No light

Я не заметила, как заснула. Сам факт отдыха организма я осознала лишь тогда, когда мягкое прикосновение медсестры к моей щеке разбудило меня. Я в недоумении распахнула глаза и попыталась пошевелить головой, но та же мягкая рука не позволила мне этого сделать. Что происходит, чёрт возьми? Девушка тихо сказала: - Пожалуйста, не двигайтесь. Мне нужно закрепить специальную повязку так, чтобы в области оперирования были только ваши глаза. Я послушно замерла, хотя чувствовала себя в таком положении абсолютно беззащитной. Она вполне могла меня задушить. Странно, что я о таком думаю. Наконец с этой процедурой было покончено, а потом возникла привычная боль от света, бьющего в глаза. Но в моей палате такого яркого света не было, лампы там специально даже делают менее яркими, вдруг будут чувствительные к свету пациенты? - Где я? – спрашиваю я. Возможности пошевелиться нет, да и толку не будет, я же не вижу. - Ты в операционной, - слышу я голос Нацу, а потом раздаётся звук, вызванный надеванием медицинских перчаток. – Пока ты спала, мы тут всё подготовили. Сейчас тебе дадут подышать специальным составом, после него ты как бы онемеешь и не сможешь даже двигать глазами, как и чувствовать некоторые части тела. Ну, естественно, это причиняет дискомфорт, но ты же понимаешь, что это пройдёт, верно? Я презрительно хмыкаю. Я лишилась глаз, а не мозгов. Нацу усмехается, а в следующий миг к лицу прикладывают кислородную маску, и я чувствую через пару секунд необычную лёгкость по телу. Меня клонит в сон, но вряд ли я смогу заснуть, потому что веки не слушаются, не хотят закрываться, и я вынуждена всё это терпеть. - Неприятные ощущения имеются? – спрашивает Нацу, отстраняя маску. – Эффект продлится столько, сколько должна длиться операция, но может и выветриться. - Спать хочу, - я еле шевелю занемевшими губами. - Ну, это нормально, - парень фыркает и что-то говорит медсестре. До меня долетает лишь «пациентка готова, готовьте инструменты». Я даже не чувствую, что они там делают. Нацу иногда задаёт мне дежурные вопросы, на которые я отвечаю очень медленно – мозг заторможен. Странно, я думала, для таких операций нужно провалиться в сон, а там уже врачи сами делают всё, что нужно. А тут всякие вопросы, типа «сколько будет дважды два». В какой-то момент глаза мне закрывают и накрывают их мягкой повязкой из приятной ткани. - Пока что мы не можем проверить твою возможность видеть, через два-три дня я сниму эту повязку, - сообщает Нацу, а потом просит: - Пожалуйста, не снимай её раньше, иначе можешь повредить глаза. Хорошо? Я обещаю, что не буду, а потом засыпаю. Наконец-то. *** - Машенька, милая… - слышу я голос сквозь дрёму. Мама. Я соскучилась по ней. Медленно позволяя сознанию очнуться после наркоза, я поворачиваю голову в сторону голоса. Повязка по-прежнему у меня на глазах, но меня это не огорчает и не удивляет. Вряд ли я могла спать несколько дней, а терпение у меня было ещё в запасе. - Как дела, ма? – спрашиваю я и улыбаюсь. - Нормально, - отвечает она. Что-то не то в её ответах. Но я должна с ней поговорить на счёт Ани. Должна предупредить, что мы не просто подруги. - Мам, слушай, я хотела поговорить с тобой, - говорю я, приподнимаясь и опираясь на подушки. - Слушаю, - удивлённо отвечает она. - Это насчёт Ани. Послушай, я знаю, ты, возможно, не сможешь этого понять, но попробуй. Понимаешь, Аня поддержала меня в очень сложный период жизни. И мы сначала стали подругами, а потом… потом… полюбили друг друга. - Что?! – почти кричит она. - Я… мам… - робко говорю я, пытаясь протянуть к ней руку, которую она отталкивает. - Не смей! Не делай этого! Это будет твоей самой большой ошибкой! – кажется, она на грани истерики. Но и мне неприятно. - Да откуда ты знаешь-то?! – я почти чувствую маленький взрыв, готовящийся внутри. Ответом мне послужила закрывшаяся за ней дверь. Звук был громким, но не таким, к каким я привыкла. Не задумываясь над второй проблемой, я попыталась понять, почему она так отреагировала. Моя мама всегда казалась мне понимающей… а тут… *** Женщина сидела, запершись в спальне. Вокруг были разбросаны сотни фотографий. На всех была она – правда, в более молодом возрасте – вместе со смеющейся девушкой с ярко-рыжими волосами и карими глазами. Женщина провела рукой по щеке замершей девушки и тихо прошептала её имя, что мучит её воспоминаниями до сих пор. Катя. Четыре буквы, в которых смысла больше, чем в её собственной жизни. Ворвавшись в её жизнь так внезапно, этот рыжик, этот лисёнок сломала все её взгляды, которые раньше были скромны. Она в жизни бы не подумала, что может Катю полюбить – настолько разными они были. Но Катя не была скромной девочкой. Она рассказала Анастасии Владимировне, тогда бывшей просто Настенькой, все тайны взрослой жизни. Шестнадцатилетняя девушка, которая раньше и думать о таком боялась, словно это каралось как преступление, многое узнала. Например, то, что бывает так, что люди одного пола любят друг друга и могут заводить семью, хотя и не легально это в их стране. Потом она узнала, что Катя относится к таким людям со свободными взглядами. Девушка была старше на два года, она уже чётко выбрала для себя свои жизненные устои и позиции, поэтому говорила с уверенностью и даже была счастлива, что она была именно такой. Никакой ущемлённости, никакого чувства собственной ущербности. Ничего, что, в понимании Насти, могли испытывать такие люди. Они с Катей общались с каждым днём всё больше. И в один момент Настя поняла, что пропала. Любовь накрыла её с головой, и ей хотелось всё чаще обнимать Катю, быть к ней ближе. Даже, наверное, она желала её поцеловать… Рассказав обо всём девушке честно, Настя не получила отказа. И это был один из самых счастливых дней её жизни. На день рождения Катя вручила ей ту самую огромную пачку их совместных фотографий. Денег она потратила немерено – распечатать фотографии всегда не было дешёвым делом. Фотографии были спрятаны в обувную коробку, подальше от глаз и рук родителей, которые были ярыми гомофобами. А фотографии были там довольно провокационными. Однажды мама Насти делала генеральную уборку. Все уборки у неё были по плану, и всё это время Настя просто носила коробку с собой в школу и обратно, а потом прятала назад. Но в этот раз забыла. Она уже не помнила причину, да и была ли она важна… Фотографии были найдены и в гневе разбросаны по всей комнате. Кате позвонили и вызвали её на допрос, во время которого девушка кричала на родителей Насти, что они сами не ведают, что творят. Что в их отношениях ничего такого нет. Это такая же любовь, как у них. Как же зла была мама Насти! Она кричала на Катю в ответ, и в итоге девушка расплакалась. Настя, тогда уже семнадцатилетняя, не могла спокойно смотреть на это. Она бросилась к своей любимой и обняла её, стараясь успокоить. Но ей не позволили обнимать Катю долго, оттащили от неё и буквально швырнули в собственную комнату. Потом Катю выгнали и велели не приходить сюда больше никогда. Настя хранила в ящике стола небольшой ножичек с острым лезвием и там же сильные седативные средства. Она не знала, для чего, просто так – на всякий случай. И, похоже, случай пришёл. Девушка выдавила из блистера все таблетки, выпила их, а потом, опьянённая лекарством, медленно провела по запястьям острым лезвием ножа. Больно, может, и было, но она этого не чувствовала. Потом она проснулась в больнице. Кати рядом не было. И в тот момент, когда от возлюбленной пришло письмо со словами «мы не будет вместе никогда больше», Настя поняла, что девушка для неё умерла. Родители только радовались «очеловечиванию» дочери, ахали и охали над ней, после чего выдали её замуж за давно влюблённого в неё парня. Собственно, этот парень ненавидел Катю, ненавидел подобных ей людей и пил сейчас на кухне. Женщина провела рукой по мокрым щекам, вытирая щёки. - Где же ты сейчас, а, Кать?.. – спросила она со вздохом. Фотографии у неё лежали всё в той же коробке. Не хватало сил их сжечь. Женщина ещё раз вздохнула, собирая фотографии. Её собственная дочь не выдержит ненависти общества. Поэтому она должна оградить её от этой Ани. Во что бы то ни стало.