Until We Bleed

Они разговаривают долго, взахлеб и так легко, словно знакомы уже много лет. Большую часть времени Эрик холоден и отстранен, он смотрит прямо и твердо, у него осунувшееся лицо и темные круги под глазами, а губы сжаты в тонкую линию. Но когда Чарльз заставляет его смеяться, вся холодность исчезает с его лица, и в эти моменты Чарльз смотрит на него жадно и восторженно, завороженный яркой улыбкой. Эрик может подолгу молчать, глядя в одну точку и никак не реагируя на попытки поговорить. По ночам Эрик часто просыпается с сорванным криком, и Чарльз садится в изголовье его кровати, зарывается пальцами во влажные от пота волосы и шепчет что-то успокаивающее, вытягивает чужую боль и страхи, пока его друг не закрывает глаза и не проваливается в сон, теперь уже – спокойнее и глубже. Боль, поделенная на двоих, становится куда легче. Это похоже на ритуал очищения – как будто весь яд, черная жижа в кровеносной системе Эрика исчезает, растворяется, выходит на лоб липкой испариной, и Чарльз, задыхаясь от тоски и страха, берет ровно столько, сколько способен выдержать. Он и сам перенес слишком много, но никто, по крайней мере, не пытался уничтожить в нем человека. На войне Чарльз рисковал жизнью, как и все прочие, и в концлагере с первой минуты находился на волоске от смерти – но сердце оставалось нетронутым. Легко сохранить в себе человеческое и живое, когда сливаешься воедино с каждым, кто страдает от боли. Сердце Чарльза, в отличие от сердца Эрика, оставалось непрепарированным, неизломанным, и это помогало ему удерживаться на плаву. Его родители были мертвы, но их смерть никто не ставил ему в вину. Никто не пытался сотворить из него убийцу по образу и подобию. Никто не вкладывал рейхсмарку ему в ладонь и не просил убить ребенка, прячущего распахнутые глаза за тонкими пальцами. Эрик почти сломан, и каждая его улыбка, каждый открытый взгляд из-под полуопущенных ресниц и каждая ночь без кошмаров воспринимаются Чарльзом как их общая маленькая победа. Каждый день Эрика забирают и уводят к Шоу. Себастьян поит своего подопечного чаем и ведет с ним продолжительные беседы – о мутантах, о будущем вообще и будущем для них обоих, о Германии, об истории, музыке, кинематографе, смерти и жизни, о вопросах философии, извращенных и искореженных, и том, как у них всё наладится, каким Эрик станет – рано или поздно, и серьезно, сынок, почему ты так упорно противишься своей натуре? – и о чем угодно еще, и отвлеченном, и связанном. С каждой такой встречи Эрик возвращается мрачнее тучи, и Чарльз пробует связать своё сознание с его мыслями – и вскоре у него получается говорить с другом, даже когда тот находится с Себастьяном в другом корпусе. Они ведут мысленные беседы на протяжение каждой такой встречи, и теперь Эрик чувствует себя куда легче. Чарльз ощущает эту легкость тоже и никак не может нащупать грань – рад ли он потому, что перенимает эмоции Эрика, или же он просто счастлив видеть улыбку на лице друга. С одной из встреч с Шоу Эрику удается стащить плитку шоколада, и они съедают угощение вдвоем, смеясь, облизывая перепачканные в сладком пальцы, и в эти минуты Чарльз чувствует себя ребенком, радостным и почти свободным – удивительное ощущение, которое он не испытывал уже слишком давно. - Я так счастлив, что нашел тебя, друг мой, - говорит в этот вечер Чарльз, а затем отворачивается и не видит, каким голодным и болезненным взглядом обжигает его в ответ Эрик. Следующей же ночью Эрику снова снятся кошмары. Он мечется во сне, стискивает простыни в бледных пальцах и сдавленно шепчет что-то, что Чарльз неспособен разобрать. Ксавье опускается на колени перед постелью друга и, повинуясь странному порыву, коротко прижимает губы к его виску. В чужие мысли скользит уже привычно, зная, что Эрик не против, что они и так уже срослись, вплелись друг в друга корнями достаточно крепко, чтобы нечего было прятать, чтобы всё – как на ладони. В его мыслях он видит себя. Кабинет Шоу, радушная улыбка Себастьяна и он сам, глядящий открыто и прямо. - Закрой глаза, - говорит ему Эрик, и он послушно опускает чуть подрагивающие ресницы и прикрывает лицо ладонями. – Всё будет хорошо, Чарльз, я обещаю. А затем пуля из его рук с силой пронзает грудную клетку, ломает ребра, рвет на волокна мышцы, и Чарльз завороженно смотрит сквозь пальцы, как на его собственной груди расцветает уродливое кровавое пятно. Шоу смеется радостно и восторженно, а Эрик всё никак не может оторвать взгляда от его тела, рухнувшего на пол, и от расплывающейся крови на грубой серой ткани. - Проснись, - шепчет Чарльз и упирается лбом в чужой висок. – Эрик, проснись, я рядом, только открой глаза, слышишь? Эрик просыпается рывком, глотает кислород жадно и всё равно задыхается, и его сильные пальцы цепляют Чарльза за плечи, притягивают еще ближе, хотя – куда уж больше, - и рваное дыхание опаляет кожу на шее. - Ты живой, - тихо говорит Эрик и, кажется, даже смеется негромко, то ли от облегчения, то ли от наступающей истерики. - Живой, конечно, - отвечает Чарльз с напускным смешком и сам удивляется тому, как глухо звучит его голос. – С чего бы мне умирать? Пальцы на его плечах вдруг разжимаются, и Чарльз чувствует, как горячая ладонь проводит по его щеке, а затем опускается на шею и там замирает. Слишком странный жест, даже интимный, но в темноте, когда они почти не различают лиц друг друга, это кажется чем-то удивительно правильным и успокаивающим. - Останься, - просит Эрик. У него голос сухой и ломкий, царапает горло песком, сдавленной злостью, болезненной горечью. – Останься, Чарльз, ты… ты нужен мне здесь. Ты нужен мне. Чарльз не говорит ничего в ответ. Только ждет, когда друг подвинется, и ложится с ним рядом. Кровать узкая и рассчитана на одного, но они помещаются в ней, тесно прижавшись друг к другу, кутаются в одно одеяло, и Эрик внимательно вглядывается в его лицо, едва видимое в темноте, а его мысли слишком хаотичны, чтобы пытаться за ними уследить. «Спасибо», - звучит в голове негромкое, и Чарльз, улыбаясь, бездумно целует Эрика в лоб. Он чувствует, как сердце рядом захлебывается ударами, но ничего по этому поводу не говорит. Потому что его сердце само замирает в груди и камнем обрушивается вниз. *** Все эти дни Эрик учит его развивать способности. Чарльз пробует залезать в чужое сознание глубже, брать не только те мысли, что лежат на поверхности, но и старые, полузабытые воспоминания, отсеивать нужную информацию от остальной массы. Он учится читать мысли незаметно, ничем не выдавая своего присутствия, и пытается подстраивать чужую волю под собственные желания. Последнее – тяжелее всего, но Эрик терпелив, его спокойный и внимательный взгляд помогает сосредоточиться, и спустя час с лишним тренировок у Чарльза получается заставить друга повернуться несколько раз вокруг своей оси, пройти к кровати и произнести наизусть несколько строк из «Гроздей гнева». - Я понимал, что это не мои желания, - объясняет ему потом Эрик. – И пытался остановиться, но никак не мог. - Мне нужно тренироваться больше. Внушение должно быть незаметным, ведь так? - Именно. Но тренироваться нужно не только на мне, - они сидят на кровати Чарльза, и тот, вымотанный продолжительными занятиями, опускает голову на плечо друга. – Так ты ничему не научишься. - На охранниках тоже нельзя. Заметят и расскажут обо всём Шоу. Кто знает, что тогда произойдет. - Считай это дополнительной мотивацией, - усмехается Эрик. – Будешь стараться больше. Опять же – ты можешь заставить их забыть, если очень постараешься. - Риск слишком велик, друг мой. - Но он необходим. Эрик слишком заинтересован в том, чтобы сделать Чарльза сильнее. Сила для него – не пустой звук, это потребность, естественная и глубокая, и Чарльз иногда боится, что их представления о силе и власти, об их истинных предназначениях и возможностях слишком разнятся. Со дня из знакомства ярость и ненависть в Эрике заметно стихла. Но он всё равно слишком жесткий, слишком воинственный и озлобленный. Чарльз был в его голове, и он знает – Эрик легко способен убить. Он не такой, как сам Чарльз, убийство не видится ему чем-то страшным, для него смерть - не более чем способ возмездия. И он мечтает отомстить. Шоу, надзирателям, всем немецким солдатам, врачам, что изучали их с Чарльзом в своих лабораториях, и мечты об отмщении сжигают его изнутри, тлеют, отравляя едкой копотью кровь, и сколько бы Чарльз не пытался очистить его мысли, в такие моменты он чувствует – почти все усилия пропадают напрасно. Как бы Чарльз не ненавидел Шоу, он не может позволить другу так изуродовать душу. Иногда ему кажется, что они с Себастьяном непрерывно борются за место в сердце Эрика Леншерра – каждый перетягивает на свою сторону. Один пытается развратить и сломать, поставить своё клеймо, другой – лечит, зализывает раны и пьет чужую боль, когда та переливается через край. Чарльзу хотелось бы верить, что в этой борьбе он одерживает победу. Потому что Эрик смотрит на него потемневшим взглядом, кусает губы и зарывается пальцами в его волосы, когда по вечерам они сидят в одной постели и говорят, говорят, говорят о чем угодно до хрипоты в голосе. Потому что когда Эрик рядом с Шоу – все его мысли посвящены одному лишь Чарльзу, потому что когда Чарльза в очередной раз уводят в лабораторию или на допрос, Эрик не позволяет ему разорвать связь, и Чарльзу, захлебывающемуся криками боли, кажется, будто он не один, будто ладонь друга сжимает его собственную ладонь. Они рядом двадцать четыре часа в сутки, но им не кажется, будто их в жизни друг друга стало слишком много. Эрика всегда мало. Эрика никогда не бывает достаточно, и Чарльз, засыпая в тесном кольце его рук, знает, что Леншерр чувствует то же самое. В один из вечеров, когда им в очередной раз приносят еду, Чарльз тянется к сознанию охранника. Он очень старается сделать так, чтобы его влияние было едва уловимым, и когда тот уходит, он не может сказать точно, получилось ли у него исполнить свою задумку. В следующий раз охранник приносит в карманах россыпь металла – немного гвоздей, пряжку ремня и несколько гильз. Мелочь, которую нельзя отследить, и которой никто не хватится. Глядя на Чарльза остекленевшим взглядом, он выкладывает содержимое карманов на пол у двери и уходит, даже не поняв, что только что сделал. Когда Эрик взглядом поднимает несколько гвоздей и, скалясь широкой улыбкой, сплавляет их в небольшой блестящий шарик, руки у него немного дрожат от возбуждения и восторга. И Чарльз чувствует, что риск, которым он подверг их обоих, определенно стоил того.