Until We Bleed

Они сбегают этим же вечером. - Открой камеру, - командует Чарльз, прижимая пальцы к виску. – Сейчас ты уйдешь и забудешь всё, что здесь произошло. Охранник – молодой парень с остекленевшим взглядом, - молча открывает дверь и отходит в сторону, чтобы дать им пройти. Чарльз быстро считывает из его памяти карту здания и кивает Эрику – можно идти дальше. У Леншерра жесткий, порывистый шаг, брови нахмурены, пальцы сжаты в кулаки. Вокруг него кружит несколько небольших металлических шариков – их единственная защита в случае нападения. Тут везде охрана, но мимо первых двух постов они проскальзывают незамеченными. - Здесь никого нет, - лихорадочно шепчет Чарльз, пока солдаты не отворачиваются в сторону. – Вы ничего не видели. У него на лбу выступает испарина, и колени очень скоро начинают дрожать. Телепатические вмешательства подобного уровня даются ему нелегко, особенно – если надо разбираться с несколькими людьми одновременно. - Со следующими не справлюсь, - говорит Чарльз, опираясь на плечо Эрика и панически оглядываясь по сторонам. Тревогу могут объявить в любую минуту. Еще немного – и их исчезновение обнаружат, потому как внушение охраннику было слабым и, к сожалению, кратковременным. – Ты сможешь остановить их… не убивая? Эрик стискивает зубы и смотрит на Чарльза досадливо, но не спорит. И когда из-за поворота выходит еще двое солдат, он кривит губы в жесткой улыбке и вскидывает руки им навстречу. Оружие вылетает у мужчин из рук и бьет прикладом по затылку прежде, чем те успевают позвать на помощь. - Никакого насилия, значит, - шипит Эрик и, усилием мысли вытаскивая из кобуры охранников по Маузеру, разбивает оружие о стену. – Не будь таким блаженным, Чарльз. Они подходят к окну, выходящему на один из складов, и Эрик выкорчевывает из рамы металлические прутья. Чарльз первым спрыгивает на землю, с непривычкой чувствуя под ногами упругую почву, а когда Эрик оказывается с ним рядом, в здании истошно взвывают сирены. - Пригнись, - шепчет Леншерр и, хватая его за руку, тащит в сторону склада. Дорога между их тюрьмой и деревянной постройкой слишком открытая, и если кто-то вдруг выглянет из окна – их заметят, и потому они бегут как можно быстрее, и сердце в груди у Чарльза колотится, как сумасшедшее. Они добегают в считаные секунды, хотя влажная земля скользит под ногами, а колени подкашиваются, отвыкшие от бега. Эрик толкает его за угол, где удается спрятаться от обзора за широким выступом. Обвитая колючей проволокой ограда совсем близко. За завыванием сирены со стороны их тюрьмы Чарльз может различить лай собак за стеной, и ему вдруг становится куда страшнее, чем было прежде. Страшнее даже, чем несколько часов назад, когда он рассказал обо всём Эрику, и тот сказал – не спрашивая даже, чеканя каждое слово, с такой приглушенной яростью, звенящей в голосе, что Чарльз не решился спорить: - Значит, надо бежать. - Беги, - отозвался тогда Чарльз едва слышно и спрятал лицо в отворотах рубашки Эрика, вдыхая его запах, кончиками пальцев касаясь обнаженной над воротником кожи, запоминая напоследок. – Я задержу их, насколько смогу. Попробую выиграть для тебя немного времени. Эрик тогда взял его за плечи, отстранил от себя и посмотрел со злым, горьким непониманием во взгляде, от которого в груди у Чарльза вдруг стало так же горько и тянуще. Звенящая дрожь отдавалась в пальцы, губы Эрика почти касались его губ. У них всего пара часов, подумал тогда Чарльз, но Эрик сказал ему, резко и сухо: - Не будь таким идиотом, Чарльз. Чарльз не был уверен, потянулся ли он первым за поцелуем, или сам Эрик подался ему навстречу. Время остановилось, и мысли тоже застыли, а в глазах у Эрика была колючая проволока, царапающая до крови, и еще что-то, щемящее и болезненное, на что невозможно было смотреть без страха. Поцелуй оказался таким же – с металлическим привкусом на языке и недосказанностью, комом замершей в горле. Эрик целовал его жадно и голодно, касался языком языка, прикусывал губы белыми зубами, оттягивал их, срывая болезненный выдох, чтобы потом зализать, сцеловать место укуса. - Я без тебя не уйду, - сказал ему Эрик и толкнул Чарльза к своей кровати. Глаза Чарльза были закрыты, ресницы дрожали, и в мыслях Эрика он не видел ничего больше, кроме собственного лица, краски на щеках, алеющих от поцелуев губ. Леншерр обхватил его лицо ладонями и осторожно, с непривычной нежностью, холодной и дрожащей, поцеловал худое плечо, открытое под сбившейся формой. - Открой глаза, - попросил он. – Это может быть наш последний день. Я хочу, чтобы ты видел. Сырая после ночного дождя стена холодит спину через грубую ткань тюремной формы. Эрик тесно прижимает его к деревянной обшивке и крепко сжимает пальцы на его плечах. - Стой здесь, - шепчет на ухо и царапает злым, горячим взглядом. – Не высовывайся. Пули на одного я, может, еще остановлю, а вот на двоих… Он отстраняется и исчезает за выступом. Чарльз слышит, как щелкает замок на двери сарая, а затем раздается короткий свист, и он осторожно выскальзывает из-за угла ко входу на склад. Эрик захлопывает за ними дверь, и напоследок Чарльз успевает заметить в оконном проеме их бывшей тюрьмы бегущих людей в форме. Здесь сыро и неприятно пахнет чем-то затхлым. Склад оказывается неважнецким – старый хлам здесь свален в одну кучу. Гниющие газеты, сломанные доски, металлические каркасы непонятного предназначения и много чего еще. В самом углу стоит большой прицеп, на который свалены деревянные сваи, с виду совсем новые и нетронутые. Чарльз растеряно бродит мимо груды мусора, а Эрик опускается на колени возле одного из ржавых остовов и осторожно ведет над ним ладонью. Тот неохотно гнется, подчиняясь чужой воле, а затем плавится, медленно и неровно, и вскоре Эрик уже окружен несколькими десятками парящих вокруг него металлических шариков. - Не уверен, смогу ли управлять сразу всеми, - выдыхает Эрик, и даже в темноте Чарльз может различить выступившую у него на лбу испарину. – Я ведь почти не практиковался. Это тяжелее, чем мне казалось. - Будем надеяться, что тебе и не придется, - говорит Чарльз. Он подходит к Эрику совсем близко и ловит один из шариков, согревая холодный металл в пальцах. – Я почти уверен, что смогу оставить нас незамеченными. Лишь бы выпал шанс выбраться отсюда. - Здесь нас будут искать в первую очередь. - Не будут. Шоу не знает, чему я успел научиться, - отзывается Чарльз и слабо улыбается, потому что шарик в его руках движется сам, проскальзывает между пальцами и обвивается тонким витком стали вокруг запястья. – Он не в курсе, что мы можем оставаться незамеченными у всех на виду. Эрик кивает, и полоса металла на руке Чарльза становится чуть теплее. Следующие несколько часов они с Эриком проводят, сидя на полу и прижавшись друг к другу в неловкой попытке согреться. На складе холодно и зябко, животы сводит от голода, горло саднит, и от зыбкого чувства страха Чарльзу слишком тошно, чтобы сохранять присутствие духа. Эрик кружит шарики в воздухе, плавит из них причудливые фигуры и преображает обратно. Ему трудно удерживать в воздухе сразу все, и металл то и дело звенит, падая на пол, и когда Чарльз легко целует Эрика в уголок рта, тот выдыхает и заметно расслабляется. А еще - шарики больше не падают. Пару раз возле склада проходят солдаты, звенят ключами, но достаточно небольшого телепатического вмешательства, чтобы отвадить их от двери. В третий раз голоса раздаются совсем близко, и Эрик сжимает руку Чарльза, вскакивает на ноги и толкает его за груду досок, сам ныряя в тень следом. - Пускай зайдут, - шепчет Эрик. – Нужно, чтобы решили, будто нас здесь нет. Он перехватывает Чарльза за запястье и сам подносит его руку к его же виску. Тот замирает, слыша, как стучат о деревянный пол армейские сапоги. Солдаты коротко и отрывисто переговариваются по-немецки, и Чарльз переводит их речь скорее телепатически, нежели благодаря знанию языка. - Осмотри справа, - командует один из них. – Я обойду с левой стороны. - Доски какие-то. Думаешь, там можно спрятаться? - Спрятаться можно где угодно, было бы желание. Стой, под сваями я сам проверю. Их скоро вывезут из лагеря, так что лучше взглянуть внимательнее. Пальцы Эрика вокруг его запястья сжимаются так сильно, что Чарльз едва сдерживает болезненных выдох. Сердце захлебывается стуком. Доски вывезут. Вывезут прямо отсюда. У них есть шанс. Когда один из солдат оказывается прямо перед ними, Эрик смотрит ему прямо в глаза, и Чарльз прикладывает все усилия, чтобы повлиять на чужое сознание. В первую секунду у него ни черта не выходит, и глаза немца расширяются от удивления, но быстро стекленеют, и солдат поворачивается к ним спиной. - Здесь ни хрена нет, - говорит он по-немецки. – Разве что куча хлама. - У меня тоже. Шоу нам головы оторвет, если мы их не найдем. Тот, кто едва не нашел их, нервно смеется: - А мы-то тут причем? Пускай отрывается на тех придурках, что их опустили. Это надо же быть такими идиотами – чтобы двое подростков прошли мимо. - Это не просто подростки, - огрызается первый. – Они из этих… уродов. - Да брось. Ты же не веришь в эти сказки? - И почему тогда, как ты думаешь, их камера и все коридоры в радиусе ста метров полностью изолированы от металла? На кой черт их почти каждый день водят к Шоу под ручку? Они уроды, я тебе точно говорю. Поэтому Шоу позарез нужно их отыскать. Глаза Эрика зло блестят в полумраке, и Чарльз осторожно упирается в него плечом, не рискуя убрать от виска пальцы. - Детские россказни, - фыркает солдат. – Так или иначе, далеко им не уйти. Их сейчас не меньше полусотни человек ищут. Куда они денутся? Тяжелая поступь уже едва слышна, и когда первый немец говорит что-то в ответ, его уже почти не слышно. Дверь захлопывается и, судя по лязгу ключей, запирается снаружи. - Ты слышал? – Чарльз поворачивается к Эрику и едва не смеется от болезненного восторга. – Они собираются вывозить доски. Эрик, если это правда, мы сможем… Взгляд у Эрика давящий и тяжелый, и Чарльз невольно замолкает, удивленный. - Так вот кто мы для них, - произносит Леншерр звенящим шепотом. – Уроды. Они считают нас уродами. Нас, поднявшихся на ступень выше прочего человечества. Годы эволюции ушли на то, чтобы немецкие свиньи назвали уродами таких, как мы. - Ты лишь повторяешь слова Шоу, - морщится Чарльз, и от его слов Эрик вздрагивает и смотрит на него почти с обидой во взгляде. – Людям свойственно бояться того, что они не понимают, и в этом нет ничего плохого. А чужое мнение не должно делать тебя хуже. И еще – сейчас это далеко не главная наша проблема. Он обнимает Эрика за плечи, и тот напряженно смотрит Чарльзу в глаза, пока терпение не заканчивается, и он не выдыхает согласно: - Значит, доски собираются вывозить. - Уже завтра. Тот охранник думал об этом, я слышал… завтра к вечеру их вывезут со склада прямо к ограде. А потом приедет машина и повезет прицеп в сторону Братиславы. Не знаю точно, когда, но это произойдет, я уверен. Эрик, мы сможем спастись, слышишь? - Шоу будет искать нас. - Шоу не всесилен. И он здесь далеко не главный. Как он объяснит развернутые поиски двух подростков своему начальству? – Чарльз берет руки Эрика в свои, отстраненно удивляясь тому, какими холодными кажутся чужие пальцы. – Он, конечно, продолжит искать, но мы справимся. Мы сможем, Эрик. А если и погибнем, - он грустно улыбается Леншерру, замершему напротив. – То по крайней мере вместе. - Не погибнем. Я не дам тебе умереть, - отзывается Эрик. В его голосе звенит сталь, и она почти пугает Чарльза, и без того слишком напуганного происходящим. – Так что перестань нести чушь, понял? - Понял. Хорошо, Эрик. Я тебе верю. А теперь давай попробуем найти тут что-нибудь из одежды? Я страшно замерз. Груды мусора они исследуют до самой ночи. Обнаруживают в конце концов пеструю женскую шаль, достаточно длинную, чтобы укутаться в нее вдвоем, несколько комплектов похожих костюмов, сшитых, судя по этикеткам, где-то Голландии – одежда явно была снята с заключенных, и Чарльзу кажется, что он почти может почувствовать запах смерти от грубой ткани, будто бы да действительно имеет собственный запах, - три пары мужских ботинок и еще один без пары, и вдобавок ко всему – вырванный лист из какой-то детской книжки. На листе – карта Польши и границы близлежащих стран. Чарльз бережно сворачивает карту напополам и прячет в карман. С её появлением план побега, еще не до конца оформленный, наконец принимает в их головах законченный вид. Найденная обувь слегка жмет, но в целом терпима, а в куче одежды почти удается подобрать нужный размер, хотя Чарльз слишком худой, и единственный костюм, подходящий ему по размеру, зияет рваными дырами, что сразу бросается в глаза. Поэтому что он надевает костюм на пару размеров больше и долго подворачивает рукава, пытаясь придать им более-менее приличный вид. Когда они выберутся за территорию Аушвица, очень важно будет не бросаться в глаза. Первый же немецкий пост может обрушить все их планы, а тюремные робы выдадут их прежде, чем они успеют произнести первое слово. Тут даже телепатия не спасет – пристрелят, точно собак, еще на подходе к посту. И металлокинетик навряд ли успеет остановить все пули, если в них разрядят всю обойму. Эрик выглядит чуть лучше. Но в глазах у него – стылый холод, колючая проволока, лезвие скальпеля, взрезающее брюшину, и не нужно искать на его запястьях татуировки, чтобы различить в нем бежавшего из Аушвица. Номер на его руке Чарльз знает лучше собственного. Цифры дрожат на кончике языка, и Чарльз помнит каждую. Ненавидит их как символ всего ужасного, что произошло с Эриком, и любит, потому что это татуировка – тоже часть Эрика, и часть, увы, уже неотъемлемая. Два. Один. Четыре. Они проводят почти сутки, спрятавшись под сваями. Места почти нет, но они слишком вымотаны постоянным страхом, и потому Чарльз изредка проваливается в рваный и короткий сон, прижимаясь спиной к груди Эрика. Тот рассеянно гладит его по волосам и прижимает к себе теснее. Сам не закрывает глаза ни на минуту. - Ты охраняешь мой сон, - бормочет Чарльз сонно и улыбается, поняв, как бредово это звучит. – Спасибо, Эрик. Пальцы, зарывшиеся волосы у него на затылке, замирают, и голос низко, мягко звучит у самого уха: - Охраняю. Спи. Семь, думает Чарльз, и глаза снова слипаются, а Эрик легко и невесомо касается губами его виска. Восемь. Два. Впереди сутки ожидания и потом еще – нестерпимо тянущиеся часы, дни в болезненном испуге и еще более пугающие ночи у ворот Аушвица, прежде чем их прицеп наконец повезут вдоль железной дороги. Впереди - дорога, долгая и страшная. Ноги на ней стопчутся в кровь, воздух застынет в легких льдистым инеем с запахом табака и бензина, смех сорвет горло хрипом, дождь смоет с лиц грязь и кровь. Обрывок карты под ливнем размоется кляксами чернил, а когда Чарльз упадет на землю, обессиленный, Эрик протащит его еще несколько миль на собственной спине, пока не выдохнется сам. Когда до Словакии останется не больше тридцати километров, Чарльз впервые поднесет пальцы к виску. В свой порыв он вложит все оставшиеся силы, всю надежду, что у него еще сохранилась, и всю любовь, которой слишком много, и от которой в груди больно так, что почти невозможно дышать. И тогда Эрик опустит его на землю и зашагает вперед. Он ни разу не обернется, а Чарльз будет смотреть ему вслед, пока глаза не заслезятся, а силуэт не смажется вдалеке дождем и солеными каплями на ресницах. Потом Чарльз пролежит несколько часов на влажной, мерзлой с зимы траве, ловя пересохшими губами холодные капли и молясь про себя, исступленно, неумело, потому что никогда по-настоящему не верил в Бога, чтобы Эрик добрался до Братиславы невредимым, чтобы пережил войну, чтобы вообще – пережил. Он не будет знать, сколько прошло времени, когда чьи-то теплые, сильные руки обхватят его за плечи и заставят подняться на ноги. Он не будет раскрывать глаза, потому что ему вдруг покажется, что если он откроет их и не увидит перед собой Эрика, то просто не выдержит, расколется на куски, раскрошится в чужих объятиях, потому что и без того – слишком ломкий, и сил нет даже на то, чтобы снова шагнуть вперед. - Даже не смей, - прорычат ему в лицо зло и отрывисто. – Больше – не смей, понял? Когда Чарльз всё-таки раскроет глаза, то увидит во взгляде Эрика Леншерра страх, впервые ничем не прикрытый и слишком яростный, чтобы быть напускным. - Как ты смог? – непонимающе спрашивает Чарльз, и Эрик горько ссмеется, и эту усмешку в уголках его губ Чарльзу очень захочется сцеловать, собрать губами, смехом, его именем на выдохе. Чтобы исчезла, чтобы поделилась на двоих, как они делали это всегда, как привыкли. - Я же обещал, - тихо говорит ему Эрик, и его голос дрожит от плохо сдерживаемой злости. – Что никуда без тебя не уйду. В отворотах его одежды хорошо прятать лицо. Грубая ткань пахнет бензином, от запаха кружится голова, но всё равно - хорошо. В тесном кольце рук, со стынущим в волосах ветром, размытой под ногами землей. Два-один-четыре, думает Чарльз, и слёзы текут по щекам, едкие и горячие. Он оплакивает их дорогу, их прошлое и будущее, которого может и не быть, оплакивает Мойру, смело глядящую в глаза солдатам перед расстрелом, мальчика, прячущего взгляд за ладонями, тех, кому принадлежали их забрызганные грязью ботинки, и тысячи людей в Аушвице, обреченных на смерть, и еще тысячи, уже её отыскавших. Семь-восемь-два. Он целует уродливое клеймо на руке Эрика, и кожа под его губами пахнет запекшейся кровью и еще больше – смертью. Целует - и вдруг обретает уверенность, которую уже и не думал почувствовать вновь. - Мы дойдем, - произносит Чарльз тихо, но очень твёрдо. – Осталось совсем немного. Эрик одергивает рукав и ловит его пальцы в свои, чтобы сжать крепче, и сухо, с еще ощутимой злостью поинтересоваться в ответ: - Откуда тебе знать? - Потому что ты смог повернуть назад, - просто говорит Чарльз. Он не добавляет больше ничего, но лёд в глазах Эрика всё равно крошится, и когда тот целует Чарльза, на его губах нет больше вкуса ни горечи, ни страха. И Чарльз сам начинает верить в собственные слова.