Месяца сезонов — Левин-Трофимов

Небо ясное, не затемнённое облаками, по определению – летнее, по делу – зимнее. Солнце слабо припекало, его тепло оставалось неощутимым после длительных минут приёма, но яркость слепила и приказывала отвести глаза, дабы те не выжглись от чрезмерной красоты. Тимура устраивал только белый снег, ещё не начавший таять, но подготовившийся к деформации. Зима уйдёт от них неспешно, возможно, без прощальных снегопадов, как было в прошлом году – выпала двухнедельная норма осадков за полдня, но город перекрылся конкретно, тогда и школьные занятия отметили. Трофимов не помнил, был ли он рад, услышав от Назаренко по телефону, что гнать в каталажку на шесть уроков нет обязанности. Совсем не помнил, в памяти остались последствия нагрянувшего циклона, выдавленное окно в школе на первом этаже и припрятанная бутылка дешёвого вискаря из супермаркета. Он был рад выпить пару рюмок. Малолетняя алкашня, подытожил он. Хоть изменился, не пожалел. Трофимов посмотрел на Левина, к которому сон не шёл и который сам, похоже, не желал засыпать. Очередное обследование утомило. — Кстати, а мы где? Спросил Ваня сегодня, потому что вчера было как-то не до мелочей, не таких, какие волнуют людей в первые секунды. О чём бы думали «обычные»? Каким макаром я выжил? Где я нахожусь? Сколько денег на меня ещё перекачали? Что вообще, простите, за хуйня со мной вечно происходит? В тёмно-рыжей макушке светились такие предположения, потому что он решил задуматься о них, а не потому что пришли естественным образом с осознанием своего положения в Космосе вещей и порядка. Трофимов назвал улицу, название частного учреждения. Ваня никаких выводов не сообразил. Тогда Тимур описал место расположения: почти за городом, недалеко от реки, моста, магазинчика – в том же районе. Левин утверждающе ахнул – всё доступно-понятно, и бросает в глупые воспоминания. Следующее Ванино предложение принудило Тимуровские мозги работать с удвоенной силой без охлаждения: — А кто-нибудь знает? Не просто кто-нибудь, а та, что следила за ними. — Вот блять, — угрюмился Трофимов. Он забыл о Тохе, о Виде, о том, что должен был вернуться с Левиным пару деньков назад. Статус пропавших приклеился к ним. — Нужно позвонить, — ещё одна благоразумная мысль озарила его тёмную голову. Левин безотказно поддержал. Телефоны для личных нужд и сплетен располагались на первом этаже. Трофимов сказал, что сходит и Левину не нужно таскаться. Тот покачал головой, ссылая на то, что делать всё равно нечего – пройдётся, осмотрится, не запомнит коридоров (снова на чужие следы ступать будет). Тимур отдал свитер, уже как на автомате – хрен знает сколько здесь тусуется любопытных глаз. При чём, все их вещи хранились в шкафу, прилично уложенные. Правда, после того, как Трофимов взял что-то, то совместно навёл сопутствующий кавардак. С одёжкой лежали промокший и высушенный паспорт и рабочий глюкнутый плеер. Длинные прямые коридоры, мягко-оранжевого цвета стены, огромные окна до потолка вызывали неописуемое чувство простора, необузданного и непокорённого пространства, при том не холодного, как в мелких больничках, а вполне себе тёплого и дружелюбного. Людей исключительно мало. На все пять висящих подряд телефонов приходился один человек – женщина предпенсионного возраста в расцвете сил, что всего лишь проходила профилактические процедуры. Ребята не спешили к аппарату. Решили подождать, пока женщина не закончит свой разговор, а в это время они сумеют-таки собрать мысли и родить восхитительную речь, что безусловно и стопроцентно оправдает их перед Тохой. Пусто. Ничего не шло. — Как видится? — отвлёкся Трофимов, скидываясь на не менее значимую тему. — Херово, — честно ответил Левин, — ничего не вижу, глаза болят, а тупое размытое полотно без настроенной чёткости уже сводит с ума. Ещё тошнить начинает. И голова кружится. Короче… — «вау, сколько слов зараз». — Пиздец, — закончил Трофимов. Повезло ему с глазами. Но ими он никак не поможет Левину взглянуть на мир. Описывает через пень колоду, а цвет тот и сам разбирает, не дальтоник же… Ох, сколько от него бесполезности. — Ага, — вздохнул Ваня, смыкая веки, тем самым позволяя маленький отдых не натренированным глазам, от которых толка, без очков, столько же, сколько от его ампутированной руки. Из разряда отвратительных шуток, предложенных Жданов, сопоставил Левин и одёрнулся. Нет надобности вспоминать о… нём. Слов плохих не подберёшь к этому больному, потому что Ваня… верно, именно он стал спусковым рычагом. Он сам задал программу, внедрил вирус и пострадал от него. Мог он в тот день сказать, что это не правда? Не мог, что ли, сыграть в развёртку и выставить сказанное Ждановым той самой ложью, которой, безусловно, не было? Вместо этого, он потупел и потерял свет, не мог он в том состоянии отвечать на артистизм Жданова, превращать стыдливую и отчаянную правду в упоительное и спасительное враньё. Ничего он не мог. Как с братом, чудовищем, что сумело превратить его в аморфное существо без воли к освобождению и нищенским радостям. Как с Китом, другом, которого боится вновь называть так. Он вспоминал отчётливее. Тошнотворно. Он закрыл рот рукой, потянувшись обеими и позволив правой быть наравне с левой. Не нужно это помнить, не обязательно возвращаться в то время… — Левин, — тревожно-утешающе позвал Трофимов, не упустив движения. — Кажется, — сухо подал Левин, — телефон освободился. Он снова уходит от темы. Потому что она не любимая. Противная. Мерзкая. И Трофимов не должен обо всём знать, потому не реально уместить в своём мозгу знания ещё одного – до хрена ненужной информации добавляют к своей только идиоты. — Если тебе плохо, мы можем сходить, посмотреть… — Мне нормально, — уверенно произнёс Левин. — Звони давай, — почти приказал, показалось Трофимову. — Если ты настолько уверен, — протягивал и дивился Тимур, захватывая трубку. На память набрал короткий номер. Он мог и ошибиться. А если так? У них весь день на вспоминание есть… и следующий, и следующий после следующего. Он явный оптимист. За поддержкой вечно обращался к Левину, который был близко, уже не закрывая руками бледного лица. Наверное, от природы, предположил Трофимов, не слыша гудков в трубке до того, как на конце не раздался женский голос: — Да, — усталый и тухлый, не подходящий ей. Трофимов вспомнил, когда звонил из другой больницы… Наврал с три короба. — Тоха, — выпустил содрогающийся голос. — Тимур! — вопль услышал и Левин. Всё повторяется, кивнул Тимур. — Это я, — надменно улыбнулся, а уголки рта гибко тянулись вниз. — Мать твою, какое ещё «это я»!? Ты своей головой хоть когда-нибудь думаешь? Зачем она тебе, я не поняла! Чтобы говорить, что припрёшься, а потом пропадать куда-то!? Зашибись, парень! И только попробуй меня перебить, как найду, глотку вырву и буду дуть, как в трубу, — такой угрозы он ещё не слышал. Да он вообще никогда не слышал Тоху такой злой и обиженной. — И сказать, что не нашёл Вано. Никаких тебе сугробов и подвалов! — Трофимов уже догадался – это будет длиннющий монолог. Жестом предложил Левину присоединиться – послушать, тот нерешительно отказался. — Необузданная молодость, чтоб её, — из неё нескончаемо валился пар, который, должно быть, выдувался на противоположный конец телефонного устройства. — Я требую полный отчёт обо всём. Усёк? ОБО ВСЁМ, и никаких уходов ни на наномиллиметр. Потому что я уже реально ходила в полицию и спрашивала про грёбанное заявление о пропаже. Считай, я это сделала. Думала, как дура, подождать до вечера и на последних парах туда примчаться. Слушаешь хоть? — Слушаю, — радостно улыбнулся Тимур. — Ты – имбецил, запомнил? — А недавно говорила, что умный. — Огромный промах. Я забираю свои слова… — Прости, что заставили побеспокоится, — он долго выбирал между единственным и множественным числом, но множественное принесёт больше упокоение, чем единственное. Не один же. — А теперь отчёт, мелкая тварь, — она еле привела свой голос в порядок. — Ну… мы в больнице. — Что!? Позволь полюбопытствовать, ты издеваешься? — У меня нет слов оправданий, поэтому продолжу: на Сердюкова тридцать два. — Ещё и частная, — она-то знает. — Да, так и есть… И, всё, мы тут. — Это не отчёт. Попытайся его составить, пока я буду добираться до вас. Благо снега давно не было и дорога будет крайне короткой. — Ты не шутишь? — опешил Трофимов. Бля-я-я, а что делать? Прятаться? Бежать? Всё, что угодно, лишь бы никто глотку не вырывал. — Шучу. На ноль процентов, идиот, — он слышал, как на заднем фоне что-то интенсивной шуршит, нечто тяжёлое бьётся о трубку. — Тогда… ты не могла бы захватить футляр с очками? Он такой серый, белый и… — Чёрный, да? Уже нашла, уже взяла и положила в сумку. Что-то ещё? — А больше и не вспомню, — будто у них были ещё вещи, принадлежавшие им. — Тогда ищи бумагу, ручку, не будет её – режь палец, используй кровь, и пиши отчёт. Не забывай, что всё начинается с шапки в правой верхнем углу. Кому. Той-то той-то. От кого. Тебя дебила стоеросового. Потом с середины содержание. Про дату и роспись не забудь. — Не забуду, — безмятежно доложил он, закрывая глаза и представляя, как она явится перед ними, уложит, перекинет через бедро и повторит свои взрослые речи. — Спасибо, — но она прекратила разговор. — Ну? — Левин почти всё слышал. Особенно то, что говорила Тоха. — Будем ждать. И они ждали, молча, ожидая разъярённости старшего и более мудрого, который почему-то задерживался. Пятнадцать минут. Полчаса. Час. Полтора. Час и сорок семь минут. Девушка зашла в больницу, дико озираясь по периметру. Они стояли там, где нашли для себя лучшее место, чтобы удивить всех зашедших, и необязательно, чтобы заметили их, но она смогла. Трофимов сглотнул, пришла. Такая красная, будто автобус не явился, и она пешим добиралась до сюда. Левин не отметил ничего, но почувствовал, что это она. Какой-то разумной интуитивной частичкой, заложенной в глубине. Если не в мозгу, то в сердце, которое берёт представление о душе. Тоха стремительным шагом направилась к ним. Оправданий ребята не придумывали, а сейчас захотелось. — Тоха, как-то бумаги мы не нашли, — несуразность выпала изо рта Трофимова, но Тоха не слушала, казавшись крайне суровым диктатором с поставленной перед ним задачей. В прямом смысле. Линять? Остаться на месте? Сказануть очередной выкидыш затвердевшего ума? Заткнуться? И чего Трофимов так измахрачился? Ах да, он же нарушил обещание, наврал, обидел, чуть ли не втоптал новый образ жизни. Нашёл, чему удивляться. Отморозок. Чмырь. Она дошла, остановилась, не глядя на парней. Трофимов вздохнул, сколько косяков с одного желания нормальной и обычной жизни. А он-то думал отказаться от некогда-то принадлежавшего ему старья. — Тоха, — подал тихий голос Тимур, но окаменел, когда женские руки притянули к себе и обняли обоих парней. Она дрожала, поджимала нижнюю губу, удерживала слёзы на веках и ресницах, не давая разрешения ни одной скатиться и упасть. — Вы же всего лишь дети… — прошептала она так, чтобы только Тимур и Вано услыхали. С придыханием Ваня стоял, как фонарный столб, вникая в ситуацию. Она злилась на них. А почему? Потому что… тоже не могла оставить их. Никого из них. Ни давнезнакомого Тимура, ни новоиспечённого Вано. Она не обязана беспокоиться за них, не обязана была приходить сюда, доставлять какую-то вещицу, навещать, обнимать, произносить фразу военных времён. Ничего не должна им, только они ей… за кров, питание, внимание, уголёчек себя, что постепенно истлевает и согревает. Кто они для неё? А она для них? В обоих мальчишеских головах крутился синхронный ответ, потому что у Трофимова была такая женщина, правда, пропала потом, а у Левина, по сути, её не было, но он видел других и мечтал о такой. — Даже не знаю, какое наказание вам придумать, — сказала она, отпуская ребят. Выглядела она не выспавшейся, но не сонной, едва строгой и сдержанной. Вано подметил морщинистые глаза с прогрессировавшей утомлённостью и острыми приумножившимися линиями. — Ой. Извини, Вано, стоило сразу отдать, — из кармана парка Тоха достала футляр. По первой фразе Левину почудилось, что про очки она забыла. Специально. На неугоду паршивым школьникам. Ваня поблагодарил и принял футляр, мгновенно тупея в чувствах и сознании. Опять потянулся правой рукой, оставляя закрытой крышку коробки. При Тохе. Он не может даже открыть чёртов гроб для очков. — Вано? — кто бы сомневался, что она не заметила. Как сказал Трофимов, оправданий нет. От бессильности Левин прикусил губу. Слишком открыто. А что будет? И так выставил на показ… почему нельзя подождать пару сраных секунд? Нужно ли всё делать за мгновения? В прошлым это называлось «постулат и догматы проживания в квартире», так надо было, а сейчас? Ничего не нужно, но тело и мозг не забывают, продолжают творить то, о чём больше не думаешь, но начинаешь, когда дуэт вытворяет бесподобный казус. У Трофимова тоже не нашлось слов. Будто кипятком ошпарили, маты гнуть готов, но предполагаешь, что вытерпишь, до трещин стискивая зубы и до белизны сдавливая веки. — Тимур, — настоятельно проговорила взрослая, не предпринимая резких шагов. Она ещё держала себя в руках, другая бы потребовала скорого объяснения (чем она, конечно, займёт себя), оголила руку и ужаснулась, но она, уже подготовленная жизнью, терпеливо пребывала в ожидании. Но оба не ломились, затаивая дыхания. Тоха недовольна и зла, огорчена в той же мере и пронизана кольями несправедливости. Почему они продолжают портить себя? Им станет от этого лучше? Они достигнут запредельного мира быстрее, если будут так поступать? Ничего же не будет, только боль и огорчение. Всем подряд. Нет положительных сторон в этом. Трофимовская грудь резко наполнилась воздухом: — Всё мы расскажем, с выводами только не спеши… Левин принял отмалчивающуюся сторону. Кто знает, что придумает Трофимов? А Тимур рассказал о том, что случилось. Не с рукой, а в общем, связанное с мостом, и лихо вывернулся, используя неудачное и плачевное падение. Он не сказал, что парень, которому он задолжал, причинил невозместимый ущерб. Он опустил подробности, тот самый день, выставил виновными стихию и некрепкость организма. Тоха казалось несокрушимой, но лишь из-за нежелания принимать случившееся с Вано. Чёрт, как бы она хотела быть бесчувственной тварью, чтобы не ощущать переизбыточной ответственности и материнского сочувствия за пару идиотов, которые крушат себя не особо размышляя! Нельзя так… никак. Ваня не хотел добивать женщину собственными словами, но, чтобы не превозносить каких-либо надежд, сам показал результат «одичавшей стихии». — Боже… — слабо выдохнула она, не прикрывая рот рукой. — Такие дела, — томно сказал Тимур, едва удерживая глаза на открытой конечности. Проще не видеть, не знать, но так сложилось, что всё наоборот, и он в ответе. Он никогда не забывал, что именно из-за него Левин потерял последние возможности проявления себя в угрюмом мире, потому что это не случайность. Тоха не умещала всего в голове. Чувства беспрекословно выпирали на главный план – наорать на них, сентиментально разреветься как школьница, наговорить не связанных изречений. Она еле заставила себя думать органом, расположенным в черепе – узнать лечащего врача, от него добраться до сути, по деньгам, с осложнениями, если два оболтуса не договорили. Она задала первый вопрос. Тимур назвал имя, отчество, фамилии он не знал, но сообщил, что может проводить. Тоха согласилась с лучшим вариантом. Пока, казалось бы, мирно шли, Трофимов бросил внимание на нераскрытый футляр, в котором пристроились выбранные им не надетые очки, потому что Левин отказался. Он не настаивал. Раньше, чем они добрались до кабинета, из него вышла женщина с запутанными тёмно-русыми волосами, что нисколько неженственно лежали на плечах, прикрытыми халатом, который она не надела, а свободно позволяла тому развиваться при ходьбе, как мантии. Совсем ненужной, не магической, но белоснежной, образцово соответствующей стандарту клиники. Её глаза мгновенно вырисовались в щёлки, но улыбка заняла исходное положение не так скоро. — Надо же, — нараспев подала Алина Яковлева, — здравствуй, Таня. Верхнюю одежду можно было оставить в гардеробе, он у входа, — Тоха совсем позабыла об этикете, что всё же существовал в больницах. Её то в жар бросало, то в холод, она не могла определиться, потому что даже на холодной улице ей то и дело прилетало в голову расстегнут парк или снять совсем, а когда мальчишки вели монологический рассказал, ей понадобилась стопка шерстяных одеял. — Ой, или ты предпочитаешь то подростковое Тоха? — врач поравнялась с черноволосой женщиной, нисколько не обижая хищническим оскалом – он всегда ходил с ней. — Привет, Алина. И, да, предпочитаю, — Тоха смотрела на бывшую одноклассницу, понимая, что и та нисколько не поменялась. Левин не потерял мысли, а кого же напоминала Алина Яковлева. — Стоило сразу додуматься, что ты здесь орудуешь, — угнетённо донесла Тоха. — Кто знает, кто знает. Не мало Алин Яковлев проживает в мире. Так это твои подопечные? — не увернулась от вопроса врач. — Не сказала бы, — не соврала она. — Дай угадаю – хочешь поговорить один на один? — подколола Алина, радуясь возможности вновь заговорить с бывалой подругой. Тоха кротко кивнула. — Эй, ребят, я вам кстати постельный режим прописывала, не забыли? — нашла к чему придраться и как профессионально и неоспариваемо сплавить пациентов. Слава Богу, ни Левин, ни Трофимов не были настолько тупы, что не понять прозрачного намёка. — Как там Давид поживает? — последнее, что они услышали, когда женщины ушли. Довольно странно, что Тоха позволила закинуть руку себе на плечо и располагаться так близко, что можно почувствовать дыхание. «Как только халат не спадает?» – подумал Трофимов. Они тоже остались наедине. — Помочь? — додумался Трофимов, выхватывая футляр. — У меня будто выбор есть, — Тимура кольнуло, что Левин нисколько не желает отходить от старых притчей и поговорок. — Есть, — исправил Трофимов. — Но не сейчас. — Это охринеть однако. — А ты шутить соизволил, — улыбнулся Тимур. Открыв футляр, неумело достал очки. Прикинул, вроде не грязные, даже чистыми обозвать можно. Развёл дужки и со всей имеющейся кропотливостью надел на Левина, а то вдруг в глаз попадёт? Только таких мыслей ему не хватало. И смешно, и горько, если что! — Ну как? — не без радости спросил Трофимов. Чёткость вернулась настолько резко, что глаза заболели. — Приятно видеть твою рожу. Снова, — приподняв очки, Левин потёр веки. Естественный мир, ему хотелось сказать привет в очередной раз, но Левин молчал, привыкая к обстановке и цветам. Трофимов тот же, поэтому на него можно не обращать внимания. Если же, посмеялся он. — Крайне дерзко, — напыщенно прокомментировал Тимур, скрещивая руки. Очки другие: крупные, более квадратные, кажется, и меньше идут, чем предыдущие. — Так мы пойдём в палату? — Левин опять не запоминал, как и куда стоит идти, чтобы в нужное место прийти. Ещё одна немудрённая привычка, с которой нужно расстаться. На этот раз они шли медленнее. Ваня запоминал всплывающие детали, соотносил с раннее примеченными, создавал карту в голове – давно пора. Не забыл осмотреть с нескольких позиций общую комнату, а, когда закончил, упал на кровать. Нравится ему эта мебель. Просторная, тёплая, отлёживайся сколько влезет, пока не выздоровеешь. Органов новых не понаотращиваешь, как яблок на дереве, но раны залижешь. Трофимов тоже не привередничал и отдыхал. Набирался спокойствия, которое придётся подарить Тохе за всю ту нервотрёпку, что она пережила. Но приспичившее желание бросало крутые вызовы. — Левин. — Чего? — Закрой глаза. — И с чего бы? Они находились на своих койках. Что взбрело в голову одному, не понимал второй. — Ну давай же! Не пререкайся. — …ладно, — Левин закрыл глаза, Трофимов тоже. — А теперь представь… — Ещё и мои извилины напрягать будешь. — Это релаксация! И хватит вставлять ненужные слова. — О’кей, буду молчать, если ты хочешь. — Я не этого хочу. — М, да будет так. И что представить? — Тогда не прерывай меня. — Хорошо. — Представь страницу контакта. Белый фон, синие заголовки. Есть контакт? — Ага. — А теперь притупленное чпоканье, оповещающее об уведомлении: «Трофимов Тимур хочет добавить вас в друзья». Выбирай: либо оставить в подписчиках, либо принять заявку. — Принимаю заявку. Оттого, как уверенно и быстро был выбран последний вариант, к Трофимовской голове прилил жар, собираемый со всего тела. Круто. Случись подобное чуть раньше, висел бы он в подписчиках, не подав заявку. — Следующее уведомление: Трофимов Тимур написал вам новое сообщение. — Открыть. Левин понимал суть игры, в которой чёрная пелена век перекрашивалась в полотно обычной социальное сети. — Привет. Почему-то Тимура это смущало. — Привет. А Левина нет. — Как дела? — Ничё так – ужасно просто. А у тебя? — Примерно так же… Оборванно и незаконченно. Наверное, теперь Трофимов ожидал от Левина вопросов. Хотя бы одного, до которого тот додумался: — Чего молчишь? — Думаю. — О чём? — Мы… можем быть больше, чем просто знакомыми? — Не знаю. А ты хочешь? — Хочу. — Тогда всё будет… — Классно. На лице вырисовалась глупая лыба. А окно набора сообщения пустовало, только курсив мигал, призывая набрать пару слов. Написал Левин: — Как будем жить дальше? — Не знаю, — просмеялся Трофимов. — Не представляю. — Оно того стоит? — Что «оно»? — …я. Почему ты держишься за меня? Тупиковый вопрос. Левин, этот Левин стоит многого, но объяснить не всё так просто. — Я отвечу потом. — Когда? — настоятельный выпросил Ваня. — В конце своей жизни. Ты только постарайся не забыть вопрос, о’кей? — Иди ты со своим о’кей… — Я не могу рассказать об этом сейчас! Но знаешь… я уж точно не забуду. Не то это. — А что тогда? — Что-то много большее. И лучшее. Навряд ли прекрасное, но… бесценнее.