Иные судьбы

Михримах приехала навестить повелителя, как вдруг из одних покоев, находящихся близ золотого пути, послышался очень бурный разговор. - Этого не должно случиться, Рустем! – Запальчиво и строго произнесла Хюррем султан, сцепив руки в замок, - ни за что, слышишь?! - Решение принимать не нам, а повелителю, - Хмуро отозвался паша, - однако вы можете его соответствующе настроить. Ваше влияние на султана безгранично. - Даже если и так, станет ли он слушать меня в таком вопросе? – Скорее у самой себя спросила султанша. - Так было раньше, будет и впредь. Вам удалось выгнать шехзаде Мустафу из Манисы, - оскалился Рустем, - если вы не предпримете что-то, то он вновь может отправиться туда. Хюррем озлобленно посмотрела на него, явно недовольная этими словами. - Единственное место, куда отправится Мустафа, Рустем, - прошипела она, буквально источая ненависть, - это ад! - Слова словами, султанша, а он всё ещё самый старший и опытный наследник престола, - покачал головой тот, - к тому же, за ним большая сила: паши, беи, янычары, народ. Что мы сможем противопоставить этой силе, если он вдруг решит взбунтоваться? - Мустафа может совершать ошибки, но он никогда не взбунтуется, - не согласилась Хюррем, - хотя это, напротив, было бы нам на руку. Повелитель никогда не простил бы этого. Ладно, если что, этот вариант оставим на потом. Однако если повелитель действительно выберет его, то он не должен даже добраться до Манисы! - Вы предлагаете… - ухмыльнулся Рустем. - Да, именно это, - кивнула султанша, - только так, чтобы всё это выглядело как нападение разбойников или ещё что-то вроде того. Так, чтобы на меня и моих детей не пало и тени подозрения. Всё ясно? - Более чем, султанша, - кланяясь, ответил Рустем. Задыхаясь от гнева и негодования, Михримах хотела было отскочить куда-нибудь за угол, но Хюррем вышла слишком быстро. - Михримах? – Слегка побледнев, удивилась она, - что ты… ты всё слышала? - Мне на вас даже смотреть противно, валиде, - с отвращением выплюнула она, практически убегая. Девушку переполнял какой-то липкий ужас от осознания намерений матери, пополам с яростью и горечью.