Until We Bleed

Проходит три недели их пребывания в этом закрытом от постороннего мира убежище, и Чарльз почти забывает, что там, за каменными стенами – война, и людей сгоняют, как скот, в газовые камеры, убивают тысячами, а воздух пахнет болезнью и кровью, потом и материнским плачем. Ему напоминают об этом слишком бесцеремонно. До этого он часто пытался дотянуться до сознания Мойры. Она была его другом, и он боялся за нее, оставшуюся в одиночестве. Но то ли Мойра была слишком далеко, то ли его способностей пока не хватало на поиски одного человека среди сотен других – и все попытки пропадали впустую. В одну из ночей у него получается услышать подругу – но лучше бы он ничего не слышал. Их с Эриком комната вдруг расплывается, и в следующую секунду Чарльз уже смотрит на мир глазами Мойры – глаза слезятся, руки связаны за спиной до рваной кожи на запястьях, а колени дрожат, и трудно удерживаться на ногах. По сторонам от неё – несколько других заключенных. Кто-то негромко молится, кто-то плачет, а Мойра смотрит широко распахнутым взглядом прямо в глаза солдата, наставившего на неё оружие. Ей чертовски страшно, и тошно от металлического привкуса крови во рту, а еще она так слаба и так устала бояться, что ей, пожалуй, уже почти хочется закончить это как можно скорее. Но умирать всё равно страшно. Возможно, Чарльз смог бы спасти её, узнай он об этом чуть раньше. Но теперь уже слишком поздно. «Ты должна быть смелой», - шепчет Чарльз. – «Доброго пути, Мойра, куда бы ты не отправилась. Я буду с тобой до конца, слышишь?». Она слышит. Её губы трогает слабая улыбка, и Чарльз захлебывается болью – и не разберешь уже, то ли её, то ли своей собственной. «Я боялась, что они убили тебя». «Я жив. Я с тобой». «Мне так страшно умирать, Чарльз». «Я умирал много раз, ты ведь помнишь. Переживал множество смертей. Это… очень быстро и не страшнее, чем просто заснуть». Он врёт, конечно же, и Мойра знает, что он врёт, но от этой лжи им обоим становится чуть легче. «До свидания, Чарльз». Эрик кидает на него настороженный взгляд со своей половины камеры и, кажется, всё понимает по выражению на его лице, но уже не успевает ничего сделать. «Прощай». Сразу три пули попадают в живот, но она всё равно умирает слишком долго. Чарльз воет от боли, выгибается в позвоночнике и кричит, когда Эрик подхватывает его за плечи и прижимает к себе. Чарльз рвется из тесного кольца его рук, пытается оттолкнуть и продолжает повторять имя Мойры как мантру, заклинание, как будто это может вернуть её к жизни, как будто потухший разум снова вспыхнет ярким огнем, привлеченный одним только именем, запекшимся на губах. Эрик держит крепко и не отпускает, пока Чарльз окончательно не выбивается из сил. Тем самым временем где-то далеко, в противоположном конце Аушвица, пятеро немецких солдат падают на землю, сраженные телепатической вспышкой. Та разбивает их разум на мельчайшие осколки, которые уже никогда не получится собрать воедино. *** За Чарльзом приходят следующим же утром. Эрик провожает охранников ледяным взглядом, и Чарльз, еще слабый и опустошенный, улыбается ему одними губами. Он видит в мыслях солдат, что его ведут не в лаборатории – его хочет видеть сам Шоу, но ему почему-то совсем не страшно. Наверное, он просто слишком устал, чтобы бояться. - Чарльз, дорогой мой, - радушно улыбается Шоу и указывает ему на стул перед собственным столом. – Присаживайся, не стесняйся. Хочешь чаю? Чарльзу не хватает сил даже на то, чтобы просто убрать из взгляда отвращение. Впрочем, в эту игру Шоу вполне способен играть в одиночку. - Слышал, ты вчера здорово развлекся, - он улыбается так широко, что обнажает влажные розовые десны. – И как, понравилось? - Не понимаю, о чем вы. - Ну как же, - притворно расстраивается Шоу. – Пятеро рядовых, участвовавших в расстреле, хорошие, крепкие ребята. У одного из них недавно дочь родилась, представляешь? Милая такая девчушка, назвали Эльзой. Ты ведь любишь детей, Чарльз, верно? Наверняка любишь, как же иначе. А ты парня практически в порошок стёр, и товарищей его тоже. Они потом даже имени своего назвать не могли, бедолаги, только смотрели в одну точку и пускали слюни на документацию. Неужто не припоминаешь? Чарльз заглядывает в его мысли и понимает – не врёт. А еще понимает, что бежать некуда, что он достиг точки невозврата. - Чего вы от меня хотите? – спрашивает он едва слышно и уже знает ответ. Ему тошно от одной только мысли, что Себастьян ждет от него чего-то подобного. Но между тем он видит в его голове их будущее, заботливо представленное: он не соглашается – и Шоу убивает их обоих. Ему предлагают предательство. Отказаться от Эрика, передать его прямо в цепкую хватку Себастьяна и трусливо сбежать самому. Потому что телепатия – ценный дар, но слишком опасный для того, кто попытается его контролировать. Власть обеспечивается превосходством мысли – и сломать Эрика куда проще, нежели того, для кого твой разум весь как на ладони. Шоу смотрит ему в глаза и явно наслаждается каждой секундой его смятения: - Эрик. Всё дело в нём, - говорит он медленно и со вкусом, – Я хочу от тебя Эрика Леншерра, Чарльз. Отдай его мне – и будешь свободен. Он тебе доверяет, и небольшое воздействие ему вовсе не навредит. Не подумай, что я к чему-то тебя принуждаю - у тебя есть право выбора, конечно. И целые сутки на раздумья. Ну а если откажешься, - и Шоу достает из ящика стола блестящую рейхсмарку, так хорошо знакомую Чарльзу по их общим с Эриком ночным кошмарам. – У этой истории, увы, не будет хорошего конца. - Вы чудовище, - отвечает Чарльз, потому что не знает, что еще на это можно ответить, а Шоу только смеется: - Нет, дорогой мой, я вовсе не чудовище. Я лишь собираюсь его создать.