А если...

      Пора было выпускать Авнира.       Собственно говоря, его нужно было просто вызвать в столицу, что уже было сделано. А также подкинуть ему мысль о том, что в бочках, привезённых Преосвященным Оноре, была отравленная вода, о чем епископу и сообщил «доверенный человек». И это просто чудо, не иначе, что бочки нечестивцев разбились и еретики не успели отравить истинно верующих.       Приставленные к Оноре гвардейцы также получили чёткие указания: в случае начала каких-либо беспорядков, немедленно доставить Преосвященного и его спутников в кардинальскую резиденцию. При этом им было очень недвусмысленно указано на то, что за вверенные жизни они отвечают своими головами.       Ричард пришёл на диспут по двум причинам: во-первых, скучно. До сегодняшнего дня он даже не подозревал, как наличие одной мелкой занозы в заднице делает жизнь интересней. А во-вторых, ему не терпелось увидеть, как Преосвященный Оноре разобьет ненавистного Дорака.       К его огромному удивлению и разочарованию, диспут проходил более чем мирно. Дискутирующие стороны, указывая на недостатки друг друга, тем не менее очень ловко превращали эти недостатки в достоинства и под конец сумели объединить необъединимое. Дик обалдело хлопал глазами, искренне не понимая, как праведный эсператист может оказаться хорошим олларианцем. Конечно, он не был силён в теологии – но это… А уж когда Сильвестр и Оноре освятили воду для благословения, Ричард искренне порадовался тому, что он уже сидит, иначе просто шлёпнулся бы на задницу от удивления.       Пора было уходить, но у входа Дик заметил прекрасную Марианну. После того визита в дом Капуль-Гизайлей Ричард не виделся с ней и сейчас не знал, как себя вести, а потому не хотел попадаться на глаза красавице.       По счастью, около Звезды Олларии тут же обозначился граф Килеан, всё ещё пытающийся завоевать расположение дамы, и Ричард облегчённо вздохнул. Бросаться в толпу выходящих юноше совершенно не хотелось, и он просто решил подождать минут десять, пока спадёт первая волна.       - Дикон! А я боялся, что ты убежишь!       Кузен Реджинальд. Это была прекрасная возможность задержаться и уже гарантированно не столкнуться с баронессой.       - Ждёшь Преосвященного? – поинтересовался Наль.       - О чем ты? – Преосвященный Дика не интересовал, как и вопросы веры вообще.       - Ты разве не знал – Оноре будет благословлять детей, которых к нему приведут, а потом к нему можно будет подойти.       Ричард совсем не понимал, зачем им идти к Преосвященному, но кузен уже возбуждённо говорил о каких-то тезисах, использованных Дораком, и контрдоводах, приведённых эсператистским священником, со знанием дела цитируя какие-то святые тексты. Очередной диспут в изложении кузена был уже перебором, и Ричард тронул Наля за рукав:       - А ты откуда знаешь Преосвященного?       Как оказалось, кузен знаком не с самим Оноре, а с одним из его спутников, братом Пьетро. Сам же Оноре, не желая давать повод к сплетням о том, что Престол Эсперадора кого-то выделяет особо, отказался остановиться в посольстве, хотя и Гайифа, и Дриксен, и Агария предлагали епископу свои услуги. Он остановился в гостинице «Светлый щит», а Наль был в тех краях по делам, зашёл пообедать и познакомился с Пьетро, послушником ордена Милосердия и будущим монашествующим целителем. - Я вас познакомлю. Обязательно.       Дик рассеянно кивнул, и Реджинальд, воспринявший это как знак согласия, тут же потащил его ко входу во внутренний двор. Ричард мысленно застонал и тут же вспомнил слова монсеньора о пагубности лжи из вежливости. Ох, как же прав был его эр.       Во дворе толпилось человек сорок, в основном, женщины с детьми. Епископ благословлял пришедших. Рядом с эсператистом стоял смущённый олларианский священник, долженствующий олицетворять единение церквей, но явно не знавший, что ему делать и как себя вести. Священник растерянно улыбался пришедшим за благословением, кивал головой и заученно повторял лишь одну фразу – Pax vobiscum.* Очевидно, это было единственное, что он знал на гальтарском.       - Вы пришли на исповедь? – вопрос подошедшего эсператиста застал Ричарда врасплох.       - Я даже не знаю, – начал мямлить Дик, – Его Преосвященство так занят, что вряд ли…       - Ричард – единственный сын и наследник Эгмонта Окделла, – торопливо произнёс Наль.       - Мы неустанно молимся о душе усопшего герцога Эгмонта. Я уверен, Преосвященный примет вашу исповедь. Надо лишь подождать.       Дик опять мысленно застонал – и чего бы Налю не промолчать? Да он и сам хорош, опять не сумел твердо ответить «нет», вот теперь придётся ждать. А ещё он с детства не любил эту подсоленную холодную воду, именуемую святой. И пил её только из страха быть наказанным. Наль о чём-то шептал рядом, стараясь не нарушать общего благолепия происходящего, но Ричард его не слушал. Интересно, что сказал бы Оноре, доведись ему встретиться с Рене?       Кони шли ходко, стоило потерпеть ночь, и они могли уже утром въехать в Олларию. Но Алва решил заночевать в какой-то придорожной гостинице (весьма приличной – должно быть, из-за близости столицы).       Рене лежал в своей кровати и думал о прошедшем путешествии. Знакомство с Мано было приятным моментом. Можно даже сказать – очень приятным. Интересно, как бы он воспринял откровения ушастика о том, что он не тот, за кого себя выдает?       Притворство начинало тяготить. Не быть собой – как же это сложно. Рене чувствовал, что чем дольше он откладывает момент признания, тем ему сложнее признаться – слишком многое оказалось завязано на нём. Он и сам не заметил, как стал важной частью чужих жизней, да что там жизней, целой страны. Ответственность давила всё сильнее. А то, что начиналось как игра, уже давно превратилось из весёлого фарса в суровую реальность.       И вот теперь они въезжали в распахнутые ворота, время было за полдень. Город казался каким-то пустым.       - Рене, – Алва требовательно подозвал оруженосца, – не было ли у вас видений о каком-нибудь обрушившемся на Олларию море или гладе?       - Нет, – Рене поравнялся с герцогом. – Никаких видений. Возможно, горожане поспешили к центру города, на праздник.       - Возможно.       Одинокие путники спешили убраться подальше от всадников, окна у большинства домов были закрыты. Тишина явственно давила. Что могло случиться?       «Октавианская ночь, вот что могло случиться. Дорак политик, даже в каноне он сумел извлечь выгоды из случившегося. А сейчас я сдал ему все козыри. Он просто не может не воспользоваться такой ситуацией. А люди? Глупый вопрос. Назовите мне политика, который бы реально думал о людях. Нет, они все о них думают, как о массе, человеческом факторе, составной части государства. А вот о каждом конкретном человеке – нет. При всей своей жестокости, то, что случится, выгодно Талигу. Но, Господи, как же это жестоко».       - Рене!       - Слушаю, монсеньор, – как оказалось, Алва уже дважды позвал его.       - Мне начинает казаться, что эти ваши видения – весьма заразная штука.       - О чем вы, монсеньор?       - Мне приснился Эпине. Глупый какой-то сон. Не знаете, к чему бы это?       «Ну да, Эпине, Лабиринт, кобыла и подкова. Я устал, я просто устал. Хочу нормальную жизнь».       - К войне, монсеньор. Эпине всегда снятся к войне. Молнии, что с них взять, – задумавшись, пробормотал Рене.       - Вы опять что-то скрыли от меня, молодой человек? – Ворон не шутит.       - Ничего я от вас не скрывал («хватит видений, в конце концов, можно и головой поработать»). Вы и сами всё знаете. Я рассказал господину кардиналу об Октавианской ночи. Дорак – не дурак, он сумеет сложить два и два, как и понять – кому это выгодно здесь, в Талиге. Как вы думаете, не пожелает ли он усидеть сразу на двух стульях? Заключить мир с Агарисом и убрать внутренних врагов? Вот только этих врагов можно будет наказать, лишь поймав за руку, иначе выкрутятся – слишком скользкие. А значит, сегодня ночью в Олларии запылают костры. А вы нужны для того, чтобы не дать фанатикам слишком уж разгуляться, ну и произвести зачистку ненужных свидетелей. Чем вам не война?       Алва внимательно посмотрел на ушастика. Несколько минут они глядели друг другу в глаза.       - Пабло, Рико! – двое кэналлийцев подъехали к Ворону. – Сопроводите господина Райса домой. Остальные – за мной.       «Ну, куда он поехал – это понятно, к Дораку. Но вот в чём вопрос – Алва что, действительно не предполагал такого развития событий? Да нет, не может быть. Ну не дурак же он. Если я понял, то он и подавно должен был понять».       - Ты хотел исповедаться, сын мой? – Дик вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял епископ Оноре.       - Да.       И ведь что интересно – не солгал. Ещё пару минут назад он был уверен, что исповедь ему ни к чему. А сейчас с готовностью поднялся и пошел за Преосвященным. Они сели на скамью (а откуда в разрушенном аббатстве взяться исповедальне).       - Отвечай мне и в лице моем Ему, ненавидишь ли ты? И если да, то кого?       Ричард честно попытался подумать, кого бы он мог ненавидеть. Катарину, обманувшую его? Нет. Воспоминания о ней вызывали скорее грусть, но не ненависть. Эра Августа, который просто хотел его использовать? Тоже нет. Вспомнив его, Дик почувствовал сожаление, что так доверял человеку, для которого он, Дик, ничего не значил. Дорак? Тоже нет. Ворон? Конечно же нет! Ему нравился Ворон, несмотря ни на что, что бы ни говорила матушка, несмотря на смерть отца – Ворон ему нравился.       - Я вижу, в твоем сердце нет Ненависти, – рука священника легла на плечо Дика. – Но есть ли в нем любовь?       Оноре исповедовал совсем не так, как это делал отец Маттео. Кого же любил Дик? Сестёр, кузена, Эйвона, матушку (пусть она и считает его предателем). Да, как-то это плохо, он уехал, разругавшись с матушкой. Ричард только сейчас понял, что он испытывает чувство вины за то, что кричал, что не нашел нужных слов, чтобы убедить её в своей правоте.       - Я… я знаю, что должен любить ту, что подарила мне жизнь, но мы рассорились. И я хочу попросить прощения.       - Ты умеешь и хочешь любить, Ричард, сын Эгмонта. И ты не хочешь ненавидеть. Тебя мучает, что в тебе нет злобы на тех, кого ненавидят растившие тебя. Ты исполнен вины, что не любишь тех, кто требует любви. Да, ты грешен и слаб, как и все мы, но я отпущу тебе грехи твои. Вся любовь в мире от Создателя. Любовь не может быть грехом. Грехом может быть жажда обладания, измена, обман, но не любовь! Ненависть есть порождение Чужого. Поддаться ей – значит уступить Врагу. Не верь тем, кто говорит тебе, что нельзя забыть обиду и простить обидчика. Их устами говорит Леворукий. Преклони колена, Ричард. Я, служитель Милосердного, даю тебе отпущение. Иди с миром.       Только выйдя из Нохи, Окделл понял, что разговаривая с Преосвященным, он совершенно забыл о Рене. Значит ли это, что он солгал на исповеди?       Алва вошел в приёмную:       - Господин кардинал у себя?       - Его Высокопреосвященство отдыхает. Ему нездоровится, – поднялся навстречу герцогу Агний.       - Доложите обо мне, Агний, и поторопитесь, – тоном, говорящим о том, что если секретарь сейчас не доложит, то герцог войдёт без доклада, заявил Ворон.       Агний вошел в кабинет и уже через минуту вышел, придерживая двери и приглашая герцога войти:       - Его Высокопреосвященство ожидает вас.       Кардинал сидел за рабочим столом, и больным он не выглядел.       - Вы очень вовремя, Рокэ. Я собирался послать к вам своего человека, но раз уж вы здесь – это сэкономит время.       - Вы нацелились и на гуся, и на голубя. И как успехи?       - Епископ Оноре – замечательная личность. Разговаривая с ним, я начинаю думать, что Создатель и вправду существует. Жаль, что вам не удалось встретиться. А этот ваш кошкин сын оказался прав. В одном из бочонков действительно была отрава – дождевой корень, кажется. Весьма удачно, что у вас появился такой оруженосец.       - Кстати, Ваше Преосвященство, этот кошкин сын, как вы его назвали, раскрыл наш маленький план, едва увидев столицу.       - Вот даже как?! Знаете, Рокэ, я начинаю подумывать о том, что два оруженосца вам, возможно, и не к чему.       - В таком случае, господин кардинал, вам придётся стать в очередь за Эмилем Савиньяком.       - Так юноша проявил себя и на военном поприще? Какой, однако, талантливый молодой человек.       - На ближайшие полтора года это мой молодой человек, – тоном, не терпящим возражений, заявил Алва. – А пока вернёмся к нашим голубям и гусям. Как я понимаю, диспут прошёл благополучно.       - О да, весьма благополучно. Церемония совместного освящения воды произвела неизгладимое впечатление на всех присутствующих.       - А что же наш гусь?       - Удивительно, но он сидит в своей норе. Хотя, ничего удивительного в этом как раз и нет. Господин Штанцлер верен себе – вместо гуся отдуваются кошки.       - Хотелось бы побольше подробностей, если возможно.       - Мне сообщили, что господа Ариго уже вывезли из своего столичного особняки всё более-менее ценное.       - И кто ещё в этом замешан?       - Могу предположить, что граф Килеан.       - Само собой – комендант Олларии должен сохранять порядок в столице. Он – одна из ключевых фигур. Что ж, трое – это уже неплохо. Когда надлежит вступить мне?       - Мои люди следят за ситуацией. Брат Авнир, – при этих словах Ворон поморщился, – уже поднял Двор Висельников. Скоро подтянутся и добрые горожане Олларии. Пришлите мне своего человека, я сообщу ему, когда вам следует начинать.       - Хорошо, я оставлю его здесь прямо сейчас. А что же агарисский посланник?       - С ним охрана. Его должны привезти в резиденцию в ближайшее время.       - В таком случае, позвольте откланяться. Не смею мешать вашему триумфу, – герцог брезгливо усмехнулся.       - Вы напрасно кривитесь, Рокэ. Мы с вами пьем из одной чаши, только с разных её сторон.       - Тогда уж – из одной лужи. И лужа эта – кровавая.