Until We Bleed

Он сбрасывает с себя липкие объятия сна с уже привычной резкостью. Это похоже на погружение в ледяную воду – дыхание сбивается и застывает в легких, горло саднит, а тело бьет крупная дрожь. Чарльз распахивает глаза. В темноте ему не сразу удается найти ладонь Эрика, но когда находит и тесно переплетает его пальцы со своими, дышать сразу становится легче. Эрик лежит совсем рядом. Он сбросил во сне одеяло, и можно увидеть, как вздымается его грудь от тяжелого, сбивчивого дыхания. Леншерр смотрит широко раскрытыми глазами в потолок, его взгляд расфокусирован, и Чарльз легко переворачивается на живот, чтобы поцеловать Эрика в покрытый испариной лоб. На губах становится солоно и прохладно, но никакой брезгливости нет. У них уже слишком давно одна на двоих кровь, одно на двоих сердце, одни сны, даже слёзы – одни на двоих, пускай и прошло много лет с тех пор, как те проливались в последний раз. - Это я тебя разбудил? - спрашивает, наконец, Эрик сухим, надтреснутым голосом. – Извини. Был всего лишь плохой сон. Всё в порядке. - Знаю, - отзывается Чарльз. – Я тоже там был и всё видел. Он легко сжимает плечо Эрика, и тот говорит досадливо, но уже почти спокойно: - Прости. Не следовало тебе снова на это смотреть. - Не за что извиняться. Всё нормально. Это всего лишь сон, ты сам сказал, - Чарльз легко улыбается и закрывает глаза, когда Эрик сгребает его в тесное кольцо рук, притягивая ближе. – А теперь давай спать. Нам вставать уже через пять часов. - Это тебе – через пять, - отзывается Эрик, и Чарльз не видит, но чувствует его ленивую усмешку, уже почти расслабленную. – А у меня первый урок немецкого только в десять. Чарльз негромко смеется. Ночные кошмары постепенно уходят, оставляя после себя зыбкое чувство усталости и почему-то – счастье, легкое и дрожащее. Потому что ушло, потому что – в прошлом, и всё позади, и они здесь, в одной кровати, и война закончилась, и не осталось уже ничего, кроме ненавистных цифр на руках у обоих. Чарльз всё еще помнит, даже не глядя. Два, один и четыре. - Тебе еще Логана заменять на истории, - говорит он, поворачивает голову и щекой трется о подбородок Эрика. – Тот с вечера отпросился и уехал до четверга. Так что прости, но мы с тобой в одной связке. Эрик вздыхает, и не нужно быть телепатом, чтобы понять, что злость в его голосе напускная: - Ненавижу Хоулетта, - резюмирует Леншерр, и почему-то совсем не спорит. – Можно, я его прикончу, когда вернется? - Когда это тебе нужно было моё разрешение? – фыркает Чарльз. – Хотя я, вообще-то, против. - Ладно, Чарльз. Давай спать. - Просто не думай об этом, ладно? - О Росомахе? Вот уж много чести… - Ты знаешь, о чем я. Не нужно об этом. Всё позади, Эрик. Всё прошло уже очень давно. Эрик не отвечает. Только кивает коротко и прячет улыбку в отросших волосах Чарльза. Семь, думает Чарльз, и выдыхает сквозь постепенно наваливающийся сон, вспоминая электроды, подключенные к вискам, запах табака и бензина, и вкус шоколада украдкой под одним на двоих одеялом, и лай собак, и холодные капли на просоленной слезами и потом коже. Восемь. Два. И рука в руке сжимается крепче.