No light

В палате тихо и одиноко. Она, Нацу и мама оставили меня одну, дабы дать обдумать всё сказанное Нацуме. Он сказал, что не стоит возлагать на эту операцию особые надежды, так как она не обязательно будет успешна, а разочаровывать нас всех он не хотел. Уход их всех был глупым поступком. Кто-то – или мама, или Аня, единственные близкие мне люди, кто-то должен был остаться со мной, ведь я не могла принять решение одна, мне нужен был совет. Нужны были слова о том, что если ничего не выйдет, я не останусь одна. Но они, видимо, решили, что мне будет лучше принять это решение самой. Может, в ином случае это и правда так, но только не в этом. Я вздыхаю и провожу рукой по лицу. Ради мамы и Ани, я думаю, мне стоит попробовать. Позволить провести эту операцию, а после уже будь что будет. Я не знала, буду ли я нужна Ане, не откажется ли от меня мама, ведь я буду совсем недееспособна. Я вообще не знала, о чём они думают, что считают по этому поводу. Чётко осознавала я только одно, если я не попробую сейчас – потом мне уже не хватит сил и веры, и ничего хорошего дальше меня не ждёт. Что изменится, если я соглашусь? Даже несмотря на весьма шаткий и хрупкий хороший исход, я на него надеюсь. Интересно, может ли одна надежда вытянуть из того, где я погрязла? Из этой противной болезни, чья тьма уже стала родной. Через примерно полчаса, когда я уже устала ждать, ко мне зашёл Нацу. Проверил пульс, вновь посветил фонариком в глаза (вновь неприятная резь в глазах). Затем сказал, что он отправил маму с Аней домой. А потом прибавил, что в случае моего согласия, операция назначена на утро. Я сказала, что готова и согласна. Он довольно хмыкнул, пожелал спокойной ночи (оказывается, время близилось к ночи), и ушёл. Наверное, Нацуме больше времени проводит в больнице, чем дома. Он явно очень одинок, ему некуда идти, ему не хочется идти в свою квартиру просто потому, что его там никто не ждёт. Сколько себя помню, меня дома ждали счастливые тогда ещё родители, а на столе был тёплый ужин, приготовленный мамой. Сейчас её готовка по большей части заключается в том, чтобы приготовить полуфабрикат по инструкции, ведь у неё много возни с работой, со мной и с отцом. Она устает и ничего не успевает. Я бы и сама попробовала готовить, тем более, что я теперь лучше улавливаю запахи, но мама почему-то уверена, что я обязательно порежу себе пальцы или ладони. Но я же не совсем дура… Потом мои мысли переходят на Аню. Точнее, на Аню и маму. Мать ведь не знает, что Аня мне больше, чем подруга. И как она на такое отреагирует? Я никогда не слышала её мнения о подобных парах. Пару раз пыталась завести разговор, когда по телевизору показывали что-то по теме, просто из интереса, как моя мать относится к таким людям, но она уводила разговор в сторону, а глаза её при этом становились такими печальными, что я невольно задумывалась – что же такое она скрывает от меня? Отец же при попытке вытянуть из него хотя бы пару слов становился злым и обзывал маму не самыми лестными словами. Я сделала вывод после пары таких событий, что эта тайна как-то связана с их отношениями. Однако выяснить ничего я не смогла. Можно было бы поискать у мамы с папой в комнате что-то, но я не могу копаться в чужих вещах. Ведь мама никогда не читала ни мои дневники, ни рылась в шкафу без позволения. Всегда спрашивала, если ей что-то было нужно. Но эта странность не позволяла мне предполагать, что мама поймёт меня и, более того, поддержит. Родители ведь с трудом мирятся с тем, что их дети «не такие». Но что в нас не так? Мы родились, как и все. У нас красная кровь, мы дышим, наши сердца бьются… Что же не так во мне и ещё тысячах таких же? Только то, что мы любим не так? Но разве это повод ненавидеть? Хотя, о чём я, люди ведь всегда ненавидели отличных от себя… И всё же, я не хотела бы расставаться с Аней из-за давления родителей. Ведь это была моя жизнь, они не могут лезть в неё, хотя я и обязана им своим существованием. Но это не означало, что они могли контролировать меня. Я вздохнула. В детстве я всегда мечтала об этаком «принце на белом коне». Он должен был любить меня больше всех, должен был буквально носить на руках, а я бы тоже любила его и готовила ему завтрак. Вечерами мы бы смотрели фильмы, устроившись друг у друга в объятиях и укрывшись тёплым пледом. Однако моим мечтам, очевидно, было не суждено сбыться. Интересно, а что было бы, не подойди тогда она ко мне? Я бы не была сейчас здесь, наверняка бы гнила в четырёх стенах собственной комнаты. Даже не думала бы о том, что возможно вернуть мне зрение хотя бы частично. Я так многим ей обязана… Я даже не знаю, как за такое благодарят. Ведь обычного «спасибо» вряд ли хватит. Оставался один вариант – посвятить жизнь ей. Но захочет ли она этого? Вдруг я для нее – далеко не долговечная игрушка, которую она потом бросит? Но зачем тогда она сейчас мне помогает? Как я вообще могу так думать о ней!.. Я сжимаю кулаки так, что ногти вгрызаются в тонкую кожу ладоней. Больно, но в то же время это выгоняет вредные мысли из головы. Я не смогу жить, если не буду видеть. Это гарантирует ей вечное мучение со мной, вечное моё нытье и депрессии. Она не заслужила. Я думаю… Если операция будет неуспешна – покончу с собой. Отличная будет благодарность…