Until We Bleed

- На спине с левой стороны, - говорит Эрик негромко. – Этот самый длинный. Начинается на плече, кончается у лопатки. Еще там же, чуть ниже – более широкий, но короткий. На пояснице – сразу три поперечных. С правой стороны спины всего один, но он шире и глубже прочих. Удивительно, что не было заражения крови, если учесть, в каких условиях ты его получил. Он тушит окурок о внутренний край пепельницы и тут же достает из пачки новую сигарету. - На левой руке – два. На правой – один ближе к сгибу локтя, - он неотрывно смотрит Чарльзу в глаза, и в его взгляде – ни тени улыбки. – На шее сзади еще один, он высоко, и за волосами его почти не видно, но различить можно. - Хватит курить, - устало выдыхает Чарльз. – Что за нелепая привычка. Вместо ответа Эрик хмурится, а затем кладет незажженную сигарету на стол, поднимается на ноги и за отвороты рубашки тянет Чарльза за собой следом. Улыбается одними губами, хотя взгляд всё еще отливает сталью, и толкает Чарльза на стоящую рядом кровать. Сам опускается неторопливо, садится ему на бедра, смотрит сверху вниз твердо и холодно. - Одиннадцатый возле ключиц, - умелые пальцы медленно расстегивают тугой ворот рубашки и самыми кончиками касаются белой полосы шрама на тонкой коже, – еще два здесь, - рубашка расстегивается до самого конца, и Эрик ерзает на его бедрах, опускаясь ниже и губами обводя два особо заметных следа сбоку на животе. Чарльз чуть выгибается в позвоночнике, позволяя стянуть с себя одежду. Эрик не спешит расстегивать его брюки, а протянуть руки и сделать это самому Чарльз не решается. Он знает – попробуй сейчас помешать Эрику вести, и стальные прутья кровати обовьются вокруг запястий, намертво зафиксируют, а Чарльз сейчас определенно не в настроении для подобных игр. - Здесь, - говорит Эрик, проводя пальцами по темно-красной россыпи точек над самой линией брючного ремня, – их сразу четыре. Сигаретные ожоги маленькие, но болезненнее простых порезов, как ни странно. Еще один на бедре с внутренней стороны. Такие тоже остаются после ожогов, но у тебя видна линия разреза. Раскаленное лезвие, так ведь? - он сжимает ладонь совсем близко к члену Чарльза, и тот сглатывает, пытаясь справиться с волной возбуждения. Такой Эрик – чуть пьяный, с запахом табака на губах, с ледяным взглядом и голосом, звенящим от холода и злости, кажется ему желанным почти настолько же, насколько пугающим. Чарльза заводит власть, которой Эрик обладает над ним в такие моменты. Чарльзу страшно, потому что он боится потерять Эрика – своего Эрика, мальчика, укравшего плитку шоколада у Шмидта, чтобы они вдвоем съели его, смеясь от восторга, сидя на одной койке, укрывшись с головой одеялом в приступе ребячества, мальчика, улыбающегося ему по утрам, мальчика, сражающегося со своими демонами, - в этом человеке с потемневшим взглядом и жесткими касаниями рук, обводящих каждый шрам, каждую уродливую отметину на его теле. - Эрик, - просит он. – Перестань. - Под коленом еще один шрам, тонкий и светлый, - Эрик обрывает его на полуслове, ничуть не изменившись в лице, – Когда ты вернулся из лаборатории с перевязанной ногой, я думал, что след останется куда заметнее. Крови, помню, было много. Края пореза снова разошлись, и повязка за ночь от крови почти целиком промокла. А ты улыбался, делал вид, что тебе совсем не больно, и почему-то был наивно убежден, что я ничего не замечаю, - Эрик опускается по бедрам Чарльза еще ниже, склоняется над ним глубже и быстро, мимолетно трется щекой о вставший член, упирающийся в застегнутую ширинку. Чарльз рвано выдыхает, едва удерживаясь от того, чтобы вскинуть бедра, и только после этого Эрик неторопливо тянется к его брючному ремню. - В ту ночь я пообещал себе, что уничтожу Шмидта. Я давно хотел этого, еще до знакомства с тобой, но именно тогда это перестало быть желанием или даже мечтой, - Эрик тянет брюки Чарльза вниз сразу вместе с бельем, туго обхватывает член кулаком и насаживается рукой по всей длине, размазывая выступившую на головке смазку, отчего Чарльз несдержанно всхлипывает и закрывает глаза. – Это стало целью. - Эрик, ты не можешь смотреть на это так, будто… - Еще два есть на правой щиколотке. И шесть цифр на руке. Сразу шесть. Это сделал не Шмидт, но он был одним из них, пока трусливо не сбежал, а значит, он тоже виновен, - Эрик ласкает головку всей ладонью, а свободной рукой движется вдоль основания члена ритмично и быстро, туго, так, что в глазах у Чарльза темнеет, а мысли путаются. То, что делает Эрик, и то, что говорит, не имеет между собой никакой взаимосвязи. И всё же Леншерр никак не может замолчать. – Знаешь, я много думал об этом, - говорит он снова. - У Шмидта в заключении были и другие мутанты. Он использовал их в качестве расходного материала. Говорил, что те, кто слабы духом, недостойны представлять эволюционное превосходство перед лицом человечества. Сильные же, по его мнению, неизменно присоединялись к нему, и их он совсем не трогал, а слабых отдавал своим мясникам, и те использовали их исключительно как источник научных данных. И только тебя он пытал раз за разом. Все эти ожоги, порезы, следы побоев… всё это было не нужно. Это всё было сделано для меня. - Прости, - с трудом выдавливает Чарльз. – Но Шмидт – последнее, о чем я хотел бы думать в такие моменты. Либо остановись, либо замолчи, прошу тебя. - Хочешь, чтобы я остановился? – шепчет, обжигая дыханием низ живота, короткой россыпью поцелуев касается сигаретных ожогов и движется ниже. Чарльз чувствует, как захлебывается ударами сердце, и ему так хорошо, так ярко и горько, что он выдерживает, тянет Эрика к себе за плечи, трется членом о его бедра, выдыхает: - Продолжай. И Эрик целует его, глубоко, жадно проталкивая язык в горячий рот и обдавая при этом душным запахом табака. Когда отстраняется, то на щеках у него выступает румянец, а холод из глаз пропадает почти окончательно. - На одном только твоем теле я насчитал двадцать шесть причин желать Клаусу Шмидту смерти. Тебе этого недостаточно? - Я просил тебя не делать этого. Это значило бы, что я потерял тебя, а я бы так не смог. Просто не пережил бы, понимаешь? - Да. - Тогда я не понимаю, почему мы говорим об этом снова и снова. - Потому что слова без действий, - говорит Эрик, замирая на секунду, вглядываясь в его лицо с жадной внимательностью. – Не могут решить проблему. - Значит, моих слов недостаточно? На этот раз Эрик почти его не растягивает. Проталкивает два скользких от смазки пальца в узкое отверстие, разводит их внутри, наблюдая за Чарльзом, лихорадочно кусающим губы, вытаскивает и толкается снова. Это тесно, это нестерпимо хорошо, это просто восхитительно. После пары таких толчков Эрик прямо так, не раздеваясь, лишь расстегнув брюки, вставляет вместо пальцев собственный член, и Чарльз под ним выгибается, болезненно всхлипывает, пытается отстраниться, но Эрик всем весом вжимает его в простыни, жмется губами к плечу и морщится от болезненного удовольствия, с первых же секунд начав двигаться в рваном и быстром ритме. Он делает всё грубо и жестко. Кусает Чарльза в шею, вколачивается в него слишком быстро, слишком горячо, жадно, сводит его руки у него же над головой и сжимает тугой хваткой тонкие запястья так сильно, что завтра на тонкой коже наверняка уродливыми пятнами расплывутся синяки. Но он не переступает черту. Потому что все ощущения Чарльза, все желания, вся эта животная похоть и страсть делится на двоих, и Эрик знает, где грань, потому что для него и Чарльза возможные пределы сливаются в нечто общее, нечто целостное и живое. Эрик слизывает с шеи Чарльза следы укусов, и тот чувствует одновременно своё и чужое: слабый отголосок боли, восторг, яростный и горячий, тягучее удовольствие и металлический привкус крови на губах, ставший за последний год слишком знакомым, чтобы обращать на него внимание. Оргазм тоже общий – яркий всполохом перед глазами, тугой вибрацией, пальцами Эрика в его волосах, сжимающимися в спазме удовольствия, отчего приходится запрокинуть голову, и прикосновение губ к открытой шее чувствуется еще острее и восхитительнее. - Этого было достаточно, - говорит Эрик чуть позже, когда они лежат вдвоем, и голова Чарльза у него на груди, и он бездумно перебирает спутанные пряди волос. – Именно поэтому я не пытаюсь убить Шмидта. Именно поэтому пока что держусь. Но моих собственных причин тоже достаточно, чтобы я никогда не перестал этого желать. Чарльз согласно кивает в ответ. Не потому, что на самом деле согласен – он просто не знает, что можно противопоставить этим словам. *** Спустя два месяца начинается наступление Красной Армии на Берлин. Девятого мая подписан акт безоговорочной капитуляции нацистской Германии, а спустя месяц Эрик кладет перед Чарльзом конверт. В конверте – солидная связка купюр, новые паспорта, американское гражданство у обоих, и всё это - на их старые имена. А еще – целая стопка билетов, которые Чарльз рассматривает с потрясенным неверием во взгляде. - От Братиславы едем на поезде, затем – добираемся до Штатов по воде. И дальше снова на поезде, - объясняет Эрик. – Я договорился об аренде небольшой квартиры возле Нью-Йорка. Знаю, ты хотел вернуться домой, но понадобятся время и деньги, чтобы выкупить твой дом, поэтому… Он не успевает договорить, потому что Чарльз непривычно резкими, порывистыми движениями откладывает конверт, поднимается на ноги и прижимается губами к его губам. - Спасибо, - говорит Чарльз сдавленным голосом. – Эрик, спасибо тебе, я… - Если хочешь сказать, что любишь меня, можешь сильно не утруждаться, - усмехается Эрик и сейчас, с этой светлой улыбкой, с этим сияющим взглядом он кажется Чарльзу особенно красивым и наконец-то молодым, выглядящим на свои восемнадцать лет. – Я это и так знаю. - И всё равно, - смеется Чарльз. – Эрик Леншерр, позвольте сказать, что я люблю вас чертовски сильно. Эрик в ответ улыбается и тянется к нему за еще одним поцелуем. Этот получается тягучим и длинным, сладостным, полным дрожащей радости и восторга. - С днем рождения, Чарльз. - Что? – тот не верит своим ушам. – Погоди, откуда ты… - Просто я тоже тебя люблю. Они садятся на поезд уже через два дня. Из вещей у них – всего одна сумка, и Чарльз, идя к вокзалу, в последний раз шагает по улочкам Братиславы и думает, что благодарен этому городу за всё, что было здесь с ними, и что сохранит его в памяти навсегда, и что никогда не сможет забыть ни их маленькую квартирку под самой крышей, ни любимую кофейню у дома, ни улицы, исхоженные вдоль и поперек, ни то, каким темным и незнакомым выглядел силуэт Эрика на фоне балконной двери. Он знает, что никогда сюда не вернется. Он всё равно счастлив. Только одного Чарльз пока не знает. Что следующие три месяца Эрик куда реже будет появляться дома. Будет задерживаться после своей подработки в ремонтном салоне, иногда будет возвращаться домой лишь под утро злым и вымотанным, не отвечая на вопросы и болезненно реагируя на любую попытку Чарльза прочесть его мысли. Чарльз не знает, что спустя эти три месяца он, проснувшись, в очередной раз не застанет Эрика в своей постели, но обнаружит на столе белый конверт, точно такой же, в каком еще недавно лежали их билеты в новую жизнь. В конверте обнаружится стопка бумаг, а еще – связка ключей. Бумаги окажутся документами на покупку старого родительского дома Чарльза, ключи подойдут к массивной входной двери, и окажется, что в доме всё осталось точно таким же, нетронутым, точно люди, жившие здесь до этого, специально для Чарльза не притронулись к воспоминаниям о его детстве. Эрика в доме не обнаружится. Старой рейхсмарки у Чарльза в кармане – тоже.