я верю только в себя
9 марта 2015 г., 12:27
Вообще, в середине марта в Нью-Джерси ещё достаточно холодно, поэтому люди кутались в в тёплые куртки и шарфы, но не я. Снег уже почти растаял. Эта зима была не очень снежная по сравнению с прошлым годом. Солнце было яркое и тёплое. Воздух — мартовский и холодный. Зима покинула нас две недели назад, уступая место весне, а я уже расхаживал по улицам в одном свитере и шарфе, когда в это время в Джерси ещё холодно и люди кутались в куртки.
Я ничего не буду говорить, что хочу быть не таким, как все, и бла-бла-бла, потому что всё это бред собачий, отговорки для общества в пользу себя. Мне девятнадцать, я просто грёбаный подросток, который хочет быть просто грёбаным подростком, пока это возможно. Поэтому этот март мне запомнится холодной погодой и простудой, потому что свою тёплую куртку я убрал в шкаф, как только города коснулась весна.
Эту лохматую макушку я узнал сразу же. Он сидел на скамейке без куртки и на нём был такой же свитер, как и у меня. Тёмно-синий и растянутый. Мы познакомились на кладбище в холодном, но солнечном марте.
— Привет.
Я снова подошёл к нему и поздоровался, но на этот раз он ответил мне. Он ответил мне, хоть даже и не взглянул.
— И тебе. — Парень смотрел вперёд, где расстилалось на растаявшей грязной земле множество кладбищенских плит. – Решил вернуть мне долг?
— Эм… я… да, наверное, — замялся я.
— Хорошо.
Он не был грустным, он был поникшим. Я вообще не понимаю смысла грусти на кладбище. Эта эмоция не поможет нам вернуть близких, которые, вроде, и недалеко от нас, но их уже не существовало. Только воспоминания, фото и могильные плиты. Но на кладбище каждый должен быть грустным и сочувствующим. Но он не был грустным, он был поникшим.
Губы парня были плотно сжаты, а в глазах плескалось безразличие, смешанное с бурей разных эмоций, которые он так тщательно скрывал. Я был таким же, когда умер папа.
— Фрэнк.
— Джерард.
— Приятно познакомиться.
— Приятно познакомиться.
И мы замолчали. Джерард о чём-то думал, периодически прикрывая глаза и громко вздыхая, а я слушал его дыхание, периодически поглядывая на него.
— Расскажешь?
— Неделю назад умер мой брат.
— Сочувствую.
— Лейкемия.
— Чёрт.
— Ему было девять.
— Вот дерьмо!
— Да, оно случается.
— Прости, я правда… прости.
— Да ничего, всё нормально.
И мы снова замолчали. Получается, тот мальчик в очках на зимней детской площадке и был его братом. Я понимаю, что никто не застрахован от смерти, но смерть маленького ребёнка не оправдывает её. Когда умирает жизнь, которая даже не успевает вздохнуть полной грудью и обрести все краски, хочется орать во всю глотку о несправедливости круговорота бытия и старухи с косой. Но кто будет слушать твои крики, когда каждый из нас застрял в этом чёртовом круговороте.
— Что насчёт тебя? — Задал вопрос Джерард и повернулся ко мне лицом. Белое, как прошлогодний снег.
— Умер мой отец. Только не неделю назад, а пять лет.
— Все мы когда-нибудь умрём.
— Точно.
Слева от нас стояла маленькая церквушка, куда люди, потерявшие своих знакомых, друзей, родных или близких, приходили помолиться об усопшей душе — об её упокоении и обо всём в этом роде.
— Скажи мне, Фрэнк, ты веришь в Бога?
Джерард смотрел в сторону той церкви, а я смотрел уже на знакомую с запутанными волосами макушку. Когда он задал вопрос, конечно же, адресованный мне, я перевёл взгляд с его макушки на маленькую постройку на территории кладбища.
— Не знаю. А должен?
Новый знакомый обернулся и одарил меня хмурым взглядом.
— Вообще-то нет. Тебе же никто не навязывает веру в Бога, Небеса, Ад и во всё то, о чём там толкует церковь. Каждый верит в то, во что хочет верить.
— Ну и во что веришь ты, умник?
Мы смотрели друг другу в глаза, и я заметил маленькие крапинки на его зелено-дальше-вообще-не понятно-каких глазах. Никогда не разбирался в цвете и красоте глаз, но у Джерарда они были действительно красивыми.
— Я верю только в себя. — Выпалил он и опустил веки. — Господи, парень, как ты думаешь, для чего нам вообще нужны эти церкви, мифы о Богах, Аде, чудовищах и прочей чепухе? Да для того, чтобы мы хоть во что-то верили, потому что люди потеряли веру в себя, понимаешь? Они теряют веру в себя, поэтому ищут её в том, что предлагает нам человечество. Да фигня это всё! В этой жизни вообще нет ничего сверхъестественного, кроме дежавю и нашего подсознания. Всё это несуществующее и нереальное выдаёт наше подсознание, а не окружающее, всё это только в нас, поэтому я верю в себя и ни во что больше.
— А, — выдавил из себя я, но потом всё же смог вымолвить хоть что-то. — Это что-то типа аксиомы?
— Да, пусть это будет что-то типа грёбаной аксиомы, — закатил глаза Джерард и замолчал, опустив глаза.
— Мне нравится.
— Что?
— Мне нравится, что ты сказал.
— Спасибо.
А потом мы грелись на солнышке, дёргаясь от холодного ветра, который пробирался под наши свитера. На Джерарде не было даже шарфа, поэтому я предложил ему посидеть в кафе, которое находилось не так уж и далеко отсюда.
— Я не взял деньги, хотя, подожди, ты же мне должен, — улыбнулся парень одним уголком губ. — Идём.
— Я куплю нам два больших стакана горячего капучино.
— Ты хотел сказать: Джерард купит. Не забывай, ты у меня в долгу.
— Ну ты и жадина, — закатил глаза я.
— Нет, я просто типа честный, знаешь. Кстати, и да, обожаю капучино.
— Без ума просто от этого парня.
И мы засмеялись.
— Ты смеёшься, как пингвин, — сквозь смех сказал Джерард.
— Пингвины умеют смеяться? — Он пожал плечами. — Хорошо, а ты, как гиена.
Кладбище было уже позади нас, кафе совсем близко. Джерард рассказывал мне о Капитане Америке, а я слушал его и улыбался.
— Джи, у нас с тобой свитера одинаковые.
— Да я заметил.
Когда мы уже сидели в кафе за столиком у окна, а я облизывал над своей верхней губой усы, полученные от пенки капучино, Джерард сказал:
— Кстати, «капучино» так же употребляется и в среднем роде.
— Правда?
— Ага.
— Какой-то бисексуальный напиток.
И зал забегаловки заполнился смехом гиены и пингвина.
