Месяца сезонов — Левин-Трофимов

— Не знаешь, что у меня тут? — спросил Левин, поднимая рубашку: бинты, под которыми зашитый шрам. — Знаю, как бы, — промямлил Трофимов, с неприятностью смотря на забинтованный живот. Ваня неактивно попросил разъяснить, а Тимур слова забыл – он представляет, как говорит это – в меру, односложно, не распространяя, но так ли надо? Есть желание потянуть время, чтобы всё не случилось «внезапностью», а аккуратностью, лёгкостью, не с первого раза. Абсолютно без доноса. Чтобы он вообще не узнал. — Э… — Трофимов вспомнил о тех школьных годах, когда он достаточно вырос, чтобы не учить назойливый предмет, но недостаточно для того, чтобы дерзко отказать учителю. Оттого и мнётся у доски, пытаясь вычитать буквы из перевёрнутого учебника, лежащего на первой парте. Он шумно дышал через рот, раздираясь между вводными словами типа «понимаешь» или «знаешь», думал вставить прихотливое «ну». Но слова эти лишь отсрочка, не то. Не правда. Откуда ему знать, что говорят в таких случаях? Боже, происходят несчастья, что ли? Идиотизм! Не существует подходящих реплик, а клишированное дерьмо давно не приносит облегчения, только выставляет ситуацию абсурдной и тупой до невозможности. Такой, какой её нет желания узреть. Нет нужного эликсира на полочке волшебника. Не знает и ведьма приходского заклятья. И в библии нет для батюшки достойной цитаты. — А какой из органов у тебя там? находится? — самое тупое, что он смог придумать. Левин не удивился. Похлопал глазами, увлажнил склеру и подумал. Печень выше. Кишки пониже. А между ними? — А, понял, — не удивился и тогда, когда осознал. Как-то сразу дошло без тормозных эффектов, предлагающихся организму без спросу. А Трофимов удивился. Никаких истерик. Опять. Он умеет так делать? В своём роде да, но чтобы открыто… Не видел Тимур. Снова не винит? Не видит причины? Неустоек? Поблажек, до которых стоило добраться раньше? У Вани в голове царствовала пустота. Остался без почки и пусть… вторая есть. Вот когда она откажет – начнутся проблемы. А сейчас можно жить сколько влезет… Жить. Смешно для него, но сейчас нет дела ни до жизни, ни до смерти. На данный момент он чувствовал себя таким, каким желал быть. Совершенным. В своём видении – лишённый чувств, эмоций, спокойный, не чувствующий опасности и тревоги за себя, страха, безумия, отчаянности. Полный абсолют безмятежности. Левин сел на кровать. Лёг на спину, соприкасаясь стопами с полом. Холодный. — Ты… переживаешь из-за этого? Ваня знал, что потолок белый и на нём, для него, ничего не присутствует. Он положил левую руку на рубашку – на зашитое место. Ткань как ткань. Если бы не Кит, который заставил выучить расположение органов для того, чтобы Ваня хотя бы анатомически мог сориентироваться, что болит, то Левин бы ничего определённого не ответил. Ходил бы вокруг да около, но в центр не попал. Ваня закрыл глаза. Вновь безразлично. На время, это ясно из статистики. Насколько же сегодняшний он отличается от того сколько-то-там-дневного? Тогда он многого наговорил, рассказал от души, не удержал в руках и выронил. Разревелся. Пожелал уйти далеко-далеко. Не из материального мира, хотелось бы из города. Забыть всех, кто принёс боль, убежать, скрыться в зиме и потеряться. Когда он думал о брате, о Ките, ему становилось крайне… ужасно. А сейчас? Так ли плохо? Тот же Рома, тот же Кит, но ничего нет. Люди как люди. Со всеми косяками истории. Как же ему всё равно на них. — А то не видно, — швырнул Трофимов. Безразличию нет места. — Я… я, действительно, — на памяти он ещё никогда столько раз не запинался, — короче, я сожалею… об этом, да. Понимаешь? — он почти задохнулся, и незаконченное предложение вылилось в вопрос. — О чём об этом? — совсем не понял Ваня. — Что ты ли-ишился… — Забей, — перебил. — Всё прекрасно, — он едва улыбнулся. Трофимов не мог согласиться. Конечно, Ваня нагло преувеличивал. И что? Они в относительной безопасности, крепости, о которой ему ничего неизвестно. Левин приподнял правую руку. Прошла, но хотелось бы и что-нибудь почувствовать. Он просто представил, вспомнил, как это касаться второй конечности, сжимать пальцы, ощущать попавшееся под руку, брать, определять форму вещи, качество. Лишь на секунду задумался, а мозг понял неправильно. Конечность поразила боль. Колкая, похожая на удар током. Левин открыл глаза и зажмурился, громко шипя и обхватывая обрубок второй рукой. — Эй! — Трофимов быстро оказался рядом. Секундная боль без последствий. Противное явление, оттягивающееся и перерастающееся в глухой топот. Пришло рано, задумался Ваня. — Нормально, — с давлением выдохнул он. — Это другое. Такое другое, о котором, хвастаясь, рассказывал Кит. Потихоньку начинает становиться кисло. — Да? — Трофимов не знал, о каком другом может идти речь. — Ага. — Спе-циально что ли? — Конечно, — хохотнул Левин. Трофимов будто оказался на Нептуне. Так далеко, что спутниковой связи не установить. Левин не наблюдал за Трофимов, скорее вычитывал особенности: те же серо-голубые глаза, смотрящие с сожалением и неприятием, растрёпанные и грязные волосы вызывали смех (Ваня убеждён – он лучше не выглядит), а лицо принимает те эмоции, которые возникают лишь в полевых условиях, знакомых Левину досконально. — Как поживаете, господа? — бескультурно подслушала разговор Алина Яковлева. Трофимов не изумлялся тому, что не слышал ни цоканья высоких каблуков, ни шарканья тапочек, – хорошие кроссовки. — Кто она? — спросил Левин, не обращая близорукого взора на женщину. — Та, которая зашла к вам на чаёк, — тонкая ухмылка всплывала даже тогда, когда адресованному человеку её было не разглядеть. — Добрый день, — кивнул Трофимов. По её многосмысленному взгляду он понял – разъяснения не нужны. Два хрена на одной кровати почти лежат, подумаешь. Ей не до личной жизни пациентов, которая складывается неоднозначно. До безумия неправильно. — У меня выкралось свободное время, и я соизволила лично зайти к вам обоим, — быстро пояснила она. — Приятно видеть, что Вы не в убитом состоянии духа, Левин. — Левин не ответил. — Может, перейдём к проверке вашего интерфейса и железа, коли чувствуйте себя не дурно? Трофимов по создавшемуся за серые дни рефлексу не отказал, Левин не противился. Алина Яковлева по собственному – с подвохом, равнодушием, правдой и улыбкой, – спросила о возможных физиологических нуждах, которые справить, не соглашаясь, пришлось, иначе бы не сулило это ничем хорошим. В терапевтическом кабинете она предложила первым делом заняться личностью под фамилией Левин. Трофимов уступил. Ваня беспрекословно выполнял указания врача, потому что знал, что с обследованиями тебя на лопатки уложат, но пульс измерят. Засунул градусник подмышку, Трофимову тоже одолжили, хоть частично, но одновременно состояния проверятся – как при самонаблюдении, отослалась на метод Алина с ювелирной аккуратностью оценивая здоровье пациента – влажность ротовой полости, сухость глазных яблок, слизистую носа, биение сердца, прослушиваемое через стетоскоп, его реакцию – предлагала обычное слежение за молоточком (Ваня не забыл уточнить, что его минус хорош), безусловные рефлексы – коленный, надбровный, работали бесприхотливо, без отвлечения, артериальное давление, которое оказалось заниженным. — Тс, Левин, — шикнул Трофимов, находясь за его спиной. Ваня отреагировал, повернув голову. Тимур держал в руке градусник, а там – 37, 2. Правда, Левин не особо вглядывался в цифры, а Алина Яковлева согласилась с тем, что можно доставать. 36, 9. Он не понял, почему от Трофимова исходила аура недооценённого оппонента. Тимуру хотелось расколошить Левина, в хорошем смысле, задать конкурентный настрой, чтобы спокойно не жилось, а так, чтобы в каждом моменте чувствовался адреналин соревнования, первенства и победы, а Левин, как всегда… при себе, без ребяческого желания бороться и стоять на вершине горы, ухватив ярко-красный флаг. В его духе будет стоять у подножья и смотреть, как подымаются другие, рвя колени и локти, а то и лучше – не высунется в морозную погоду на улицу, отсиживаясь дома. Трофимов вовремя остановился, вспомнив, что дома для него, или у него – не это важно, нет. Алина Яковлева рассказала об отъединённом хирургическим скальпелем органе, на каких основаниях и прорекламировала бумагу – донос в судебное учреждение местной локализации о беспрошенной операции внутренностей и всяческих прелестей организма… — Вы серьёзно? — На все сто из одного, — скучающе зевнула врач, взмахивая ручкой, которой отмечала первичные данные. Кого-то она напоминала, но с кем именно вызывала незримые ассоциации у Вани пролетало мимо. Молодая женщина, красивая, незамужняя, страдающая своими тараканами, которые её веселят куда больше, чем ненужные молодёжь, стереотипы, позднее поколение и ровесники. Всё, что находится вне её, помечается ярлыком «хлам», потому что недостойно внимания. Такая же себе на уме, как… многие, подумал Ваня, не находя приличной проекции данного женского образа. — Есть вопросы? — дежурный вопрос для продолжения разговора на скудную и узкоглазую проблематику. — Да, я хотел спросить о, — Ваня поднял правую руку, — фантомных болях. — Уже пришли? — догадалась быстрее, чем задумалась. — Сколько ты с такой ходишь? — она взялась за обрубленную конечность, проводя морщинистыми пальцами по свёрнутому месту. — Недели две, — суммировал Левин. — Меньше, наверное. — Хм… а что ты хочешь от меня? Если знаешь о явлении, то, какие именно ко мне вопросы? Смягчить? Заставить уйти? — Я… мне бы хотелось не чувствовать их. — Почти невозможно. Около пятнадцати процентов могут побороть себя и излечиться. Скажи мне, ты почувствовал массовую лёгкость, после ампутации? — Не сильно. Иногда даже казалось, что я чувствую… предметы. Кровать, бельё, металл. Но это нереально, так ведь? — Конечно нереально. Тактильная память. А болевые приветы – нервные импульсы, что посылает твой мозг. Им некуда идти, они скапливаются в тупике. Отсюда боли. Скорее всего. Вообще, трудное явление, его до конца и разобрать не могут, а помочь… сила в тебе, помни это. И с этими словами, ты станешь выше боли. — Вы так говорите… А Трофимов оставался отсеянным в стороне, не понимая разговора. Тупой, подумал он, нужно почитать медицинских книжек и просветиться. Через два часа они освободились с полученными укрепляющими и профилактическими медикаментами, наставлениями и напутствиями наилучшей релаксации. Это ещё мало, запугала Алина, наводя порядок в кабинете. В палату принесли обед. Ваня не думал, хочет ли он есть или не особо, или никак нет, но попробовал жидкую пищу. Пресно. Выпил воду, съел тарелку и устал. Больше отдыха в этой жизни ему не помешает. Расправившись с самым мутным, Левин улёгся на кровать, нежась в неправильной обстановке. — Не спишь? — спросил Трофимов, сидя, но наблюдая за сокамерником. — Нет. — Хотел спросить… — выдержал долгую паузу. — Что? — пускай Левин не видел, но посмотрел на Трофимова, у которого лицо болезненно расплылось. — Про фантомные боли, — Тимур знал отдельные значения слов, но не словосочетания. — А, это. Ну, вкратце я чувствую боль там, где её физически не может быть, — выставил для показа руку, — иногда я… ощущаю, как сжимаю пальцы, пример. Или беру кружку, оценивая холодная она или горячая. — Ты не говорил об этом, — «как бы вообще» – крутилось в его голове. Он не представлял себя в подобном феномене, что вон выходит из рутинной повседневности. Воспринимать мир тем, чего нет. Разве это возможно? — Я, — Левин почти усмехнулся. А он должен был, что ли, вещать об осязании несуществующей конечностью? — Не думал, что это важно, — Трофимов не успел возразить «ещё как важно!», — мне казалось, что я брежу. Отчасти. Я себя не слишком хорошо чувствовал, — Левин перевёл взгляд на предмет поближе, не фокусируясь. А Трофимов не сопоставлял «хорошо» и «Левина», в том положении, в котором тот пребывал недавно. Мало времени прошло. Цикл может возобновиться подобно тому, как начнут крутиться лопасти мельницы с резким порывом ветра. — Но мои ещё зрячие глаза показывали реальную картину, которая не была приятна. Я знал, и признавал… как назвать? Пропажу? Потерю? Примерно так, — для Трофимова наглое воровство, — тогда многое смешалось. И это навязавшееся ощущение присутствия подталкивало к панике… всё хреново, да? — он опять посмотрел на Тимура. А так ли всё хреново на самом деле? — Знаешь, не выберись мы, не дойдя до того треклятого магазина, было бы куда хуже, не кажется? Замёрзли бы… и конец истории! А так: ты и я, вместе, и надо же – ещё живые. Прикинь. Случаются… херни, похожие на чудеса, — сам испугался использованного слова. Оно наивное и совершенно ненужное, как совпадения. — Прикинул, — согласился Левин. А это было похоже на поддержку? Не самая худшая сказанная вслух реплика. Левин замешкался, вытаскивая левую руку и протягивая Трофимову. В голове созрел вопрос: а реально ли то, что мы ощущаем своим телом? Чувства, эмоции? Соединённые картины, представления? Есть ли они на самом деле? Может то, что воспринимается с помощью фантомных болей, и есть то зеркальное, истинное, отражение мира? Его суть находится там, где оканчивается обыденное человеческое восприятие? Что есть наше существование? Получение информации с помощью анализаторных систем? Пошаговое конструирование и хаотичное разрушение ценностей и моралей? Или возможность оказать доброе дело без цены и вознаграждения? Ответов нет, есть только гипотезы и предпосылки субъективных точек зрения. Трофимов потянулся, сжимая горячую ладонь, что по размерам была меньше его. В красные пальцы не поступали сигналы с последующими командами. Они шли лишь с задачей оставаться на месте, ровно дышать, моргать, усваивать внешнюю информацию, идущую от рецепторов, – обрабатывать, запоминать, хранить драгоценное тепло, безрассудную надежду и не прозревшую веру, что просуществовала меньше семи удачливых дней. Есть шанс на жизнь. Он ещё присутствует в мире, как они. Их тела не истлели, бессмертные души не вернулись, ставши частью Великого Начала, разумы не сошли с номинированной точки срединности. Мир может потерять опору, покатиться к дьяволам, разрушиться под основание, но они будут существовать в своей реальности, чувствуя необходимое и верное. Наверное, ложное, но пусть, не это играет волнующую роль, ведь она отведена той части, что является скопищем воспоминаний, кладовой чувств, сокровищницей желаний, ветхим и раздувшимся ящиком для секретов. Одно будет придавать сил, другое отбирать, но смысл будет у обоих, потому что не имея счастья, человек не познает горя; не представляя горести – не разберёт радости. Они всего лишь держались за руки, по которым импульсивно продвигалась кровь, не забывая обновляться в заданные секунды, но в этом заключался маленький кусочек обоюдного счастья – присутствие второй жизни, что не оставит просто так, не кинет, не отвяжется до последнего и будет цепляться, в примеси с ещё не забывшимися отрицательными чертами, что возносили её в глазах поклонников, и отношением, что не позволяло заглянуть в раскол кровоточащего сердца.