Такой же, как все.

Джису не помнит ничего, кроме боли, выедающей глаза, и не слышит ничего, кроме собственного крика, который звучит то ли наяву, то ли во сне. Он не знает о суете вокруг себя, не запоминает названия выкрикиваемых антибиотиков — он хочет покоя. И когда боль, наконец, отступает, Джису чувствует облегчение. Болевой шок все еще наполняет его тело, но он об этом уже не знает. Наркоз начинает действовать, и для каждого он проходит по-своему. Джису не знал, сколько он находился в беспамятстве: то ли день, то ли месяцы. Ему казалось, словно он пытается пробиться сквозь плотную пелену, но никто его не замечает. Здесь, в своем сознании, он совсем один. Ему видится серая комната с одной лишь белой лампой внутри и неприметной дверью. Он знает, что выходить отсюда нельзя, иначе боль вернется. Джису садится в углу комнаты и терпеливо ждет. Чего — он и сам не знает. — Джису. Этот голос заставляет его подняться на ноги. Неуверенно, словно сомневаясь в собственных силах. Может быть, показалось? Но тот же голос зовет его вновь и вновь, пока Джису не осознает, что из комнаты пора выходить. Сейчас он почему-то не чувствует страха, ведь если его зовут, значит, боль должна была отступить? Он колеблется возле двери всего мгновение, но затем поворачивает ручку и выходит из комнаты. Проходит секунда, две, три, но… ничего не происходит. Джису по-прежнему слышит зовущий его далекий голос, доносящийся сквозь толстый слой ваты, но ответить на него нет сил. Джису засыпает вновь, так и не сумев прийти в себя. На этот раз ему ничего не снится. Изредка он видит какие-то яркие всполохи перед собой, слышит чьи-то негромкие разговоры, но это, скорее всего, просто часть его дремлющего воображения. Когда Джису просыпается, он чувствует головокружение и сильную усталость, слабо двигая пальцами и ощущая подушечками мягкость одеяла. Глаза открыть не получается, и Джису остается довольствоваться собственными ощущениями. Мысли текут очень вяло, и сконцентрироваться на них не удается. Из-за этого он все никак не может вспомнить, где находится и что произошло. — Доктор, кажется, он очнулся, — тихий женский голос врывается в его сознание, непривычно оглушая. Джису отвечает вымученным стоном, потому что голова отвечает глухой болью на раздражающий звук. Ощущение окружающего мира постепенно возвращается: Джису слышит писк какого-то аппарата и чувствует кислородную маску на своем лице. В комнате сильно пахло медикаментами и, совсем немного, женскими духами. — Он еще не отошел после наркоза. Осторожно, Джису, не делай резких движений — это может сказаться на твоем состоянии. Ближайшие два дня тебе необходимо сохранять постельный режим, затем поговорим о твоем состоянии, хорошо? Джису не отвечает, потому что сказанное доходит до его сознания крайне медленно. Впрочем, как и сказал доктор, именно так и проходят для него последующие дни — в полном покое. Медсестра ни на секунду не отходит от него, скрашивая его одиночество разговорами каждый раз, когда Джису просыпается. Ему не нравится чувствовать себя беспомощным, но она настойчиво кормит его бульоном, не позволяя совершать самостоятельных движений. Джису и сам со временем понимает, почему она это делает. Он находится в отделении реанимации, и к нему присоединено большое количество специального оборудования, призванного следить за работоспособностью его органов. К тому же, он все еще ничего не видит, потому что на его глаза наложена защитная повязка. Первым осознанным вопросом, который возникает сразу после возвращения памяти, становится, конечно же, «где Джун?», но задавать его вслух Джису не решается. Вряд ли медсестра знает, а в отделение реанимации не пускают, зачастую, даже родных. Вторым навязчивым вопросом становится вопрос о том, что с его глазами и будет ли он видеть после химического ожога проявителем. Медсестра не дает ему ответа, а доктор отсутствует гораздо дольше, чем обещанных два дня. Хотя, возможно, Джису так только кажется, ведь счет времени для него идет иначе: минута растягивается в долгие часы. Когда доктор вновь посещает его палату, Джису уже спокойно разговаривает и перестает быстро уставать. Он смеется над шутками медсестры, уже не отвечая на каждый смех болью в голове. — Привет, Джису, я — твой лечащий врач, хирург, проводивший операцию. Как себя чувствуешь? Джошуа поворачивает голову в сторону, где, по его ощущениям, должен находиться доктор. Наверное, он сел на стул медсестры — она всегда двигает его по полу с неприятным скрипом. Самой девушки не слышно. Скорее всего, вышла по просьбе доктора. — Со мной все в порядке. Иногда мучает боль в глазах, но она не резкая, просто раздражающая. Последние дни медсестра меняла повязку на глазах каждый день, — жизнь в палате была не такая насыщенная, как могло показаться, поэтому Джису не знал, что еще добавить. К тому же, его беспокоил вопрос, на который медсестра не давала ответа: — Я останусь слепым? Ответом ему послужило долгое молчание. Казалось, что доктор и вовсе вышел из отделения, но Джису улавливал тихое дыхание. «Лучше бы честно ответил, а не искал оправдания», — пронеслась досадная мысль. Он догадывался, что тот ему скажет, поэтому успел морально подготовить себя к этой новости. Наконец, доктор выдохнул. — Я надеюсь, ты понимаешь, что такие операции не проходят каждый день. Однако все прошло успешно, и на данном этапе заживления не возникает никаких поводов для беспокойства. Скорее всего, ты останешься зрячим, но острота зрения вряд ли останется прежней. Пока что твои показатели остаются высокими, однако это не означает, что не случится резкого ухудшения. Надеюсь, тебя эта новость не сильно расстраивает. Джису показалось, что его язык прилип к гортани. Все эти дни он мысленно готовил себя к тому, что навсегда останется слепым. Расстраивает? Да он счастлив! И у него остаются все шансы на успешное выздоровление! — Я… я… спасибо вам… — дрожащим голосом произнес Джису, не зная, как отблагодарить мужчину, но доктор тут же его остановил, заставляя успокоиться: — Нет, не вздумай плакать! У тебя это вряд ли получится, зато на заживлении может сказаться отрицательно, — в ответ на его слова Джису сделал несколько глубоких вдохов. — Вот, уже лучше. Поскольку процесс заживления идет хорошо, мы скоро снимем повязку с глаз, но должен тебя предупредить — сначала ты не будешь испытывать ощутимых раздражений, разве что острота зрения будет очень низкой. Но где-то через неделю тебе будет больно смотреть на свет, глаза будут слезиться. Тебя не должно это пугать, поскольку организм так реагирует на проведенную операцию и начинается активное восстановление поврежденных тканей. Я хочу, чтобы ты был морально подготовлен к этому, поскольку восстановление не безболезненное. Вместо ответа Джису кивнул, принимая сказанное во внимание. Вряд ли новая боль будет сильнее той, что он уже перенес в момент ожога. Остаться в больнице придется как минимум на месяц, а ему так хотелось поскорее выписаться и встретиться с Джуном. Ради этого он был готов перенести все, что скажет доктор. Словно прочитав его мысли, хирург кашляет, привлекая внимание, и ласково произносит: — Кстати, к тебе очень хочет попасть один посетитель. Мы посоветовались с коллегами и решили, что устроить такую маленькую встречу будет даже полезно. Но только ненадолго, все-таки ты еще не до конца окреп. Что скажешь? Джису теряет дар речи уже второй раз. Все это время он только и думал о Джуне, неужели… — Я буду только рад! — Джису осторожно выпрямляется на кровати, стараясь не нарушить деятельность подключенных к нему аппаратов. Один из них противно пищит, фиксируя ускоренное сердцебиение. Доктор поднимается со стула и выходит из палаты. Время снова тянется невыносимо долго, и Джису весь обращается вслух, пока не улавливает торопливые шаги в коридоре. Они все становятся ближе, заставляя сердце замирать в томительном ожидании, но на пороге палаты вдруг становятся медленными, неуверенными. Наконец, короткое расстояние между проходом и кроватью преодолено, и на ладонь Джису мягко опускается теплая рука. Замершее в груди сердце падает. Это не рука Джуна. — Джису, солнышко, я так рада тебя видеть… В душе мгновенно образовывается пустота. Не то чтобы он был не рад слышать свою маму, совсем нет. Но сейчас он отчаянно нуждался в голосе другого человека. И в сердце отчаянно борются чувство вины перед мамой, тоски по Джуну и запоздалой радости. — Привет, мам. Но… как ты узнала? Давно приехала? Где ты живешь? — у Джису много вопросов, и он робко сжимает руку мамы в своей. — Я приехала вчера и, к сожалению, ненадолго. Сам понимаешь, отец остался в Америке, а в одиночку бизнес он не потянет. А рассказал мне обо всем Джонхан. Я как узнала о случившемся, сразу купила билет и… — мама что-то продолжает рассказывать, но Джису уже не слушает. Джуна, скорее всего, не пускают, потому что он не является близким родственником Джису. По этой же причине в палате до сих пор не было слышно шумного Джонхана, по разговорам которого Джису очень скучал. Мама не смогла задержаться надолго, а после прощания со своим сыном, Джису долго слышал ее плач в коридоре. Кажется, она с кем-то разговаривала, и у Джису сердце разрывалось от ее слез. Он знал, что, несмотря на загруженность в Америке, мама хотела остаться с ним. Но и Джису не мог допустить, чтобы она каждый день переживала, видя слабое состояние своего сына. Она уехала, и дни снова стали тянуться невыносимо долго. От темноты в глазах хотелось поскорее избавиться, снова увидеть мир в красках. Даже не так хорошо, как раньше. День снятия повязки Джису ждал с особым нетерпением. И, оказалось, не он один. Доктор пришел рано утром, когда Джису уже проснулся и только недавно поел. — Сейчас мы снимем повязку с глаз, но потом сразу же нужно будет закапать глаза обезболивающими каплями. Еще какое-то время тебе придется носить… Мягкий голос продолжает его консультировать и пытается успокоить, но Джису не может не волноваться, чувствуя, как чужие руки снимают бинты с головы. Наконец, хирург аккуратно снимает два кружка марли с глаз и тихо просит открыть глаза. Ресницы мелко дрожат, отбрасывая длинные тени на щеки. После длительного покоя веки кажутся неподъемными, а открытие глаз кажется недостижимой целью. Наконец, Джису делает над собой усилие и медленно приоткрывает глаза. Размытые яркие пятна заставляют Джису болезненно прикрыть глаза. Он пытается проморгаться, но зрение не становится четче. Доктор его предупреждал об этом, однако невозможность сфокусироваться на каком-то предмете доставляет сильный дискомфорт. Джису сидит неподвижно около минуты, привыкая к новым ощущениям, как тут глаза реагируют на какое-то едва заметное движение. Он с испугом осознает, что в палате, помимо него, находится еще несколько людей. Похоже, присутствующие заметили вздрогнувшие плечи Джису, потому что в помещении раздается до боли знакомый голос: — Сюрприз! Нам разрешили тебя навестить в день снятия повязки! — Джонхан говорит шепотом, видимо, боясь напугать своего друга еще больше. В душе мгновенно просыпается теплое чувство. Джонхан тот человек, который сможет поддержать в любой возникшей ситуации, даже после тяжелой операции. Как же хорошо, что ему разрешили посетить пациента в палате интенсивной терапии! Джису подавляет в себе слезы счастья и почти вслепую тянется к Джонхану рукой, ловя его за локоть и ласково поглаживая. — Я так скучал… Мне тебя не хватало, особенно твоих рассказов из новостей, — растроганно произносит Джису, когда его перебивает другой голос, принадлежащий его коллеге по работе, администратору Сынчолю: — Как ты себя чувствуешь? Мы все за тебя очень волновались. — Лучше всех, — Джису широко улыбается, слыша одобрительный шум со стороны других сотрудников с работы, пришедших навестить его. Наконец, его улыбка меркнет, потому что он не слышит человека, которого мечтал увидеть все это время. И прежде, чем Джису успевает подумать, с губ срывается отрывистое: — А где Джун?.. В палате тут же устанавливается оглушительная тишина, кто-то даже резко оборвал разговор на полуслове. Сердце Джису болезненно сжимается. Он понимает, что Джуна здесь нет, и рука бессильно ложится обратно на постель. — Он не смог приехать, Джису. Занят на работе, наверное… У меня нет связи с ним, ты же знаешь, — тихо произносит Джонхан, чувствуя себя виноватым перед Джошуа. Он надеялся, что сможет устроить для своего друга маленький сюрприз и тем самым обрадовать его. Но тот торопливо мотает головой, снова поглаживая Джонхана по руке и успокаивая: — Ничего страшного, наверное, действительно занят. Он же любит свою работу… И твоей вины здесь нет. Джису натянуто улыбается, но мысли его не здесь. Он прекрасно знает, что Джун ни за что на свете не упустил бы шанса повидаться со своим парнем. Фотограф лучше бы перенес съемки, чем заставил бы Джису тосковать. Чтобы он отсутствовал, должен быть более значимый повод, чем работа. Но Джун так и не приходит. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Даже когда Джису начинает мучиться от режущих болей в глазах, он так и не появляется. Обезболивающие капли и успокоительное помогают на какое-то время, но хирург просил не слишком злоупотреблять ими. Иногда приходят Джонхан и Сынчоль, чередуя свои появления. Они стараются развеселить Джису и немного облегчить его болезненное заживление, но ничего не говорят о Джуне. Порой кажется, что боль в груди сильнее боли в глазах. Что-то случилось. То, о чем все знают, но не говорят Джису. Зрение постепенно восстанавливается. Джису может видеть предметы, видеть лица людей. Конечно, мелкие детали он по-прежнему не может разглядеть, но это не так важно. Боль тоже постепенно уходит, и в один день хирург поздравляет его с тем, что никаких осложнений так и не возникло, а работоспособность органов пришла в норму. Это означает, что Джису можно вернуться домой. Но радости от этой новости никакой. Джун не появлялся и даже не передавал никакой весточки. В день выписки за ним приезжает Сынчоль. Джонхана не отпустили с работы, а Джису нельзя будет носить тяжелые вещи еще целый год. В душе живет робкая надежда, что Джун, наверное, приготовил для него маленький праздник дома. Сынчоль везет мастера на машине, и Джису приходится ехать в его солнечных очках, потому что от дневного света глаза по-прежнему сильно устают. Сынчоль всю дорогу рассказывает ему истории с работы, которые пропустил Джису за время своего отсутствия, но сам Джису не произносит ни слова. Наконец, администратор замолкает, понимая, что собеседник его не слушает. Родной дом как будто стал чужим. Каждый шаг по лестнице дается с большим трудом, а потом Джису долго стоит перед дверью своей квартиры, не в силах попасть ключом в замочную скважину. Руки сильно дрожат, а поворот ключа непривычно оглушает. Джису толкает дверь рукой и застывает на месте. Губы едва заметно дрожат, а сердце забывает о привычном ритме. Душа постепенно тает, опадая на пол белыми лепестками, покрытыми липкой красной жидкостью. Тоска поселяется внутри, затмевая собой все остальные чувства. Джису долго не может сделать вдох. Квартира выглядит такой осиротевшей без вещей Джуна… Внутри не осталось даже его фотолаборатории — все безвозвратно исчезло. Только едва заметный запах химикатов напоминает о том, что здесь когда-то что-то было. Рабочий стол Джуна был пуст, а фотографий не осталось. Только одна, сделанная самим Джису, одиноко висела на стене. Но ее вторая половинка отсутствовала: с фотографии счастливо улыбался лишь Джису. Протянув руку, мужчина провел пальцем в месте разрыва, где фотография должна была крепиться с другой половинкой. Значит, Джун решил стереть все воспоминания? Чтобы ничто о нем не напоминало? Словно казалось, что его никогда не было? С трудом оторвав взгляд от фотографии и стараясь ни о чем не думать, мастер повернулся к выходу из комнаты. Мигающий красный огонек пропущенного звонка на автоответчике привлек внимание Джису, и он медленно нажал на него. — Привет, это Джун. — Сердце пропустило удар, потому что Джошуа узнал бы этот голос и без напоминания. — Извини, что не могу сказать тебе это лично, но… Я думаю, что нам нужно расстаться. Будет лучше, если ты найдешь другого. Того, кто будет заботиться о тебе, сможет быть рядом в трудную минуту, всегда поддержит и никогда не бросит. Будь счастлив, но уже без меня. Прощай, Джису. Все встало на свои места. «Ты такой же, как и все остальные…»