Месяца сезонов — Левин-Трофимов

А ведь уже март. Когда-то был январь. А был ли он? Почти что нет. Начало теплеть, но снег сохранялся, под прямыми лучами солнца обильно тая в местах, не укрытых в тени, появлялись первые ледовые корки, по которым не слишком удобно ходить в скользящей обуви, иногда не удавалось перешагнуть через разлившиеся лужи, не спасали резиновые сапоги. Но хуже прописанных проблемок существует одна довольно мерзопакостная и раздражающая – ледяной ветер, впрямь как зимний – жестокий, не щадящий, разрезающий мимолётными порывами; а солнце припекает ну точно, как летнее, что хочется снять куртку и пройтись в футболке, раскинув руки, да вот порывы воздуха не утихают и принуждают укутываться в различное, предназначенное для удерживания тепла тряпьё. Зловещие противоречивые сочетания достигают каждый раз, как дозволяешь себе выбраться из дому, что кажется лучшим вариантом остаться в квартирке под большим одеялом, закутавшись как мумия или оказавшись в чьих-нибудь горячих объятиях, если предоставится возможность. Куда лучше, чем бродить по улице от пункта отправления до пункта назначения с замёрзшими пальцами рук, что не чувствуют спасения в перчатках, и ног, которым зимняя обувь уже не уютна, а демисезонная до сих пор не подходящая. Тем более пейзаж ещё не удовлетворяет бытовых запросов: деревья серые и голые, ни намёка на зарождение и цветение почек, во дворах, куда солнечный свет вовсе не проникал, копился не вывезенный снег, а под светлыми лучами он зачастую встречался чёрным и изгаженным (самая прелестная деталь весенней картины), осенние листья и трава, оставленные на собственное попечение, проглядывали сквозь остатки зимы и не пропускали летних товарищей вперёд – рановато. Можно ещё месяц или два продержаться – тогда будет самое время. Неизменным не осталось и дневное небо – начало вбирать в себя краски и усиливать контраст. Изменения не тронули только ночное – то же тёмный полотно, временами видные блестяшки-звёздочки и прибавляющаяся или уменьшающаяся луна. Почему-то они никогда не менялись. Были одинаковыми в разные времена года, и всегда нравились людям больше остального. Под ними темно, от части или полностью ничего не видно и можно побыть собой с кем угодно. С друзьями, одним товарищем, бутылкой пива или пачкой сигарет, природой и её отдельными частями. К ночи всегда с большим рвением тянулись, чем ко дню. Ведь днём всё видно и ясно, понятно что где стоит и кто из себя что представляет, а вот ночью… пойди и разбери. Она носит в себе некую загадочность и таинственность. Открытость и простоту. Она смазывает границы и сближает. Изменяет расстояния и связывает своими элементами. Дарует безызвестность и честность. Она не раскрывает лиц и мотивов, только говорит, что можно объясняться лишь правдой и тогда всё будет превосходно, без ненужных черт и переизбытка пафоса, меркантильных измышлений и циничной остроты. Так много вещей происходит ночью. Столько уже произошло. А сколько ещё будет? Сколько всего изменится? Как сделает это? Кто будет рядом? А кто уйдёт навсегда? Что они будут делать? И будут ли «они»? «Мы»? Через сколько ночей всё разрушится? Через сколько каждый из них останется один, где будет только «я» без «ты» и «мы»? Тревожно думать.

***

Ранний подъём Тимуру дался без труда. Левина не трогал, дал тому выкусить ото сна предельно возможное и сам расслабился с кружкой тёплого чая на кухне. Вчерашний косяк не приносил тех стыдливых эмоций, что накануне, но Тохе рассказывать при любых обстоятельствах не собирался. Довольно крупная лажа за последнее время, если учесть, что предшествующий месяц прошёл абсолютно гладко, они сидели ровно на месте, у Тохи и Давида. Или около месяца, подумал Тимур, принимаясь считать дни и покачиваясь на стуле. Но счёт пошёл от самого Нового года: типичная бухаловка с орами и криками, ментура, которую попытались приобщить к веселью, разборки и выговоры. И так две недели. Пьяные и засушливые четырнадцать дней без права на отдых. Тогда-то было счастье – без ответственности, без родителей, без друзей… Без всего того, за то можно было бы разумно зацепиться и вытащить себя из болота всяческих собственных отходов. Изредка выручала школа. Это было её единственное угодное применение, миссия для Трофимова – поставить себя на недержащие ноги, добраться на них и отсидеть уроки, иногда прибегая к использованию мозгов, что будто деревенели от забытости, дебильных мыслей, что не требовали особенного подхода и критики – они были. Всё. На этом их суть заканчивалась. А над вопросами «что?», «как?», «почему?», «зачем?» никто не собирался задумываться. Никто не собирался включаться в реальную жизнь, что простиралась за стилизованными очками, в стёклах которых смешался испитый алкоголь, по цвету напоминавшем пиво – такое светлое, золотистой, с пенкой и пузырьками. За такими очками мир был столь прекрасен, что, когда вспоминалась причина похмелья, вызывались особые рвотные позывы, отводящие от проблем и указывающие на новые. Тимур обещал себе не пить. Когда видится с Ромой. Но именно тогда, после каникул, его след был потерян. Он не приходил. Его никто не видел. По нему скучали. Предлагали заменить выпивкой. На что Тимур не мог без усмешки отказаться. Внутренней. Никому не стоило видеть и знать. Но много кто уже видел и понимал. Может и знал, Тимур тем более не знал. Даже когда он «веселился» с компанией, он не смел забывать о нём. Представлял, например, чтобы подумал Рома, как оценил бы действия, что посоветовал. Правда, ничего не приходило. Тимуру было не достать до его образа мышления. Поэтому он только воображал его, прижав к губам горло бутылки. Он был, пожалуй, в печали, а, когда входил в клуб, разочаровался ярким ожиданиям. Его не было. Словно и не должно было, но так хотелось увидеть, услышать, почувствовать, что всё вылилось в депрессию короткого срока, с которой он находился в апатии – ни с кем не разговаривал, не отвечал на вопросы, не воспринимал угрожающую интонацию учителя. Он пропускал дни мимо себя. И ту поезду. Он пытался, заставлял себя действовать, но чувства словно отказали реагировать, воспринимать среду и окружение. Всех до единого. Эти чувства зачерствели, и ощущать стало нечем. И посторонние мысли не лезли. Никто не спасал. Никто не доставал. Никто не пытался оказаться близко. Кроме Макара (особый абзац, омерзнулся Тимур, твёрдо вставая на четыре ножки стула). С него ведь всё началось? От того, что он сказал, Тимур начал думать, перерабатывать услышанное, постарался понять и разобрать. И не смог. Штукатурка, окутывающая скопление чувств, треснула и освободила несколько, которых не хватило, чтобы должно принять услышанное, действовать согласно ситуации, призадуматься усерднее над ней, а не только над Ромой и Левиным. Тимур отпустил ручку. А сейчас не поздно думать? Вроде бы нет, если не думал раньше. Никогда не поздно и всё в таком духе… Что тогда испытывал он? С этим разобрался – обескураженность и, кажется, то был страх. Но к чему? Макару? Слишком много знает для простака. Не противоестественно бояться того, чего или, в данном случае, кого совершенно не знал, когда уверенно думал в противоположном направлении – первое, что разбудило его. А затем? Левин. Тоже забоялся. И удалился из класса. Его нужно было остановить. Попросить объясниться. Это он, конечно, лишь сейчас думает о выходке, тогда бы даже с чистыми глазами и ясным разумом не отодрал задницу от стула. Те принципы не позволили бы задуматься о таком, они бы точно так же утыкали в стену, тупик. Он и Рома… вместе. Тимур весомо вздохнул, находя упущенную деталь. Что именно выдало его? Почему он моментально подумал об этом? Ну точно, из-за реакции. Ни агрессия, ни отрицание, ни какая-то защита, а избегание и закрытие темы за неимением главного лица. Было ясно, что он испытывает боль. А разве приятное стало бы приносить увечья? Именно так Тимур понял, что согласия между Ромой и Левиным нет. Что это по принуждению. Но сомневался, потому что не разбирался. И тогда, когда они сидели вместе на морозе, он держал в уме два варианта: оба за и лишь один. И выбрал последний, и оказался прав, хотя Левин не подтверждал, не говорил вслух. Когда он находился рядом с ним, всё само разлилось по нужным бутылкам. Если это неправильно, но ты счастлив, убегать ты навряд ли станешь. Один. Много чего обернулось в иное течении… С Якушевым Тимур разобрался раньше – слишком чёткий и однозначный в тот момент. А Макар, снова пришлось вернуться к нему, испытывал удовольствие. Припоминая, Тимур видел, как тот улыбался. Не от получаемых ударов, а от того, что видит перед собой, какие чувства, краски, их смешение, отвратительные выпячивания. Он один наслаждался происходящим, потому что следил за ним с самого начала. Он же знал, когда будет старт, где примерный финиш первого акта. Знал, куда смотреть, на что, чему отдать большее внимание. Создаётся впечатление, что он ускакал в моральных унижениях дальше всех. А они одногодки… насколько вперёд он вырывается? Хренов злодей, злился изнутри Тимур обдуманным усердием. Это не первое впечатление, оттого злоба и кажется измеренной, ограниченной, но не менее блеклой. Она просто не вырывается, а сидит внутри. «Что же ты за человек на самом деле?» – спрашивал у себя Тимур. Но быстро решил, что о нём лучше позабыть. О таких, как он, лучше забывать. И тогда они забудут о себе. Потому что существуют по-другому. Продолжая нить того дня, Тимур отвлечённо вспомнил, что Якушева и Макара отвели к директору. Поднялся шум. Классная не могла дозвониться до родителей. Обоих товарищей по драке. Им выставили прямой договор – отстранение от учебной деятельности на пару-тройку дней. Тогда Тимур едва смотрел на них. Тоже хотел свалить. Потому что было слишком нетихо. Появилось много шушуканий – он и про себя слышал. Никто ничего не понял, но каждый уловил суть – гомики. Приветливая тема быстро разошлась по коридорам, и с последнего урока Тимур свалил. Сидел дома в зашторенной комнате, в тишине, в пустоте мыслей, которые не могли рождаться или появляться. Оказываться в необходимом месте, когда от них требовалось. Он был безразличен. До ужаса. Словно забыл то, чему успел научиться. С помощью прогулки он надеялся вернуть себе эмоциональность и раздумья, но нашёл Левина. Необещанное вернулось, и он сделал то ли ошибку, то ли правильный выбор. Сейчас это второе. Но при других обстоятельствах могло оказаться и первое. Тимур просто увидел Ваню – одинокого, холодного, ограждённого, но не жалкого; и многое вернулось, даже те чувства, которые посчитал умершими в первую очередь. Должно быть, он хотел узнать правду, что и как было, к чему привело, хотел подробностей, как одноклассники, но в итоге не задал ни одного вопроса по теме. Потому что ощутил далёкую родственную душу. Но где связь между ними? Непонятость? Недоговорённость? Внутренние терзания? Да у каждого набор такой! У кого побольше, у кого поменьше, но все остаются при своих тайнах. Так что было в Левине? Тогда, когда Тимур с привычной улыбкой-ухмылкой посмотрел на него, но не назвал неудачником, а лишь взял общую перечень для двоих. Его отрешённый взгляд? Собственный опущенный вопрос без ответа? Его близость, когда вокруг не было ни одного, кто смог бы также понять без вопросов? Просто оставив позади нагнетающую бессмыслицу и повернув вперёд, встречая кучу провокаций и их осуществлений… Просто Левин оказался тем самым человеком – почти незнакомым, закрытым, неузнанным, тихим и спокойным, – в тот нужный беспричинный и пустой отрезок жизни. Просто повезло. Просто… без просто. А затем события пронеслись водопадом: много, наплывом, без возможности вздохнуть, но были перерывы. Много приятных. И нежелательных. Вся жизнь перестроилась и уже почти подготовила новую дорогу в неизвестное место, от которого лучше не отказываться – эти чувства пёрли изнутри. Пока они были вместе, порознь, на маленьком расстоянии – прилично так переменилось. Воспоминания, лежавшие на поверхности, цветастыми проекциями играли в памяти – трудно уцепиться за одно, потому что проигрывались все, словно тысяча бабочек, одновременно взлетевших в небо и пестрящих своими окрасами. Посмотрев, Тимур оценивал их, как «хорошие», потому что абсолютно «плохими» он не может их назвать. Да и как? Они вместе развлекались, улыбались, смеялись, чуточку приближались и отдалялись, но это не было плохим временем – у всего есть свои устойки и дистанция частенько к месту. По-настоящему плохими были только те болезненных моменты, с которыми было никак не смириться. Ужасные. Отвратительные. Но единственные в своей природе. Таких больше не будет. Такие больше не допустятся, решил Тимур, глотая холодный чай. — Привет, — неожиданно прозвучал Левинский голос со стороны входа. Трофимов поднял глаза и уже был счастлив. — А «доброе утро» не к месту? — тут же улыбнулся, не задумываясь над действием. — Я… не слишком хорошо спал, — это объяснение. — А ты? Выспался? — Да. У меня даже настроение хорошее с этим остывшим чаем. — Долей кипятка. Было похоже на жалобу? Тимур не уловил в себе такой черты. — Долью, как сподоблюсь, — Ваня тихо хмыкнул, а Трофимов не услышал. — Может, по соседям пройдёмся до того, как к Тохе пойдём? Времени ещё много. Левин задумался, а Тимур взмолился, чтобы ответом не было – «Тебе решать». — Можно. Я думаю, — Левин не посмотрел в ответ и прошмыгнул за дверь. Трофимов выдал облегчённый вздох, словно он прошёл целое испытание. Возможно, для Левина это оно и было. Перепись себя… как тяжело она даётся? Хотелось напрямую спросить, а нельзя. Рано. И спешить ещё некуда. На всё будут выбраны отведённые секунды. Мир не исчезнет, и они будут жить. Никакие мутные мысли не забирались в раздумья. Им не было там места. Ваня уложил на бок появившуюся чёлку. Волосы отросли. Уже мешали. Наседали на уши, что приходилось иногда использовать тот никудышный жест с заведением волос за ухо. Никудышный, потому что не помогал. Волосы вечно выпячивали и чаще напоминали о себе, заявляя остричь. Подобные неприятности появились с того момента, как они поселились у Тохи и Вида. Было зеркало, в которое, подняв лицо, приходилось смотреться. Иногда черты казались совсем чужими, неизвестными или забытыми. Оставалась одна отличительная – синяки, но и те менялись, варьируя между тональностями. С глазами вообще непонятное творилось – при отсутствии напряжения, книг, телефона и компьютера они были раздражёнными, веки покрасневшими, а капилляры высвечивались на некогда белом фоне глаз. А лицо… словно треснуло. Местами, не настолько очевидно, как подбитый стакан. Но смотрелось крайне непривлекательно. Ваня вычитывал эти черты, надломы, искажения. Ему они не нравились. Он не чувствовал, что стареет, да и взросления не ощущал, только глупые предчувствия висели, как при будущей болезни, с которой отлежишь дома неделю, а вторую будешь долечиваться, приходя в себя на рабочем месте. Конечно, это было неприятное предчувствие. Как погоня, которая ещё не началась. Как образ пистолета в кобуре, который могут вытащить и направить на тебя в любую секунду. Чтобы не пудрить собственные мозги паранойяльными выдумками, Ваня снова отвлёкся на волосы, соизмеряя длину. Где-то слишком длинно, где-то лишь предельно. Коротких не осталось. Он примерил, скоро можно будет хвостик завязывать. Коротенький, словно обгрызенный. Ваня ещё раз посмотрел себе в глаза. Никакого отклика, отдачи, взаимности. Пустые. Отторгающие. И взгляд, как будто на глазах продолжают происходить безумства, которые не в силах никто подавить. И как Трофимов смотрит с такой лёгкостью на него? Как может радоваться такому виду? Раньше было хуже? Или сейчас хоть что-то появилось? Открылось? Замкнулось? Ваня путался и отрицал всё накатившее. Но Трофимов не притворяется, не играет. Он, правда, искренен, с тягостью подумал Ваня. Но почему с ней? Да потому что ему так нелегко позволить оказаться ближе и так трудно отправить его подальше. Он хочет, чтобы с ним был Трофимов, и не хочет. И временами сам желает оказаться к тому ближе, но не предоставляет самому себе возможности. Он не знает, куда ступать. Он ничего не видит перед собой. Будто в той коробке оказался… Без мыслей, желаний, целей, мотивов, убеждений – их невозможно связать вместе. Этот клубок чересчур запутан. В нём много лишнего, от которого не откажешься, и столько нужного, которое может причисляться и к «лишнему», потому что совсем невидимо. Никак не сделать правильный шаг. Со всех сторон обрыв. Но… там, где Трофимов, есть ещё возможность наступить на прозрачную плиту и устоять над пропастью. Только Ваня боялся, что обратиться с доверием точно также может оказаться неправильным решением. — Лучше стало? — Трофимов осмотрел умытого Левина. Что-то изменилось. Чёлка. Мокрая. Более сдвинутая на бок. — Ненамного, — прозвучало прискорбно. — Чай? Кофе? Или сообразить завтрак? — Или испортить его. — Всё о вчерашнем. — Левин, плохое блюдо – тоже опыт. Да и первый блин всегда комом. Ваня взглянул на Тимура односложным, но не осуждающим взглядом: «Не отмазывайся». По крайней мере, Трофимов сумел уловить это и закрыл рот, но добавил: — Чайную ложку кофе без сахара? — Сложил пальцы на манер пистолета и приставил к губам, разыгрывая экстрасенса. — Кипяток забыл. Молчаливо Левин достал кружку, открыл не тот отсек шкафчика, не вздохнул наигранно устало или раздражённо промаху. Перебрался к другому, отыскал ложку. Насыпал кофе и залил кипятком. Коричневые крупинки мигом перекрасили жидкость в чёрный и придали ей специфичный запах, которым парень не наслаждался, лишь вдыхал и не различал возможно существенных отличий от марки другого производителя. Сел напротив Трофимова, тот пододвинул пакет печенья и взял с подоконника, со стопки пачек шоколада, верхнюю. — А, забыл, — Тимур посмотрел на упаковку, — не горький, но тёмный. — Не буду. Спасибо, — отказался Левин, слабо смотря на горку. — Ты всё съешь? — Нет, — удивился и посмеялся Трофимов. — Узнаешь. — Для убедительности подмигнул. — Вот прямо скоро, не волнуйся, — пылкость сохранилась. — Сегодня. Когда Ваня допил кофе, Тимур попросил его переодеться в что-нибудь прогулочное и попутно рассказал о плане, когда они оказались перед соседской дверью. — Для задабривания купил, — подвёл итог Левин сладостной покупке, которая казалась нерациональной. — А ты думал, я себе всё заграбастаю? «Думал» – пронеслось в голове. — Вслух, — прищурился Троф, глядя на Левина, — есть что говорить, ты говоришь. Особенно, когда задался вопрос. Ваня приподнял плечи, но не пожал ими, а оставил на уровне, не моргая, уставившись на него. — Ладно. — Прозвучало как приказ. Но это должен быть не он, а просьба, которую, мне бы хотелось, чтобы ты исполнил, — Тимур едва замялся, как оставил сомнения – он же хотел этого, по-настоящему. Стесняться не к месту. — В свою очередь, я буду поступать также и буду… искренним. Левин осторожно кивнув, слабо производя движение, но Трофимов увидел полноценный кивок – такая выработалась привычка, понимать вяловыраженные жесты, проскользнувшие в разговоре или ставшие ответом. Тимур нажал на звонок. Открыть дверь не торопились. Повторил. День будний, поэтому существует возможность отсутствия хозяев на дому. Всегда можно отступить и зайти позже. Они подошли к третьей двери на площадке. На этот раз им в спешке открыли – женщина не желала заставлять гостей ждать, даже самых негаданный, коими оказались два подростка. — Здравствуйте, — миловидно улыбнулся Тимур, чем уже покорил немолодую даму – доброжелательный говор, положительные эмоции на лице – и этого достаточно, чтобы расположить к себе незнакомца, не забыв о находчивом дружелюбии. — Мы – ваши новые соседи. В сотую недавно заехали. Решили познакомиться, чтобы наше внезапное появление не удивило Вас в любой другой день, — Трофимов говорил с расстановкой, не заливая на одной ноте женщину информацией. — Меня зовут Тимур, а моего сожителя, — он полубоком развернулся к Левину, предоставляя короткое слово. Но тот замешкался, увидев выражение Трофимова – не такое, которое он дарил ему, чуждое и маскообразное – фальшивое. Значит, и он так умеет. Пауза неуместно задержалась, и Левин, замешкав, перебил открывшую рот женщину. — Ваня. — Какие милые молодые люди, — обрадовалась она, складывая руки на груди. — А я буду Марией Семёновной. С мужем уже как лет двадцать вместе здесь живём, дочурка недавно съехала, по поступлению в университет. Тимур настолько прослеживал её речь, что запросто подловил ритм и продолжил о своём, но с таким тоном, что легко попадал в контекст Марии Семёновной: — А мы переехали как раз-таки по поводу университета! — Тему ложного пребывания Ваня полностью отдал Тимуру, лишь попросил, чтобы выводами с ним поделился – если врать, то вместе и в унисон. И опять врать, чтобы жить по-новому. Не так, как раньше. Тема уже возникала, но значимости не потеряла. Вот они, чистые листы, залитые корректором, подсунутые в крупную клетку тогда, как тетрадь в тонкую линейку, но такие желанные – они же олицетворение дальнейшей жизни, в которую стоит войти, которой можно попробовать жить, но не без треклятого чувства, которое всё испоганило, перечеркнуло до начала, вырвало основополагающий элемент. Ложь. Ложь. Ваня снова крутил в голове слово, что не спешило отвязываться. Оно было близким и навязано-родным. Он и сам был пропитан им, он бы мог стать его человеческим олицетворением, но его легко затмевали брат и Жданов – безусловные победители в номинации «Лучший актёр и мародёр в одном лице». Как им это только удаётся? Может, потому что приняли таких, лгущих, себя? Но «принять» означает «поверить» в другого себя, а Ваня никак не хотел уходить ещё дальше от непознанного себя, у которого есть возможность измениться в лучшую сторону (точно не ту, о которой нарочно обмолвился Жданов). Не хочет он быть как они и близко находиться к ним тоже, не хочет познавать пограничную черту и стоять на ней, вверяясь неправде, что погубит то, к чему прикоснётся. Парень так загрузился, что Трофимов ощутил спиной опускающуюся тяжесть мыслей. Отстоять конкретно разговор с женщиной и разобраться, что уже пошло не так. Пусть Тимур повествовал налегке, но вопросам не уделял места в промежутках пауз. — И по поводу знакомства, гостинец, — он протянул угощение, что доверчиво приняли. — Так может и вас чем-нибудь вкусненьким угостить? Заходите, я гостям только рада, сейчас и чай поставлю. — Очень лестное и заманчивое предложение, спасибо за него, но мы спешим оббежать остальных соседей и точно так же донести приятности, как и Вам. — Тимур легкомысленно улыбался женщине. — Только до других соседей не дозвонились, — указал на дверь, за которой не прятались люди, — работают? — Там только один мальчик живёт. Молодой совсем. Илюша зовут. Работает, ужас как много. Рано утром уходит, поздно вечером приходит, — приговаривала Мария, положив руку на щёку. — Надеюсь, хоть на работе его перерывы большие, чтобы плотно покушать и отдохнуть, как следует, а то не дело – на работе прозябать день ото дня. Ещё скопытится на работе мальчик, не познав и капли жизни. — Но когда-нибудь выловить его получится, — заверил Трофимов, подумывая, что, если её не оставить сейчас, остановить не удастся вовсе – неприятный тип людей, что любит разглагольствовать попусту, при этом обильно снабжая предложения повсеместными рассуждениями, описывающими их мнение о ситуации. Возможно, когда-то Тимур испытывал смущение перебивать (но сколько лет назад такое было?) человека, но благо быстро дошло, что в деле нужна напористость и наглость, иначе столько времени сольётся в чужое говорение. — До свидания, Мария Семёновна, — произнёс Трофимов, устанавливая жирную точку в разговоре. Ваня невидимо кивнул и с Трофимовым удалился с площадки. Убедившись, что дверь закрылась, Тимур обратился: — Левин, тебе плохо? Он заметил, как потяжелел взгляд, уставленный в пол. Ответ не спешил доставляться. Ваня пожевал изнутри губы, изредка вздрагивая плечами. Он элементарно не мог начать и захотел снова устремиться в себя, начав со скрещенных рук – поза неполноценна. — Базаром надоела? — никудышно предположил Тимур, тыча пальцами в направлении соседской двери. Левин, на удивление резко для себя, помотал головой. А потом подумал, может быть, и надоела. Не до неё было. Трофимов не требовал и ждал. Прошло несколько минут. — Снова это враньё. — Ему так хотелось, чтобы в голосе отразилось всё известное ему осуждение, в полной мере, без преуменьшений, но до ушей долетело хилое шептание, словно говорящее о том, что врёт здесь один, и он пытается упрекнуть небезызвестное действие. Трофимову подача была неважна, суть выхватывалась раньше, и это позволяло додумывать ситуацию и понять косяк, который исправлять без нужды нет смысла. — Я вру только для них. — Только он сомневался, что проблема лишь в этом. «Не факт, что я не попаду под раздачу» – глубоко вздохнул Ваня. Стало непосильно и безосновно страшно. Трофимов говорил, что он нужен ему, что не бросит, но он ничего не говорил про столь бытовушную причуду, что используется повсеместно – дома, на учёбе, на работе, отдыхе, иногда по причине, а то и без неё. Левин понимает, почему Трофимов врёт сейчас, но так боится, что ложь обрушится на него. Из-за чего? Троф всегда мало походил на того, кто будет скрывать свои чувства и эмоции, так почему? Из-за чего? Почему преграда выстраивается из старого мусора, место которому на свалке забывшихся воспоминаний? Зачем он выползает и мешает строить такое настоящее? Старый опыт говорит? Жаль, ничем адекватным не подтверждает. Тимур уловил сомнительную полу-усмешку, возникшую на хмуром и напряжённом лице. — Наверное, лучше будет, если ты один всех обойдёшь. — Желая успокоиться в одиночестве, Левин двинулся к квартире, но Трофимов остановил ветреным прикосновением выше запястья. — Останься со мной, — крепко и… правдиво. Ваня заглянул в его глаза и не увидел, не смог увидеть лживости. Так же смотрел Кит. Фраза словно обременила, награждая ноги лишним весом, а сердце тихо ликовало, признавая старые эмоции. Трофимов может врать, но станет ли? — Кажется, — горько прошептал Левин, — я даже мелкую недоговорку выдержать не смогу. — Тимур почувствовал его дрожь. — От тебя. — И признаваться страшно, это делает ещё слабее в посторонних глазах, которые… уже навидались всего. Ваня себе усмехнулся – хуже точно не может стать, но бывают сюрпризы, и такое происходит. Тимур перевёл дух – он понял, и Левин высказал. Отпустив и переложив пакет с угощениями в освободившуюся руку, он аккуратно и по-детски неловко взял Ваню за пальцы. — Я не буду врать, — и ухищрения в словах Левин не находил. — Но, в ответ, я хочу, чтобы ты не врал мне. Можешь не договаривать, если не попрошу. — Но Тимур скоро передумал. — Но вообще мне бы хотелось слышать от тебя всё – любую мелочь или, если ты посчитаешь, неважность – для меня это будет иметь значение. — А я не буду как эта… Мария?.. — он не помнил и не мог продолжить. — Семёновна? — приподнял бровь Трофимов. — Нет. Не будешь. И близко. — Убеждать у него получалось или Ваня с малыми шажками начал верить? — Мы же знаем, что ей просто не хватает общения, — скептически пробубнил Тимур, подмигивая. Немного постояв и подержавшись, с позволения Левина, они продолжили. Тимур с задором обходил квартиры, быстро устанавливал дружеские отношения с квартирантами, вызывал безусловную симпатию – остаточное качество Вождя, и яркие эмоции, производимые своей персоной. Ваня пожелал оставаться незамеченным, держался позади, не вступал в диалог, иногда кивал, произносил своё имя, внушал себе протянуть левую руку на затёртый жест, при этом не запоминая лиц жителей либо их имён – всё ускользало, не задерживалось в памяти, скорее всего, даже не попадало туда, он был настолько увлечён собой, что иногда не замечал, как от одной квартиры они переходили к следующей, с одного этаж на другой – много чего пропадало из виду. Обхаживая соседей, они наткнулись и на квартиру старосты подъезда (Трофимов изумился наличию данной системы, её существованию в принципе). Та была постарше Марии Семёновны, но духом куда моложе. Сильно обрадовалась, что новосельчане самостоятельно добрались до неё (не то, чтобы она сама не планировала заняться этим, просто попозже). Решав разобраться со всем вместе, она рассказала о структуре подъезда, что, как и зачем производится, если делается, что нужно принимать участие в деятельности дома, не быть глухими к просьбам и предложениям, всячески включаться в новую коллективную жизнь. Пока она без умолку болтала о положениях и правилах, Ване становилось хуже – болтовня имела место, но больше трудностей приносила ассоциация со школой – то ведь ещё место, в котором просили о неравнодушии и сопереживании проблемам чужих. За годы учёбы пара людей проявили себя соответствующим образом, что не принесло радости Ване. Быть неравнодушным можно по-разному. Обошли оставшиеся квартиры, где их встречали люди, где нет, будучи на работе, либо учёбе. Подъезд населяли разные типажи – семьи и одиночки, молодые парочки, продолжавшие отношения и планирующие закончить их, и пожилые пары, выпроводившие своих чад, – почти никто не удостаивал Левина заинтересованным взглядом, что ему нравилось, только раз почувствовал себя неуютно, когда девочка лет четырёх, приложив палец к губам, изучала его, пытаясь высмотреть из-за высокого Трофимова, а он всё нелепее прятался за ним, скрываясь от чистых глаз. Девочку он позабавил. — Как же их много! — негодовал Тимур, вернувшись в квартиру. — Надо записать, а то забуду. — Я бы уже забыл, — прикинул Левин. Трофимов настороженно оглядел его, а потом оттопырил большой палец. Ване было неловко. — Я одолжу у тебя тетрадь, чтобы записать их? — Ваня кивнул. — Нам бы ещё обязанности не помешало расписать, не находишь? — Нахожу, — сказал он и нашёл, что добавить. — Знаешь, может быть, ещё и список того, — тут стало трудно подобрать число, — что мы можем наобещать друг другу? На первое время. Как с враньём, например, — ему так не хотелось забывать о чём-то подобном. — Представляю, если его Тоха или Вид запалят: «Так, что тут у нас? «Не оставлю. На полгода». А чё так мало?», — парень засмеялся со своей интерпретации, осознавая налётную несуразность. Но он отлично понимал, что Левин серьёзно, уловив его лёгкую улыбку. На душе сделалось теплее. Ближе к вечеру они выдвинулись на знакомую Кириона, где их солнечно встретили близнецы. Тоха не изменила себе и наготовила с лихвой, вкупе за пропущенное начало месяца, которое ушло на поиск квартиры и иные взрослые требовательные мороки. Еда выглядела безумно привлекательно и так отчётливо пахла, что у Вано, как и у Тимура, проснулся аппетит, возвестив о появлении кратким урчанием. Опыт – то, чего не хватает в готовке обоим. Рассказывая о прибытии в отдельной от них жизни, Трофимов сокрыл факт о неудавшемся супе достаточно красочно, сам себе поверил, если бы разоряющая правда стёрлась из памяти, не забыл про подъездное путешествия и возникшие правила бытия. Тоха даже удивилась, что Тимур взял на себя такую ответственную и продуманную роль «нового дружелюбного жителя», ведь и не подумала, что тот может так отыграть свои острые качества. Тимур не понял, что это было – похвала или насмешка. Тоха предложила ему самому выбрать, что к сердцу и дурашливому уму ближе. Он обозвал её, потом она его. Вид и Вано сидели, не особо обращая внимания на такую привычную и устоявшуюся ругань, поглощая приятную языку пищу и чуть ли не одновременно обращаясь друг к другу с вопросом, не остановить ли их? Оба пожимали плечами и не вмешивались. Таким образом потекла повседневность: пробуждение, когда захочу; кому дальнейшие знакомства с жителями, а кому мучительная адаптация руки к ручке и другим инструментам, с которыми частенько приходится встречаться, сидя дома; эксперименты на кухне, в которых с простыми одношаговыми блюдами проблем не обнаруживалось, но имелся недостаток – Трофимов вечно пересаливал, что Ваня ярко ощущал своими непривыкшими рецепторами, а Тимуру было нормально, но он говорил, что постарается исправить эту оплошность; под конец дня обычно намечалась прогулка, погода оказывалась более-менее благосклонной, продвигая весну на пост главенствующего сезона, оставалось понадеяться не встретить старых знакомых. Трофимов, пользуясь своими заурядными, но очень действенными способностями, обзавёлся приличными «дворовыми» связями: ни старушками и дедушками, ни местной преступностью, а обычными людьми, которые знали немного больше и могли рассказать, если правильно попросить. Отыскать их не составляло труда – о них чаще говорили уже знакомые односельцы, и, по той же логике, Тимур мог отнести себя к случайно образовавшейся шайке. Достаточно продуктивное свойство. Но, кроме образования связей, установилась цель оборвать до конца старые, чтобы не возникла очередная угроза, подобная Куме. Повезло лишь в том, что только он использовал столь радикальные меры, остальные – намного мельче. Дела под медленно возрастающим углом поднимались, иногда без знания, иногда методом повторяющихся проб, иногда глубоким желанием и чувством. Вернувшись с прогулки по длинному маршруту, выстроенному Трофимовым, Левин лишился физических сил, испытывая удовлетворённую усталость и неприятную стянутость лица – несмотря на температуру, ветер дикий и хлесткий, только подставь лицо, так и обработает. Пока поднимались до четвёртого этажа, встретили двух знакомых, больше Трофимовских, с которыми наладился неприглядный разговор и который затянулся, так как Левин был не против отдохнуть и оттаять в стороне. Трофимов первым прошёл к двери, шаря в кармане. Нашёл ключ и глянул на дверь. — Чё ещё за бумажка? — спросил он, доставая напоминающий визитку листок, просунутый между дверью и косяком. — Мусор, — оглядев и придя к выводу, быстро решил и перекинул Левину. — Я так понял, мне нужно выкинуть? — желая развеять лёгкую туманность, поинтересовался Левин, удивляясь, как легко подловил. — Там же не счета? — Нет. — Пока Трофимов возился с дверью, Левин ради сомнительного интереса раскрыл сложенный пополам листок, зачем-то наготове держа правую руку. Он окаменел. Бывшее тепло слизко стекло в кишки, притуляясь между ними, распихивая их и мерзко остывая, теряя по десятой градуса. Перед глазами предстал до безумия знакомый почерк, что принадлежит одному человеку, который ни с чьим не спутаешь. Он словно никогда не менялся, а лишь приобретал новые черты, закорючки, менялась сила нажима и место точки, в зависимости от написанного. Прочитав краткое содержание, Ваня смял листок, что болезненно тупым и твёрдым углом впился в ладонь. — Ты чего? — Трофимов отпер дверь. — Ничего… просто мусор. Он нарушил обещание. Так быстро, как никогда прежде. «Завтра. Парк славы. 13.00».