Ороборо: Арлекин

Чонин взял нож, заставил Чанёля посторониться и принялся резать рыбу. — Что ты с ней делать-то собрался? Чанёль молча переминался рядом с холодильником с ноги на ногу и разглядывал Чонина. Тот влез в светлую футболку и знакомые свободные брюки, но даже сквозь одежду чувствовался жар его тела. И в воздухе витали отчётливые хвойные и мандариновые нотки. — Вот. — Чонин отложил нож, покончив с рыбой. Словно бы неохотно повернул голову и посмотрел на Чанёля, опустил взгляд на его губы и кончиком языка провёл по губам собственным. — Ты издеваешься? — спросил Чанёль слабым голосом — попытки отвести глаза от губ Чонина оказались тщетными. — Нет. Всего лишь вывожу тебя на чистую воду вместе с твоими желаниями. Заставляю тебя терять голову. И как? Получается? — Ослепительная улыбка и горячие искорки в глубине тёмных глаз. Чонин отступил от стола, крутанулся на пятке, проскочив между стулом и холодильником, и внезапно оказался прямо перед Чанёлем. Шаг назад, спиной к стенке — и бежать Чанёлю уже некуда, только вперёд. А впереди — Чонин. Их разделял всего один шаг. Пока Чонин не преодолел это расстояние и не прижал ладонь к груди Чанёля, надёжно зафиксировав его на месте и отрезав все возможные и невозможные пути отступления. Просто стоял и смотрел. А Чанёль смотрел на него и не представлял, что будет дальше и как. Догадывался, но не представлял. Воображение пасовало. Ладонь Чонина издевательски медленно поползла вверх, легла на шею, потом — на затылок. Они соприкоснулись лбами и ощутили на губах тёплое дыхание друг друга. Чанёль сглотнул, потому что вдруг осознал, что прежде переоценивал разницу в их росте. Чонину не требовалось запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Помнишь, я сказал, что это глупо? — пробормотал Чонин, спрятав всё, что отражалось в его взоре, за полуопущенными веками и едва заметно подрагивающими полукружиями ресниц. — Я всё ещё так думаю. И по-прежнему разваливаюсь на части. Вряд ли я тяну на предел твоих мечтаний, но всё так же сильно... — Что? — Чанёль не выдержал томительной паузы длиной в вечность, даже если она не затянулась дольше двух секунд. — ...хочу тебя, Ёлли, — договорил с непоколебимой уверенностью Чонин и снова прямо посмотрел на Чанёля. — Но ты же говорил, что ты... — Ты помнишь то, что я говорил? — Чонин тонко улыбнулся. — Мне это нравится. А ещё ты ревновал не так давно. И это мне понравилось ещё больше. Он решительно надавил ладонью на затылок Чанёля. — Я не... — Ты думаешь о поцелуе. Прямо сейчас, — перебил его Чонин и облизнулся. Даже если Чанёль изо всех сил старался не думать ни о каких поцелуях, теперь это было невозможно. Хотя он пытался оклематься, но напрасно. Чонин просто не дал ему возможности ускользнуть и спастись. Сильная рука на затылке напомнила о себе, а потом Чанёль сам так же исступлённо ловил полные губы своими. Чанёль не знал, что чувствовал Чонин, зато он сам стоял на непослушных ногах и паршиво ориентировался в пространстве. Ему всё время казалось, что он вот-вот потеряет равновесие и упадёт, поэтому он отчаянно хватался руками за Чонина. В ушах шумело и гулко стучало. Всё быстрее и быстрее. И далеко не сразу в этом бешеном стуке Чанёль опознал собственный пульс. Чанёль не помнил, откуда брались те выступы и стены, о которые он ударялся то плечами, то спиной. И он не понял, откуда взялась кровать, на которую он рухнул. Чонин упал на него сверху, опалив жаром гибкого тела, знакомо толкнул ладонью в грудь, заставив распластаться на матрасе, и ожёг поцелуем шею. При мысли, что там останется след, Чанёль рванулся вверх, а через миг вжимал в матрас Чонина и сам помечал смуглую шею губами — устоять не смог. Целовал и притирался бёдрами к бёдрам Чонина. Ткань брюк казалась ужасающе грубой, мешала, но если бы не она, Чанёль, скорее всего, опозорился бы, потому что у Чонина отлично всё получалось. Получалось делать так, чтобы Чанёль терял голову. И он в самом деле терял голову от осознания, что держит в своих руках настоящего Чонина, реального, не плод воображения. Терял голову, когда понимал, что лежит вместе с Чонином на одной на двоих простыне, касается губами горячей шеи, чувствует чужой пульс, когда проводит языком по бронзовой коже. И он терял голову, потому что никто не собирался его отталкивать. А ещё он был возбуждён так сильно, что это навевало воспоминания о школьно-студенческих временах. И Чанёль не помнил, когда хоть кто-то другой производил на него такое же сильное впечатление. С глухим стоном он припал к губам Чонина, жадно сдавил бока руками и обрушился на него всей тяжестью собственного тела. Тот молча отвечал на поцелуй, просовывая руку между ними. Чанёль задохнулся, ощутив проворные пальцы, проскользнувшие за пояс его брюк и под резинку трусов. — Ты!.. м-м-н... — Чанёль зажмурился, потому что теперь головка его члена упиралась в основание ладони Чонина, а быстрые пальцы с дразнящей лаской касались напряжённого ствола и подбирались к яичкам. — Ещё один такой стон... — прошептал Чонин ему на ухо и на миг прихватил мочку зубами, отпустил и продолжил: — Ещё один — и я точно развалюсь на части. От бурного оргазма. — А ты не распускай руки, — попросил Чанёль с отчётливыми умоляющими нотками. И сам поразился тому, как прозвучал его голос: хрупко и ломко, несдержанно, предельно низко и почти на грани пугающего шёпота, как в фильме ужасов. Только вместо того, чтобы пугать, этот голос возбуждал. Самого Чанёля — в том числе. — Где твоя выдержка? — со смешком поинтересовался Чонин, дёрнулся под ним, чтобы прижаться бёдрами плотнее. Чанёль помотал головой, немного приподнялся, опираясь на локти, — не лежать же всё время на Чонине, придавливая его собой. Смотрел сверху вниз на лицо, в котором неведомый творец твёрдой рукой проводил каждую линию, создавая что-то своё, особенное, выходящее за рамки обычности. В соблазнительно блестящих и устремлённых на него глазах он видел неприкрытое желание и обжигающую страсть. И видел сильную волю, что удерживала всё это под контролем. Пока что. Невольно он подумал вслух: — А что надо сделать мне, чтобы голову потерял ты? — Я потерял её окончательно в твой день рождения, — хмыкнул Чонин и пробежался кончиками пальцев от ключицы до подбородка, обвёл губы, тронул переносицу и нарисовал воображаемую линию вдоль носа Чанёля, напоследок легонько нажал указательным пальцем на кончик носа и улыбнулся, словно ребёнок, на чьи проделки взрослые закрыли глаза. — Я хочу тебя, Ёлли. Только себе. Совсем. Наверное, надо было предупредить тебя заранее... — О чём? — Чанёль «поплыл», потому что Чонин вновь полез рукой к нему в брюки. Смысл слов при таком раскладе терялся и ускользал. — Я жуткий собственник, — выдохнул ему в губы Чонин, — и ненавижу делиться. А ещё ужасно привязчивый. От меня трудно отделаться. Прямо сейчас Чанёль совершенно не собирался отделываться от Чонина, к тому же, довольно проблематично отделаться от человека, который сжимает пальцами ваш возбуждённый член и точно знает, как надо прикасаться, чтобы превратить обычное удовольствие в сводящий с ума шквал из голых страстей. С низким рычанием Чанёль яростно дёрнул светлую футболку. Прозвучал подозрительный треск, но никто не обратил на это внимания. Чанёль содрал чёртову футболку с Чонина и потянул за шнурок на поясе, ослабив его. Приподнялся, повозился немного, устроившись на коленях, и пальцами сжал мягкую ткань свободных брюк. Чонин наблюдал за каждым его действием с удивительным спокойствием на лице, но в его глазах по-прежнему горел огонь. Чанёль старался не смотреть Чонину в глаза. Он медленно снимал брюки и завороженно пялился на каждый новый сантиметр смуглой кожи, открывающийся ему. И облизнул сухие губы, когда убедился, что нижнее бельё Чонин не потрудился надеть. Зажмурившись, он наклонился и тронул губами заметную под гладкой кожей синюю жилку, что проходила как раз поверх костного выступа над правым бедром. Чонин шумно выдохнул. Мышцы бёдер и живота ощутимо напряглись под руками Чанёля. Он прижался опять губами к смуглой коже над бедром и улыбнулся, потом пометил поцелуем низ живота, снова бедро, ещё — немного ниже, и ещё, и опять, добрался до правого колена, смял пальцами складки ткани и избавил Чонина от одежды. Совсем. На гибком теле не осталось ни единого клочка ткани. И Чанёль, усевшись на пятки, мог вволю любоваться Чонином, видеть его полностью и в деталях. Чонин вытянул руки над головой и потянулся, выгнувшись всем телом, потом подложил руки под голову и приподнял левый уголок рта в немного надменной усмешке. Он знал, насколько хорош, и явно не собирался ломать комедию, изображая ложную скромность и невинность. — Зараза, — с осуждением пробормотал Чанёль, пытаясь побороть возбуждение. — Это к тому, что я земной, — тихо пояснил Чонин. — Совсем-совсем. Не небесный. Куда ты пялишься? — Да так... — Чанёль торопливо отвёл глаза. — Проверял, насколько верными были приметы. — И как? — Чонин не удержался от смешка. — Ты знаешь сам, — смущённо буркнул Чанёль, коснувшись ладонью тонкой лодыжки Чонина. — И да, ты совсем не небесный. Сейчас. Сейчас ты как грех, но, кажется... — Что кажется? — хриплым шёпотом уточнил Чонин, высвободил лодыжку из пальцев Чанёля и внезапно прижал ступню к низу его живота, медленно поглаживая сквозь тонкий хлопок футболки, легко нажимая то подвижными пальцами, то пяткой. Чанёль с низким стоном зажмурился и накрыл ступню Чонина ладонью, лишь бы немного замедлить и чуть-чуть уменьшить это острое удовольствие. — Кажется... — тоже прошептал он и тоже хрипло, — кажется, я вполне готов гореть в аду. Из-за тебя. Коснуться тебя — согрешить. Подумать о тебе — согрешить. Возжелать тебя — согрешить вдвойне. Потому что ты всё равно небесное существо, лишённое воспоминаний о земных страданиях. Ангел. И... убери свою ехидную улыбочку с рожи, пока я не приложил об неё кулаком! Я дурак, несу лирическую чушь, и я это знаю. Но пока я хочу нести чушь, ты должен тихо лежать и внимать с благодарностью и почтением! Запрокинув голову, Чонин расхохотался. Он уже не пытался скрыть неуместное — исключительно с точки зрения Чанёля — веселье. — Что смешного? Я тебе тут, между прочим, душу открываю, а ты ржёшь? — возмутился оскорблённый в лучших чувствах Чанёль. — Чёрт... — выдохнул умирающий от смеха Чонин. — А я думал, это я романтик и сентиментальный дурак. Ну да, ну да... Чонина скосил новый приступ смеха. Удар подушкой по голове впечатления на него не произвёл — он продолжал почти что кататься по кровати. — У меня всё упало от твоего ржача, — посетовал Чанёль, отбросив бесполезную подушку в сторону. — Так у нас ничего не... Он умолк, потому что Чонин одним гибким движением сел на кровати, и их лица оказались так близко, что они улавливали губами выдохи друг друга. Чанёль не успел ничего ни подумать, ни сделать, а Чонин уже отпрянул и знакомо прижал ступню к низу его живота, потёрся, сдвинул ещё ниже и поддел подвижными пальцами футболку. Ступня через пару секунд коснулась кожи Чанёля и медленно поползла вверх, утягивая за собой ткань. Когда ступня добралась до груди, и пальцы коварно потревожили сосок, Чанёль перевёл взгляд на Чонина. Сначала полюбовался на тонкую лодыжку, голень, «украшенное» синяками колено, затем только посмотрел Чонину в лицо и машинально облизнул губы. На него никто никогда не смотрел так, как смотрел сейчас Чонин. Тот выглядел как маленький ребёнок, которому подарили на день рождения именно то, о чём он долго-долго мечтал. Это — воистину — заставляло терять голову. Чанёль ухватился за лодыжку Чонина и дёрнул к себе. Тот издал короткий приглушённый звук от удивления и неожиданности, упал на спину, но почти сразу приподнялся на локтях. Чанёль сжал ладонями его бёдра и потянулся за поцелуем, удовлетворённо замычал, ощутив, что Чонин обхватил его ногами и всем телом подался навстречу, опираясь уже на выпрямленные руки, а не на локти. Поцелуй разорвал Чонин спустя несколько жалких секунд. Чанёль возмущённо и протестующе застонал, попытался прижать Чонина к себе, но тот воспротивился и ухватился за футболку, потянул вверх, скомкал и кинул куда-то Чанёлю за спину, после чего вцепился пальцами в пуговицу на поясе брюк и... И в соседней комнате требовательно затрезвонил телефон. Они оба рухнули на простыни с разочарованными вздохами. — Чёрт... — Чтоб тебя... Немного тишины и надрывные трели. — Я не буду отвечать, — решил Чанёль и протянул руку, чтобы подгрести Чонина себе под бок. Разбежался. Чонин без особого труда ускользнул, перевернулся на живот и опустил подбородок на скрещенные руки. — Чёрта с два. Ты ответишь, после чего вырубишь его. И сотовые тоже. Оба. И тогда мы продолжим. — Но можно быстренько... — Нельзя, — отрезал Чонин. — Мы же не школьники уже. Или на все сто, или и начинать не стоит. Чанёль умилился новой открывшейся ему черте Чонина — тот любил комфорт и был жутким перфекционистом. Он кое-как сполз с кровати, добрался до телефона и снял трубку. Звонила мама с добрыми вестями. Вскоре должна была приехать из Сеула сестра Чанёля, поэтому мама хотела, чтобы Чанёль явился с «тем чудесным мальчиком», которого приводил на день рождения. Мама постоянно забывала имя Чонина и называла его «птичка» или «жаворонок». Чанёль терпеливо выслушал материнские восторги и причитания, клятвенно пообещал притащить «птичку» на верёвке, если потребуется, и обречённо закатил глаза, различив незатейливую мелодию, что стояла на звонке у Чонина на телефоне. Чанёль не мог одновременно беседовать с мамой и подслушивать, о чём там говорил по телефону Чонин. Закончив беседу с мамой, Чанёль метнулся в комнату Чонина и застал его полностью одетым у распахнутых створок шкафа. Чонин как раз смотрелся в зеркало и пальцами пытался придать взлохмаченной чёлке более или менее презентабельный вид. — Куда ты собрался? — возмущённо спросил Чанёль, рассчитывавший на другое продолжение этого дня. Чонин плавно развернулся, позволив Чанёлю оценить длинные ноги, обтянутые светлыми джинсами, и то, как голубой свитер толстой вязки красиво облегает широкие плечи. Чонин с нарочитой медлительностью приблизился к Чанёлю, провёл рукой по обнажённой груди, шее, накрыл левую щеку ладонью и мягко поцеловал. Как в первый раз. Точно так же. Без спешки и напора, с уверенной нежностью, проходясь кончиком языка по кромке зубов и проскальзывая дальше, чтобы потревожить лёгкими касаниями язык Чанёля и приласкать чувствительную кожицу нёба. Поставил точку в поцелуе он тем же способом — внезапно отпрянул и ослепил лучезарной улыбкой. — Мне нужно в школу. Один из старших наставников приболел, заменить некому. Это недолго, всего два часа. — Но у тебя выходной, — проворчал Чанёль, не сводя глаз с губ Чонина и сожалея, что за последние полчаса так мало целовал их. Надо было больше. Чтобы каждый, кто взглянул бы на Чонина, понял, чем именно Чонин занимался недавно. — Это всего два часа. И они мне точно пойдут на пользу. — Неужели? — Чанёль сердито прищурился, обхватил Чонина руками за пояс и забрался пальцами под свитер. На ощупь нашёл неровный рубец и прижал к нему ладонь. — По-моему, кое-что другое тебе бы тоже пошло на пользу. — Кто знает, — фыркнул Чонин и убрал его руку от рубца осторожно, но с железной непреклонностью. — Не делай так. — Почему? Я же... — Это... — Чонин помолчал, но всё же признался: — Это неприятно. Дело не в тебе, если что. Просто это выглядит как дешёвая жалость. Поэтому не делай так. — И если я скажу, что... — Это будет бесполезно, — покачал головой Чонин. — Всегда есть вещи, с которыми мы ничего не можем поделать даже тогда, когда знаем, что они безосновательны. Я тоже знаю, что жалость, нежность и забота — разные вещи. Но когда кто-то так делает, как ты недавно, первой вспоминается всегда именно жалость. Ладно, мне надо идти. Чонин выскользнул из рук Чанёля и выудил из шкафа спортивную сумку. — Послушай, птичка моя... — Сдохнуть хочешь?! — взвился Чонин, бросив сумку на пол и стиснув кулаки. — В каком это месте я тебе птичку напоминаю? — Не мне, моей маме, но в этом что-то есть, — осклабился Чанёль, удовлетворённый реакцией Чонина в этот раз — наконец-то ему удалось достойно подколоть этого мерзавца. — Ты маме жаворонка напоминаешь. Знаешь, жаворонки — это такие певчие птички... Чанёль заткнулся, получив подушку в лицо и несильный, но чертовски точный тычок кулаком в живот, из-за чего дыхание немедленно сбилось к чёрту. — Перестань! — просипел он, прячась от разъярённого Чонина за выставленную перед собой подушку. — Ну хватит! Я спросить же хотел! Чонин!!! Чонин унялся, хотя всё равно успел намять Чанёлю бока. — Ну и? — Можно мне с тобой сходить? — Куда? — В школу эту. Если надо, я даже заниматься буду. — Это ты-то? — Чонин недоверчиво изогнул бровь. — Ага. А что? Я хочу посмотреть. Ни разу же не видел тебя в роли наставника — уморительное, должно быть, зрели... Гкхм... Любопытное, то есть. Зрелище. Да. — У тебя, — Чонин демонстративно взглянул на дисплей телефона, — есть ровно три минуты на сборы. Ждать не буду. Подхватив сумку, Чонин перешагнул через порог комнаты и принялся неторопливо собираться. Чанёль пулей метнулся в свою комнату и вывалил из шкафа одежду. Признал брюки на себе пригодными к выходу в люди, нашарил белый свитер, отдалённо похожий на свитер Чонина, влез в него, недовольно поморщился, когда закололо спину, поскрёб там пятернёй, попрыгал сначала на левой ноге, потом на правой, пока натягивал носки, и вывалился к Чонину. Тот уже застёгивал на молнию куртку и наблюдал за его метаниями с кривой усмешкой. Чанёль запрыгнул в кроссовки, набросил куртку, натянул на уши шапку и раскинул руки в стороны, демонстрируя готовность к выходу. С губ Чонина слетел тихий смешок, потом он легонько ткнул Чанёля в солнечное сплетение согнутым пальцем, заставив вмиг растерять весь пафос и скукожиться. — Пошли уже. — Может, поедем? — предложил Чанёль. — Зачем? Тут всего семь минут ходьбы. — А-а-а... Так близко? — Ну да. Я специально искал что-нибудь поближе, чтобы не тратить много времени на дорогу. — И тебе там нравится? — не унимался Чанёль, спускаясь следом за Чонином по лестнице. Тот не любил лифт и вообще считал его лишней роскошью в пятиэтажном здании. — Это важно? — пожал плечами Чонин. — Вполне. Мне в принципе движение нравится. — Как танец? — Ёлли, любой бой — это танец, а любой танец — это бой. Есть даже такое понятие как «боевая хореография». — Наверное, в прошлой жизни я был твоим конём, — рассеянно пробормотал Чанёль и здорово озадачил этими словами Чонина. — Почему именно конём? — после нескольких попыток врубиться в логику Чанёля, спросил Чонин с недоумением. — Ну или эвкалиптом? — Чанёль почесал затылок и нахмурился, натужно вспоминая представителей флоры и фауны. — Чёрт, всё-таки эвкалиптом. — О каких лошадях и эвкалиптах ты вообще? — Никаких. Совсем. Забудь. Нам направо или налево? — Мне — прямо, тебе — к психологу. Пока что. А вот если начнёшь ржать, хрумкать сено, цокать копытами или шелестеть листьями — к психиатру без вариантов.