ладно, чего торопить судьбу. Пусть всё идёт своим чередом. Сначала Октавианская ночь. О-о! Нам ведь уже скоро возвращаться». ***       О том, что епископ Оноре прибыл, кардиналу доложил секретарь. От границы Талига до Олларии Преосвященного сопровождали несколько офицеров таможни и олларианский священник средних лет – отец Петроний.       У этого пройдохи, способного перевоплотиться в кого угодно, была тысяча имён. Он мог быть уважаемым купцом, весельчаком-выпивохой, а мог быть и кротким священником, ошалевшим от свалившейся на него чести сопровождать высокого гостя.       Бочонки со святой водой из Агариса были под неусыпным надзором брата Виктора, хмурого крепыша из Ордена Милосердия. Вот только на его лице не читалось даже следов этого самого милосердия. Можно было предположить, что именно он и является «волком в овечьей шкуре». Второй спутник епископа, брат Пьетро, был высоким, светловолосым юношей со слабым подбородком и слишком мягко очерченным ртом. Такие чаще всего бывают «маменькиными сынками», а если женятся, то становятся знатными подкаблучниками.       Пока что избавиться от опасного груза не представилось никакой возможности, но ничего – здесь, в Талиге их будет гораздо больше.       Сам же Оноре приятно порадовал Сильвестра. Кажется, он искренне хотел мира и любил ближних, но при этом не был ни дураком, ни блаженным. Разговор вышел деловой, спорных моментов было мало и касались они в основном того, какие темы следует затронуть на диспуте, а какие – нет.       Из беседы с Преосвященным Квентин Дорак вынес один, но очень важный вывод – похоже, ему ещё при жизни удалось повстречаться с настоящим святым.