Месяца сезонов — Левин-Трофимов

Левин шёл на поправку, Трофимову было, в физическом смысле, лучше, но не душевно: подозрительно, что хоть что-то идёт гладко, что нет осложнений, злых репродукций, Левин выглядит со стороны, если не задумываться о произошедшем, вполне здраво. Тимур видел одну причину искажения – мало времени прошло. Каких-то пара недель. Жалкие дни, которые никак не перекроют многолетней практики. Страх поселился на соседней несуществующей койке и пялился, повторяя, что самое пугающее ещё впереди, что они не прошли своего испытания, не вышли на уровень победителей, потому что по-другому быть не может: у кого в генах заложено быть уродом, кого по жизни сделали таким. Свой параноидальный каприз Трофимов прятал, посылал на репродуктивный орган и вслух беспокоился о Левине, что подозрительно честно отвечал о своём состоянии, душевных, на нынешний момент, пустых мыслях, договаривал предельно всё, чем только наводнял голову Трофимова – не может Левин выговорить всего, не может запросто раскрывать душу. Это, конечно, замечательно, что он так делает, но слишком его слова звучат… бездушно. Да и Тимур никогда не был чтецом душевного сознания, но мерещилось ему таковым многое, что он замечал от Левина в реабилитационном состоянии. За свободное и предоставленные время он с уверенностью мог посвятить себя выявлению того, что сейчас случается с ним, но запинался о собственные корни подсознательного, что представляло ему те же сны – кошмары, от которых он не знал как избавиться. Всё повторялось: те же безвольность, парализованность, презренный ступор, дающий насладиться нежеланным и неисправимым – жидкой кровью, разорванным мясом, сломанными костями, которые не соединить. Тимур просыпался с глубоким вздохом, которым и задыхался, не считая времени, проведённого без кислорода. Он уже понял, что смотрит на эти сны слишком часто. Каждый раз, открыв глаза, он чувствовал, что не засыпал вовсе, словно моргнул и профукал девять часов – паскудная проблема. Ваня, напротив, спал крепко, как мертвец. Подобные сравнения не устраивали Тимура. И младенцем не обзовёшь. Какие же младенцы столько думают о… да о том, что узнали от жизни. Как старик? Повидал столько аномального и сам стал таким. Подходит определённо больше, чем труп. Проснувшись, как всегда, раньше, Трофимов сел на подоконник, не особо всматриваясь в пейзаж сухих и серых деревьев, уткнувшись головой в стекло. Думать, что делать дальше… сколько же навязчивых идей может жить в голове и требовать своего исполнения: после выписки идти к Тохе – бесспорно, с той же Тохой, а затем? Они реально не могут вечно сидеть у близнецов, как на растянувшихся посиделках, тем более, как вообще дела с предками обстоят? Ищут ли Трофимова? А Левина? Один полумрак. Полу – потому что Рома точно ищет брата. Рома… он прошедший этап. Тимур намеренно глухо ударился головой о стекло. Вот о Роме, сто процентов, думать не надо. Его время прошло. — Прошло, конечно же, — болезненно усмехнулся Трофимов. Он не хотел думать о своём идеале, но почему-то зациклился. Прекрасный. Превосходный. Божественный. Слова-ассоциации выползали как прыщи на подростковом лице. Ему не нужен Рома. Нисколько. Что взять с урода, который загубил с улыбкой жизнь человека? Не незнакомца, а родню. Да будь незнакомцем, нельзя было так поступать. Неужто он думает, что у него есть право!? Он думает, что есть, даже Трофимов это понимал. У него есть право на всё. От размышлений Тимур истощился, остатки белого снега не действовали прессом на глаза. «Здесь есть Левин – о нём и думай, дебил недоделанный!» – злился Трофимов, чуть ли не собирая кожу с лица. Ещё бы головой в снег окунуться и… привет снова, нормальные мысли. Но снега немного осталось. На прыжок с вышки уже не хватит. — Давно его не было, — с серьёзностью заметил Трофимов. — Хочешь зиму подольше? Левин тоже проснулся, но не подавал явных признаков бодрствования. Открыл глаза, надел очки, нашёл Трофимова сидящим вдалеке, сам сел на кровати, скинув одеяло на ноги, и смотрел. Почти пусто. — Разбудил? — улыбнулся Трофимов. Ему казалось, что он говорил предельно тихо. — Нет. И слова кончились. Зачем-то кивнув, слез с подоконника, нацепляя тапочки и шаркая до Левина. — Как чувствуешь себя? — Трофимов запрыгнул на кровать, не сводя глаз с Левина. — Как обычно, — а Ваня с Тимура. Вроде бы и хорошо, что «как обычно» – нет болей, тягостей, трудностей, заодно и мыслей об этом, о событиях недельной давности, о равнодушии, что принято держать на лице и в голосе, в глазах и дыхании, о том, что всё можно пережить повторно и тогда будет страшнее. Никаких помыслов, испугов, полное безразличие к своей судьбе, будущему, даже тому, что предстоит делать через пару минут. — А ты? — вышел на встречный вопрос Левин. Здесь уже труднее сказать, есть ли тот абсолют упокоения, потому что… он, в конце концов, сам о ком-то беспокоится или пытается это сделать. — Хорошо, — вздохнул Трофимов. Неубедительно. — Да? — По крайней мере, я так думаю, — то же враньё, но он же не будет говорить, что думает о Роме, захватывая каждую деталь из того одного-единственного раза. Не включив свой мозговой аппарат в тот день, он просто бы ответил «да» без плана с чёрной дверью, вторым вариантом, возможным сюжетом – он бы действительно сдал Левина. Без шуток о плохой концовке. От этого било в дрожь. Алина Яковлева порадовала полным стабилизированием работ систем и точно уж скорой выпиской. Алмазной. Со справкой и пожеланием на следующее посещение, но только по причине улучшенного здоровья. Те не обещали, что зайдут, но согласились, что их, может, когда-нибудь опять закинет в далёкий район и не по негативным последствиям, Трофимов по своему одобряюще, а Левин по типичному – отчуждённо. Трофимова это волновало больше всего, но когда Алина Яковлева произнесла ещё одну новость, его мысли переметнулись. — Повторите, — бездумно хлопал глазами Тимур, уставившись на врача. Она удивилась тому, что переспрашивает не оперированный, и переложила правую ногу поверх левой. — Швы снимать можно. Трофимов вздохнул в превеликим облегчением. Пока что всё действительно идёт гладко и ровно… — И почему тебя это волнует больше, чем его? — рассмеялась Алина – ну как так, что владельца тела меньше волнует его личное состояние, чем подручного парня рядом? «Ей точно не скажу» – с упрёком решил Трофимов, без доверия поглядывая на женщину. — Может, потому что изначально меня это и так несильно волновало? — ответил Левин. Опять ходим у колодца, потёр лоб Тимур. Не хочется возвращаться восвояси, на те места, на которые их распределило то общество, туда, откуда они почти ушли. Результат не был закреплён. Проблемы остались не разрешёнными, и они, на сучий верняк, продолжают поиски, разнюхивают информацию… Они ещё ничего громоздкого не совершили, а столько убытков потерпели. Они в явном минусе. Нужно выбираться из-за отрицательной черты. — Перейдём в другой кабинет, — предложила Алина, и втроём они переметнулись в противоположное крыло. Указав кабинет, она остановилась Тимура: — Можешь подождать здесь. — И почему? — сразу же воспротивился он. Нельзя отпускать Левина одного. — Начнём с того, что это неприятно, а закончим тем, что вам необязательно вечно быть друг с другом, — Трофимова не устроили слова. — Сходи, проветрись, освежись, — не пугалась женщина предупредительного взгляда, который подстроил Трофимов. — А то прилипнете друг к другу и будет у вас бесконечный симбиоз, как у тех братьев, — Алина по-особенному ухмыльнулась уголками рта и быстро подняла и опустила брови. — А, или ты не смотрел этот сериал? Ну, извини. А вообще, там множество глубинных тем для разогрева и трапезы психологам. М-м-м, просто закачаешься, — расплылась Алина, подбираясь к кабинету. — И не заходи без приглашения, ага? — последний раз глянула и скрылась за дверью. Левин ушёл раньше. — Ага, блин… — в конец сокрушился Трофимов. В чём-то она права. — Как положение? Рад? Взволнован? Удручён? — деликатно подошла Алина Яковлева. — Ты присаживайся, не обслюнявлю. Не подавая признаков согласия или протеста, Ваня сел на стул, напротив устроилась врач. Сегодня у неё было приподнятое настроение, что отлично выражалось в её нерезких чертах, морщинках и глазах, цвет которых Левин наконец-то разобрал. Ясно, почему её глаза видятся мелкими, но светлыми расщелинами с отходящими тонкими трещинами. — Не будешь отвечать? Ваня встрепенулся, примерно так, как реагируют растения на прикосновения: раздражение есть, но телесные движения отсутствуют. — Я… наверное, рад. — Наверное? — опустился голос женщины. — И кто о себе так говорит? «Пожалуй, я» – продумал неозвученный ответ Ваня. — По крайней мере, хорошо, что не отвратительно или умирающе. Я бы тогда волосы на голове рвать стала. Уговоры занять часть времени разговором не приводили к успеху. Алина посмотрела на парня и условилась на ещё одну попытку: — Не первый твой шрам, да? — Ваня поднял глаза. В них нет того, что наполняет Трофимовские: громкой радости, скверной злобы, тяжёлой печали – на вид всплывают поверхностные неопределённости с трудной трактовкой, с такой, с которой можно приписывать и полное выздоровление, и окончательный смертный приговор. — Взять тот, что на руке… или который уже вместо руки, — и правда, уже не первый. — Но те шрамы другие. Пальцы руки похолодели. Слишком резко. Температура в кабинете словно понизилась, но Ваня понимал, дело только в его реакции, в его нехотении вспоминать. — На бёдрах, почти под самым пахом, — Алина провела ручкой по собственным ногам, — целая россыпь таких. — Мурашки прошлись по затылку. — Я, конечно, не специально их разглядывала – довелось увидеть тебя нагишом, — но от шутки мороз не ушёл. — И ещё один, — врач потянулась к пациенту, что не реагировал испугом. Она коснулась его нижней губы, проводя большим пальцем по контуру, — делит губу поровну на две. Но дело в том, — Алина вернула дистанцию, — что такие увечья в детских игрульках не получишь – слишком острые, ровные. Воздух спёрло в горле. — Так и есть, — решил скинуть тему Ваня. Она любопытная, верно оценивает увиденное, похоже, ухватившись, не отпустит. — Какая у Вас фамилия? — прицепилась и к нему паранойя и верещающее подозрение. — Господин Левин даже имени не назвал, а с меня фамилию требует – незаковыристо. — Ваней зовут. — Иван… самое русское имя из всех возможных. Наверное, родителям много чего хотелось увидеть в Вас. «Как же» – съязвилась тёмная мысль. Единственное, чего требовали от него родители, – быть таким же, как Рома. — Без понятия, — вышло жёстко. — Да уж. А фамилия моя – Лукьянова. Это было глупое и необоснованное сопоставление со Ждановым. Поистине, скупость мышления ограничивает рамки видения. А если подойти к ним и заглянуть за? Другой вопрос витает, но можно ли его задать? — Вы чем-то напоминаете Тоху, — сказал Левин, уверенней смотря в глаза женщины. — И не глупость же, — произнесла так, будто это без личного знакомства с одной из сторон должно быть понятно. — В школьные года я намеренно пыталась вести себя как она, — по интонации не скажешь, что сожалеет. — А она была той ещё пацанкой. С парнями всё время дружила, бегала за ними в салки. Да и косила под парня. — Ей лишь хотелось быть как она, пробовала на себе образы, но затем перехотела, задатки остались и выросли в то, кем она является сейчас. — Зачем? — Ваня и такого не понимал. Есть ли в смысл в том, чтобы вести себя как кто-то другой? — Мальчик мне нравился! — рассмеялась Алина. У Жданова были бы мотивы посерьёзней. — Хотела угодить ему. Неожиданно, думаешь? — Это… не по-взрослому, — и снова перед глазами кружил Жданов: у того вообще не поймёшь, как идёт мышление и к каким поступкам отнести те, что творил он. Далеко не по-ребячески, а взрослость в той стороне, что безумно профессионально. Чёртов, чёртов клоун. Ваня увидел, как врач выпучила глаза. Не могло на неё так повлиять его внутреннее замешательство. — Так мы были детьми! Только и могли мечтать, что будем думать, как взрослые, сами станем такими. Конечно, мы притворялись, ровнялись на старших, но от этого наши спектакли лишь усыхали, и таскали за собой караваны проб и ошибок, о которых вспоминали с красными ушами. Сказал же, — ухитрилась Алина, ни разу не потеряв собеседника из поля зрения. — А вот кем ты считаешь себя: ребёнком или взрослым? Какой же из Вани ребёнок… никудышный и связавшийся не с тем, с чем надо, переживший свою трагедию и потерявший былой мир. Но он и не взрослый – какой взрослый убежит от своих проблем? Он будет их решать, хотя бы… как тогда сказал Трофимов, в полицию обратился, заявив о том, что брат, его родной брат, – и Ваня ещё раз уяснил для себя, что был изнасилован без особого сопротивления. Он пытался забыть, что было очень плохо, ненавистно, тошнотворно, но мало чего исчезло. Прекрасный опыт для долгожданных мемуар. — Долго думаете, господин Левин, — Ваня оторвался от точки, к которой прилип в секунду. — Дети сразу отвечают «взрослые». Взрослые говорят «взрослые», потому что думают о годах и на всё смотрят скептически. Но что-то Вы сильно задумались. О «ребёнке»? — Нет, скорее – молодежь, — если не попасть в категорию, проще притиснуться к промежуточной. — Хороший ответ, и по возрасту неплохо совпадает. Никого не обманываем? «Обманываем… мы – брошенные дети. Дальше годов не ушли» – в этом состоялась правда. — Готовы преступить к главному? С вопросами подобного рода обычно пристают к врачу, не веря в его тонкое исполнение дела и специализированность; а от пациента чего требуется? Лежать спокойно и не рыпаться, не дёргаться и не перекатываться со спины на живот от фантазий. — Вроде как. — Тогда ложись, — деловито скользнула рукой Алина по воздуху, указывая на кушетку. Ваня лёг на спину, подворачивая больничную рубаху и не стараясь смотреть на шов. Трофимов, с сомнительным видом абсолютно не шарящего в медицине человека, сказал, что выглядит… «сносно». Да, он употребил это слово, не представляя, какие слова вообще подходят шрамам. Зато знал, что он мог бы выглядеть и хуже (на счёт лучше – полная беспросветность), например, так случилось с рукой. А он обещал себе не вспоминать о том дне. Врач помыла руки, отобрала необходимые продезинфицированные инструменты, захватила спирт и вату и перебралась к господину Левину, включая лампу. Из-за яркого света зрачки моментально сузились, а Ваня нахмурился, удерживая веки открытыми. — Можете расслабиться. И глаза закрыть, — советом он не воспользовался. Не пререкаясь с пациентом, Алина Яковлева смочила вату. Протерла область в районе извлечённого органа, следуя накопленной за года выдержки и непоколебимости. Пинцетом зацепилась и приподняла первый узелок, не касаясь кожи, но при близком контакте инструмент передавал холод, забирая тепло, поэтому даже на мельчайшем расстоянии Ваня чувствовал металл. Щёлкнули ножницы, разрезая тёмную нить и воздух. Стежок был уверенно вытянут, предоставляя малый дискомфорт Левину, но остающийся неприятным. От остальных избавились идентичным способом. — Живы? — раскрывая и моментально закрывая ножницы, спросила Алина. — Ну да, — правда, каждая вытянутая ниточка запомнилась по разному, а ощущения не прошли до сих пор. — Вот мазь. Можете нанести сейчас, или по приходу в палату. И перед сном. Много не будет. До чего же хорошо зажило, — раскрыла рот врач, осматривая работу. — Но если будет неприятности, то, где искать меня, Вы знаете. Намёк принят? — И понят, — всё же томно ответил Ваня, оттягивая рубашку. Не забыть про указания, приписки заботы медицинского работника, дружелюбный юморок, которым его одаривают за просто так, – всё вяжется с Китом. До причудливого обычно, потому что он делал это самое в трудные времена, но сейчас он совершенно в другом мире. Где-то далеко, что из бинокля не увидеть. На этот раз он не забудет ни про мазь, ни про то, что о боли стоит докладывать, ни о том, что рядом кто-то всё же есть. — Не угрюмитесь, Иван, — Алина Яковлева приложила большой палец между бровями пациента, расправляя хмурые морщины, и похлопала по щеке. Она ничего не знает и исполняет свою работу. Не все люди такие, как Жданов, а значит, не все играют хороших людей. Некоторые с возрастом приобретают подобный статус, кто-то с воспитанием и перенятыми чертами. — Спасибо. — Не благодари. Это же моя работа, — но ей было приятно. Не дотронувшись до ручки, Ваня остановился. — А… можно спросить? — Только если вопрос короткий. — Что случилось с мальчиком? — ради которого она решила измениться. Но не до конца. Кольца на пальце нет. Возможны разные варианты ответов. — Он не умер, — счастливо сказала врач, выставляя предложение таким, каким произносила в своей голове. Не прибегая к помощи пустых и утверждающих слов, Ваня тихо вышел. — Опять убираться, — буркнула Алина, подтягиваясь и зевая, попутно засматриваясь на снятые узелки и серебряные ножницы. Многие зарекаются тем, что шрамы красят мужчин. Раньше, когда мужчина выступал, защищая свои ценности, так и было, но в настоящее время мало с кем подобное случается. И в итоге, что сейчас означают они? — Шрамы – признак неблагосостоятельности. Глубокие шрамы были у мальчика, серьёзное повреждение у Ивана, да и у всех тех, кто попадал к ней на операционный стол.