Until We Bleed

Эмма связывается с ним посреди ночи. Её голос вдруг раздается в голове так ясно и четко, что в первые пару секунд Чарльзу кажется, что она стоит здесь, рядом с его постелью, и он испуганно садится на кровати, озираясь по сторонам. - Расслабься, телепат, - смеется Фрост. – Я сейчас, конечно, не так уж далеко, но до твоей спальни мне еще шагать и шагать. - Эмма, - выдыхает Чарльз, уже взявший себя в руки. – Рад тебя слышать. - Сейчас будешь рад еще больше. Завтра будь на побережье после полуночи. Точное время сказать не могу, и тебе, возможно, понадобится какое-нибудь толковое плавсредство, но я бы, знаешь, чертовски советовала тебе прийти. - Приду, если объяснишь, в чем дело. - В том-то и дело, - отзывается Фрост. – Ни черта я тебе не могу объяснить. Скажу только, что это касается твоего приятеля-металлокинетика, и что он мне голову оторвет, если узнает, что я рассказываю тебе такие вещи. Сон точно рукой снимает. Чарльз зарывается пальцами в волосы, закрывает глаза, переспрашивает севшим голосом: - Погоди, ты что, говоришь о… - Просто решила, что тебе следует знать. Не благодари. - Эмма, постой, почему он… - Приятных снов, телепат. Рада была поболтать, - в её голосе слышится легкая улыбка, а затем связь вдруг обрывается, и почти до утра Чарльз пытается восстановить контакт, отыскать Эмму заново, задать множество вопросов, но её разум надежно скрыт – точно спрятан под колпаком, и сколько бы Чарльз не старался, найти Эмму у него не выходит. И на следующий вечер он сдается. Ледяная вода обжигает, судорогой сводит мышцы. В широко распахнутых глазах темнеет от холода и едкой соли, и Чарльз делает пару мощных гребков, ориентируясь не на зрение, но на телепатию, и крепко прижимает к себе сопротивляющегося мужчину. Тот пытается отбиться, тянет руки в сторону удаляющейся подводки, но он уже слаб, и ему не хватает кислорода, и потому Чарльзу всё-таки удается вытащить его на поверхность. Спустя пару секунд они отплевываются от соленой воды, жадно глотают воздух, и Эрик не может отвести от Чарльза ошеломленного взгляда. Мир переворачивается, раскалывается на куски и снова сводит их вместе, сжимая до единственной точки во времени и пространстве. Бушующие волны, льдистый холод голубых глаз, и боль в сердце такая, что впору от неё взвыть. - Это было глупо, - говорит, наконец, Чарльз. – Ты мог погибнуть. Эрик только кривит губы, морщится: - Я мог до него добраться. - Неправда. - Я впервые оказался так близко. Я… - Погиб бы, останься ты там еще ненадолго. - А тебе что, есть до этого дело? Чарльз замирает, не зная, что на это ответить. Два года. Прошло всего два года, но ему кажется, будто это время тянулось целую жизнь. Целую смерть. Когда тебя рвут на части, забирают половину тебя, даже больше, трудно оставаться живым. Можно притворяться, делать вид, пускать окружающим пыль в глаза, но это – не жизнь. Лишь её имитация, наивная и нелепая. - Представь себе, - глухо смеется Чарльз и уже почти не чувствует болезненного холода ледяной воды. – Мне на тебя всё еще не насрать. Не то что тебя на меня, друг мой. Вот я дурак, правда? К ним наконец-то подплывают, и Чарльз забирается на борт, уже не оборачиваясь на Эрика. Сердце в груди колотится как сумасшедшее, а в горле встает ком, и Чарльзу кажется, что если он скажет еще что-то, то эта горечь убьет его, втопчет в грязь, просто на куски разорвет. От холода и пронизывающего ветра его бьет крупная дрожь, но он не замечает этого, пока Эрик не подходит сзади и не опускает ему на плечи подобранный где-то теплый плед. - Мне следует объясниться? - Не утруждай себя, - Чарльз усмехается, по-прежнему не желая поворачиваться к Эрику и снова видеть его лицо. – Лучше отыщи еще один плед. После всего, что ты пережил, будет чертовски обидно помереть от воспаления легких или другой подобной дряни. Рейвен держится в стороне, чуя неладное, и Чарльз благодарен ей за эту тактичность. Меньше всего он сейчас хочет объяснять подруге, кем ему приходится этот человек, хотя Рейвен наверняка давно уже обо всём догадалась. - Слушай, то, что я сказал там, в воде, - голос Эрика кажется непривычно хриплым, и Чарльз почему-то уверен, что дело не только в их вынужденном заплыве. – Я это несерьезно. Слишком много чего произошло за эти пару минут, и у меня просто… сорвало предохранители, понимаешь? Я вовсе не хотел… - Что сказал, то сказал, - обрывает его Чарльз. – Расслабься, скандалить не собираюсь. - Я уйду сразу, как причалим к берегу, если хочешь. - Хочу. Молчит пару секунд перед тем, как ответить. А когда говорит, голос предательски ломается, но он, кажется, совсем этого не стыдится. - Как скажешь. Блять, блять, блять. Чарльз не тряпка. Не слабак. Но ему кажется, что всё, что было мертво в нем эти два года, вдруг оживает, сводит тело жгучей болью, рвет когтями внутренности, скалит клыки. Ветер стынет в мокрых волосах и сдувает с лица капли соленой влаги. Перед глазами – размытая дождем дорога, улыбка Эрика – не улыбка даже, судорожный оскал, - запах табака и бензина, уродливые пятна цифр на бледной коже. Два, один, четыре. Семь, восемь… - Эрик. Делает шаг. Ладонью на плече, губами – медленным, осторожным касанием к волосам на затылке. - Да? Чарльз кутается в плед, стараясь сжаться, спрятаться, стать как можно меньше. Сильные руки сжимают кольцом вокруг плеч, и Эрик болезненно морщится, пальцы мелко дрожат, и Чарльзу не нужно смотреть, чтобы знать, что Эрик плачет. Плачет, спрятав лицо в его волосах, удерживая в руках крепко и судорожно. Плачет, не прося прощения, но сожалея. Эрик плачет, и прошло уже слишком много времени с тех пор, как Чарльз видел его таким в последний раз. Слова царапают горло, словно наждачной бумагой, давят, и каждое приходится выдавливать через силу сухим, надтреснутым голосом. - Без тебя меня не существовало, - говорит Чарльз. – Это даже не зависимость. Это что-то большее. - Я не хочу уходить. - Ты и приходить не собирался. - Я надеялся, что ты примешь меня назад, когда всё закончится. Чарльз поднимает ладонь и крепко сжимает пальцы Эрика, лежащие на его плечах. - Ты нашел то, что искал? - Подлодка Шмидта только что на твоих глазах уплыла в неизвестном направлении. Так что нет, я совершенно точно не… - Я не о Шмидте говорю, Эрик, - обрывает его Чарльз с резкой сухостью в голосе. Эрик молчит какое-то время, прежде чем ответить: - Я думал, что найду себя, если смогу отказаться от нас. Вернусь к исходной точке, стану тем, кем был до встречи с тобой. Стану сильнее, смогу бороться за правое дело. За наше дело. - И что, - горько усмехается Чарльз. – Достиг больших успехов? - Ты же понимаешь, что нет. - Теперь ты вернешься? - А ты мне позволишь? - Не знаю, - признается Чарльз негромко. – Эрик, прости, я правда не знаю, я… - Да всё ты прекрасно знаешь. - Если тебе снова вздумается уйти… - Я без тебя больше не хочу, Чарльз. Я не смогу. Чарльз кивает сухо и сдавленно: - Значит, в самом деле хочешь обратно? Рейвен легко улыбается ему с другого конца яхты, и тяжесть в груди постепенно уходит, спадает, превращается в ничто, ломкое и острое. Он задыхается, пытаясь справиться с этой разом навалившейся легкостью, и лишь спустя пару секунд понимает, что та принадлежит не ему. Что это не его облегчение, не его счастье, острое и зыбкое, не его отчаянная надежда и не его улыбка, запекшаяся кровью в уголках губ. Эрик болезненно морщится, выдыхает, а потом говорит тихо и твёрдо: - Давай вернемся домой. - Давай, - говорит Чарльз просто. И его мир постепенно начинает заново собираться из миллиарда осколков.