На перекрестке

Отчего так темно? Как будто кто-то обесточил весь город… Нет, просто снова идет дождь: мутные потоки воды стекают по отрешенной полусфере купола, превращая серое небо в палитру запойно-депрессивного художника: от холодного стального и до антрацита. Тучи нависают так низко над стеклянным колпаком, что, кажется, вот-вот зацепят его, - но здесь, внутри купола, никто этого не видит. Здесь предпочитают не смотреть вверх во время дождя. Лучше спешить по своим делам, на полном ходу пересекая перекрестки, прятаться в призывно-неоновых пастях баров, геометрически правильных ячейках офисов, приглушено освещенных квартирах. И не смотреть вверх. Чтобы не чувствовать себя как те странные люди из Древней книги: когда вода обступает тебя со всех сторон, и все прибывает и прибывает, пока не сотрет с лица Земли даже намек на жизнь. Пока не очистит её от скверны. А ты сидишь в огромном деревянном корыте, так странно похожем на гроб, и надеешься, что разгневанный бог все же смилостивится над тобой. Только твой гроб – стеклянный. И от этого не легче. Но Тор не боится кары какого-то безумного божества, не отводит взгляда от бушующей стихии по ту сторону купола. Кислотные дожди в эту пору идут особенно часто, специфика климатической зоны все еще дает о себе знать. Когда-то, в Мире До (об этом все они читали в книжках) дождь был просто водой – но льющейся с неба. Он не разъедал почву и не вредил человеку. Трудно было в это поверить, но Одинсон не просто верил – точно знал. И сейчас было приятно представлять, что капли чистой воды падают на нагретый асфальт, на лица прохожих и сотни мчащихся машин, на окно его комнаты-клетки и даже на гигантские рекламные щиты напротив. Тор садится на край кровати, трет виски. Ему тесно, невыносимо тесно в этой белой комнате. Никто не заслуживает такой участи – быть чьей-то игрушкой. Кап-кап – как будто капли дождя; нет, опять неплотно закрытый кран в ванной. Но краски все еще серые, только вот… Похожая на чернильную кляксу копна волос, разметавшихся по подушке. Белизна шеи, едва заметные выступы позвонков под кожей и крылья лопаток… Кап-кап… Лицо в подушку, и голос, чуть охрипший, глухой: - Тор, Тор, - зовет. Не приказывает – просит. А потом – поворот головы и улыбка-укус, и взгляд затравлено-нежный. И снова: - Тор, Тор. Кап-кап… Паучьи тонкие пальцы почти впиваются в кожу. Он весь впивается в тебя: пальцами, взглядом, поцелуями. Открытый, ждущий. Повторяющий, будто мантру, свое: - Тор, Тор… Мой, мой. «Кап-кап», - вторит вода из крана. Не ядовитая, не мертвая вода. - Мой, мой. И ты соглашаешься. Нависаешь над ним, словно пытаясь укрыть от всего мира, от беспощадного, злого Внешнего Мира. Отвечаешь на поцелуи: неуверенно, не до конца понимая – зачем, но просто потому, что так кажется правильным. Ловишь это хриплое: «Мой». Затыкаешь неуемного. Сдавливаешь в объятиях. Кожа у него холодная, он сам – холодный, бледный, почти прозрачный, лишь в глазах – лихорадочный блеск душевнобольного. Согреть, защитить, вылечить – возможно ли это? «Возможно», - думаешь ты. И любишь – так, как он хочет. Делясь теплом, целуя пульсирующую жилку на шее. Разрешая впиться острыми зубами в плечо. Он прикрывает горячечно блестящие глаза. Стонет протяжно, болезненно. Тянется к твоему теплу, твоему жару. Разжигая еще больший. - Тор, Тор, - почти с благодарностью. Почти нежно. Одинсон просыпается от толчка в плечо. В голове – какой-то жуткий туман. И Гладиатор несколько секунд непонимающе таращится на вошедших. Бартон молча кивает на уже знакомого портного с костюмом в руках и так же, не проронив ни слова, покидает белую комнату. А за окном – свинцово-серое небо. Все еще идет дождь. Списать на него эти странные сны? - Главное, чтобы этот дождь прекратился к рассвету – и тогда мы будем в Ладе к одиннадцати утра. Собеседник кивает. Локи выключает видеофон. Задумчиво смотрит на унылый пейзаж за окном. - Сегодня в Опере премьера, убедись, что у них в наличии свободная ложа. - А как же Ваш визит к мэру? Вы распорядились утвердить приглашение, – секретарь вопросительно смотрит на хозяина. Лафейсон хмурится: - Этот званый ужин сегодня? Хм, ну, значит, опять меня ждет исключительно первый акт. - Как прикажите. Секретарь, эта неопределенного возраста женщина, досталась Лафейсону вместе с прочими отцовскими активами. Иногда, глядя на её прямую, как у Стрелка, спину, цепкий взгляд и поистине железную хватку, Локи задумывается: а не скрашивала ли она долгие рабочие вечера его отцу? Ну, да ладно. Любые планы сейчас устраивают Денди – и чем программа насыщеннее, тем лучше. Лафейсон готов заниматься чем угодно, лишь бы снова не принимать у себя в кабинете Тони. По крайней мере, до того момента, пока Старк не выполнит свою часть сделки. А там – посмотрим. Локи оборачивается к стоящему у окна Бартону и произносит: - Знаешь, хочу взять с собой Гладиатора. Сообщи ему об этом. Стрелок вскидывает на хозяина удивленный взгляд. Уточняет осторожно: - Вы не считаете, что ему еще рано покидать «Тессеракт»? Он недостаточно контролируем для таких мероприятий. - Не знаю, почему в этом вопросе я так беспечен, но, пожалуй, немного музыки ему не повредит, - улыбается Лафейсон. – Да и потом, электрический поводок с маячком никто не отменял. - Не самая удачная идея, мистер Лафейсон, - качает головой Клинт. Впрочем, даже прогулка с Тором предпочтительнее вечеров Локи в компании Старка. По крайней мере, что делать с окраинным Гладиатором, Стрелок точно знает. Когда Бартон озвучивает пожелание хозяина Одинсону, тот только скептически приподнимает брови. - Опера? – недоумевает Тор. – Что это еще за?.. После сегодняшних сновидений меньше всего Гладиатору хочется видеть чертового Лафейсона. Однако выбора не остается… Но опера? Костюм подогнан отлично: тончайшая ткань рубашки, идеальный крой пиджака и брюк, - и все-таки одежда до безумия непривычная и неудобная, несмотря на все старания портного. Он чувствует себя чужим в этом костюме, на заднем сидении этого автомобиля, рядом с этим вечно улыбающимся Лафейсоном. Театр абсурда – ни разу не опера. Паучьи пальцы на его бедре, и смотрит Локи только на него, - вот уж точно ребенок с любимой игрушкой. И ни следа того, другого Локи-из-сна: никакой беспомощности, никаких просьб. Только пальцы такие же холодные, как во сне. - Я думаю, тебе понравится, Тор Одинсон, - улыбается его мучитель. Здание театра как будто зеркальное отражение неба – серость, одна сплошная серость. Внутри: приглушенный свет и звуки, утопающие в ворсе ковров, старинный, чудом сохранившийся занавес, мягкие кресла ложи. Тор смотрит на сцену, кожей чувствуя изучающий взгляд Лафейсона. Вечно сверлящий взгляд, проникающий как будто в самое нутро. Но вот начинает играть прелюдия к первому акту, и это ощущение пропадает. Необычно. Одинсон украдкой смотрит на Денди: Локи неожиданно теряет всякий интерес к своей игрушке и весь обращается в слух. Это видно и по расслабленной позе, по прикрытым глазам и едва заметной, спокойной улыбке, которая совершенно не похожа на обычный хищный оскал. Женский голос (Тор, конечно, не знает, что это меццо-сопрано), в начале первого акта заставляет Локи один раз взглянуть на сцену – но вскоре он снова закрывает глаза. Кажется, он находится в состоянии медитации, когда Бартон осведомляется, нужно ли подогнать машину. Денди вздыхает, разочаровано глядя, как на сцене затухает свет и опускается занавес, и ворчит почти обиженно: - Прием у мэра вряд ли лучше мадам Ирдис из Орисы. Но… да, Бартон, если мы хотим выспаться перед перелетом в Лад, к мэру нужно отправляться сейчас. Стрелок кивает, исчезая по обыкновению беззвучно, а Локи еще какое время сидит в глубоком кресле. Пока не натыкается на пристальный взгляд Тора: - Тебе понравилась опера? – спрашивает Лафейсон. - Ты едешь в Лад? – вопросом на вопрос. - Да, - улыбается Локи. – У тебя есть беспрецедентная возможность отдохнуть от меня. - В другой бы раз я порадовался, - сухо произносит Одинсон. – Но сейчас… Возьми меня с собой. Лафейсон вскидывает бровь; прищурившись, смотрит на свою игрушку: - С собой, в Лад? После стольких попыток покалечить меня и сбежать, думаешь, я позволю пересечь тебе границу Внешнего Мира? Тор хмурится. Смотрит на Лафейсона тяжело, исподлобья. И, наконец, тихо отвечает: - Я прошу тебя, Локи. Ты знаешь обо мне так много – ты должен понимать, что для меня значит семья. Так позволь мне их увидеть. Хотя бы один раз. Просящий Одинсон – это непривычно, ново и завораживающе для Денди. Он поднимается на ноги, смотрит сверху вниз на Тора, постукивает задумчиво тростью. - Мне кажется, что я об этом еще пожалею, но… Пусть будет так, Гладиатор. Если это возможность приручить тебя, я согласен. Завтра ты отправляешься с нами в Лад. А пока… Нам еще нужно успеть на ужин, - Локи невольно улыбается, видя, как изменился в лице Громовержец. «Он совершенно не умеет скрывать свои эмоции, - столько радости в голубых глазах. Ох, Лафейсон, смотри, сбежит к чертям твоя игрушка». Эта мысль неприятно холодит спину, как легкий сквозняк, но Локи быстро отмахивается от нее. Подхватывает Гладиатора под руку и с усмешкой произносит: - Учти, наш мэр – весьма истеричная дамочка, питающая слабость к статным мужчинам вроде тебя. Будь с ней вежлив и обходителен, мой Тор. Одинсон вздрагивает. «Мой Тор…» - как из того странного сна. Когда они покидают здание Оперы, время близится к одиннадцати, мостовая утопает в ярких неоновых красках, и вроде бы все, как обычно. Только по давящей тишине становится понятно: там, снаружи, все еще идет дождь.