Охота на любовь

      Солнце укатилось за горизонт, и на Болотный город опустились мягкие сумерки. Выползли из укрытия и завели свою трель сверчки, на сиреневом небе начали скромно и застенчиво пробиваться первые звёзды; удушливая дневная жара уступила место приятной вечерней прохладе, разлившейся в воздухе.       В хижинах погас свет, лишь в окнах закостенелых одиночек колыхались отблески пламени и маячили тени. Жители наводнили главную улицу города, густо усаженную деревьями, увитую сверкающими лианами, освещённую искусно выкованными фонарями. Все они принесли с собой приятный умиротворяющий, свойственный всякой толпе гул, сквозь пелену которого изредка прорезался чей-то задорный смех или слишком громкое высказывание.       Эти уютные уличные звуки проникал сквозь распахнутое окно хижины, придавая ей невообразимо тёплую и спокойную атмосферу. Такое бывает только раз в году — в седьмой день зелёной луны — во время самого главного городского праздника, когда все обиды прощаются и забываются, и наступает всеобщее примирение — а уж надолго ли, никто точно и не знает.       Гунгиль и Эрмеоза суетились возле стола, наливая травяной чай в разрисованные местной художницей пиалы, и нарезая и украшая мясное рагу, приготовленное из добытых на сегодняшней охоте птиц. Эта предпраздничная суета разбавлялась праздными разговорами со скромно сидевшей на кухне гостьей — Астрид. Гунгиль то и дело воровато оглядывалась на неё, тут же быстро отводя взгляд и не зная, куда его направить на этот раз: на стену или на носки своих ботинок. Астрид по случаю праздника достала из своего шкафа платье из тёмно-зелёного атласа, которое почти никто и никогда не видел — уж очень редко она его надевала. Без лишних вставок и рюшей, оно прекрасно сидело на её подтянутом теле, скрывая крепкие мускулы и подчёркивая изысканные изгибы фигуры. Пшеничные кудри были красиво убраны наверх и заколоты брошью из тела листвяненки — огромного зелёного жука, а небрежно выбивающиеся пряди едва касались оголённой шеи.       При взгляде на её открытую добродушную улыбку Гунгиль сама не заметила, как заулыбалась, но, опомнившись, она резко отвернулась и… мука из стакана резким толчком высыпалась на её платье.       Астрид и Эрмеоза, до этого с жаром обсуждавшие последние городские новости, вдруг замолчали и испуганно воззрились на усыпанную белым порошком девушку, беспомощно уставившую взгляд в пол и держащую в руках стакан с остатками муки на дне. В воздухе повисла неловкая тишина.       — Я… мне следует переодеться… — после секундного замешательства выпалила Гунгиль, и, стараясь придать себе уверенный вид, развернулась и нетвёрдой походкой направилась к себе в комнату. Однако скрыть жуткое смущение было невозможно.       — Бедняжка, — сочувствующе покачала головой Астрид и поднялась с грубо сколоченной табуретки. — Я вам помогу запечь болотницу с чревницей. Где тут, говорите, хранится мука?..

***

      Гунгиль бросила спичку в масляный светильник и подошла к зеркалу. Из него на неё угрюмо посмотрела низкая коренастая девушка в коротком чёрном платье, усеянном белыми пятнами от муки. Белый порошок забился в ещё не до конца зарубцевавшийся лиловый шрам, рассекающий крепкое плечо. Сально блестели длинные тёмные волосы, небрежно зачёсанные назад.       Она встретилась взглядом со своим отражением и тут же отпрянула. Её отпугнул этот полный решимости и жестокости взгляд. Мечтательная серая дымка постепенно растворилась, и теперь её глаза стали цвета самой настоящей стали, из какой куют лезвия для ножей и мечей.       Задрожав и отойдя от зеркала, Гунгиль принялась стаскивать с себя грязное платье. Её напугал собственный взгляд… До чего же она докатилась?       Натянув на себя первое попавшееся под руку, она осторожно вылезла из окна, ловко цепляясь за крепкие ветви дерева, на котором располагалась их скромная хижина, и оказалась на заднем дворе. Выходить на главную улицу и участвовать в этом великом празднике жизни ей не хотелось, но и возвращаться домой после такого позора тоже не было желания.       Равнодушно пожав плечами, Гунгиль опустилась на землю, и, опёршись на ствол дерева, принялась размышлять о своём. Среди ежедневной суеты у неё наконец-то появилось время побыть наедине со своими мыслями и упорядочить их.       Хотелось подумать о жизни, о загадочном течении времени, о будущем, о прошлом… Словом, обо всём, что волнует романтиков, гордо водрузивших себе на нос розовые или же чёрные очки, которые, к сожалению, рано или поздно разбиваются стёклами внутрь. Гунгиль была крайне сентиментальной девушкой. Отзывчивой, доброй, чуткой… Ни один человек, нуждающийся в её помощи, не был ею обделён. И всё же, была в её душе какая-то чревоточина, заставлявшая гореть жестокостью глаза и без жалости убивать животных на охоте. Никто уже и не помнил, когда последний раз видел в её глазах влажный блеск. Лишь вечный прищур и нахмуренные брови.       Гунгиль скрестила руки на груди и прикрыла глаза. По щекам мягко прошёлся лёгкий вечерний ветерок, в нос ударили принесённые им со стороны главной аллеи всевозможные ароматы: трав, ягод, выпечки, духов — словом, всего, что бывает в жизни хорошего. Нещадно клонило в сон после трудного дня. Гунгиль было плевать, что не веселиться во время самого долгожданного и народного праздника — это странно, а проспать его — и вовсе кощунственно. Никто и не заметит, если она часок подремлет на заднем дворе…       Вдруг она боковым зрением заметила, как мимо неё промелькнула долговязая чёрная фигура и исчезла в сенях её хижины. Сзади послышались тяжёлые шаги и знакомые низкие голоса, задорно смеющиеся и демонстративно травящие байки про Рыжий лес, чтобы их услышали местные жители, столпившиеся около шаманской хижины. Гунгиль вскочила на ноги и забежала за дуб, осторожно высунув голову и наблюдая за Бьёрном и Тиарнаром, поднимающимися по лестнице к ним домой. Мысли беспорядочно заметались в голове. Наверняка вернувшиеся охотники всполошат Эрмеозу и Астрид, и все они вчетвером отправятся на её поиски. Или впятером? Кем же была та чёрная фигура?..       — Эхей! Хозяйка, встречай гостей. У нас для тебя сюрприз, — пробасил Бьёрн.       Гунгиль подкралась поближе к окну и встала на носки в надежде услышать как можно больше. На её руку мягко опустился паук, и она, скривившись от отвращения, смахнула его, уже составляя в голове план праздничной уборки фасада хижины.       — Уверен, он тебе понравится. Это ценная добыча, но что с ней делать, знаешь лишь ты, наша глубокоуважаемая целительница, — продолжал он. — Но сначала ответь нам… Где твоя племянница?       Эрмеоза не спешила с ответом. Гунгиль замерла и напряглась, ожидая его. Есть ли смысл прятаться?       — Тут случился один инцидент, и ей пришлось покинуть нас, — наконец откликнулась тётя. — Но я уверена, что она где-то на улице. Скорее всего, гуляет по аллее.       — Чёрт! — проскулила Гунгиль и судорожно принялась отряхиваться от травы и сучков и приглаживать руками выбившиеся пряди. Сейчас они выйдут её искать, и было бы неприятно показаться друзьям в столь непотребном виде…       Гунгиль припустила со всех ног в сторону аллеи, и, усердно расталкивая локтями нарядных гостей, смешалась с толпой. «Что ж, надеюсь, я не покажусь слишком подозрительной здесь в своих лохмотьях», — подумала она и усмехнулась. Отлично, теперь её поиски займут больше времени. Есть даже время сходить на ярмарку. Время-то есть, а денег нет…       — Ничего страшного, украду, — сказала она сама себе, методично продвигаясь при помощи локтей сквозь людской поток.       — Что это ты украдёшь?! — раздался недовольный визг над ухом Гунгиль. В ту же минуту её кто-то схватил за футболку и, резко рванув, вытащил из толпы на обочину аллеи.       — Сердце украду чьё-нибудь. Ночь чудес же, мать её, — огрызнулась и нахмурилась Гунгиль, увидев перед собой противную тётку лет пятидесяти в золотистой форме надзирательницы. — Ах да, в каждой бочке мёда есть ложка дёгтя. Какой же праздник без надзирателей!       — Издеваться вздумала, мелкая дрянь? — вскинула руку женщина, но Гунгиль тут же перехватила её и с силой сжала запястья. Лицо надзирательницы скривилось от боли, а на лице Гунгиль, в свою очередь, расплылась торжествующая улыбка. Дальше этого болевого захвата она заходить не хотела и отпустила женщину. Всё-таки жалко её.       — Ах, вот ты где, Гунгиль! — до её плеча дотронулась чья-то рука. Бьёрн всё-таки её нашёл - скрыться, увы, не удалось. Нужно было оставаться в толпе…       Надзирательница фыркнула и отвернулась, вновь устремив свой цепкий взгляд на аллею в поисках нарушителей порядка и возмутителей спокойствия. Гунгиль её больше не интересовала.       — Да-а-а, Бьёрн, я тут гуляю вот, — натянуто улыбнулась она. — Ты что-то хотел?       — Пока твоя тётя готовит всякие побрякушки для гаданий, я решил прогуляться и чисто случайно увидел тебя. Это странно, ведь ты всегда гадала вместе с Эрмеозой в седьмой день зелёной луны.       Гунгиль сдержанно ухмыльнулась. Конечно же, он чисто случайно прогуливался тут и увидел её, в этом нет никаких сомнений!       — Что-то подсказывает мне, что именно этот праздник не будет таким, как все предыдущие…       — Слушай, может, пройдёмся? — воодушевлённо выпалил он, услышав её слова и истолковав их по-своему. — Тут ведь есть более тихие места, не так ли? Нет сил терпеть этот шум.       — Ну… пойдём, — настороженно кивнула Гунгиль, незаметно нащупав за поясом свой походный нож и ещё раз убедившись, что он на месте и в случае чего обеспечит должную защиту.       Нет, она доверяла Бьёрну как хорошему другу и считала его авторитетом в охотничьем деле, и всё же… Доверяй, но проверяй. Сейчас он выглядел странно: то и дело облизывал губы и утирал со лба пот, всё время оглядываясь по сторонам. Гунгиль исподтишка изучала его прежде не виданное состояние. Она сразу поняла: такого мужчину следует бояться. И ещё раз мягко опустила ладонь на холодную рукоять ножа.       — Да, ты права, сегодня и правда особенный день. В воздухе так и витает дух всеобщего веселья и радости, не так ли? — завёл он разговор, разгребая руками ветки, нависшие над входом в заброшенный сад, который местные жители называли «мёртвым». — Будто так и должно случиться что-то великое. Может, твоя тётя наколдует нашему Болотному городу могущество и богатство?       Они опустились на покосившуюся деревянную скамейку, уже порядочно изгрызенную насекомыми, и осмотрелись. Сквозь плотные сплетения крон деревьев едва доносились звуки с аллеи. Здесь царила чудесная вечерняя тишина и заунывные трели сверчков. Плющ украшал старые чугунные изгороди зелеными заплатками, чревница цвела мелкими багряными гроздьями бутонов, старый кедр, в солнечные дни услужливо отбрасывающий тень на скамейку, надел красновато-розовые перстеньки на свои изящные пальцы. Несмотря на общее запустение и жуткое чувство одиночества, скребущее внутри когтями при взгляде на разрушенные статуи, фонтанчики и скамейки, природа здесь была очень изящна. Вряд ли в Болотном городе можно встретить столь красивое место. Хорошо, что горожане не интересуются заброшенными садами, а предпочитают проводить время в своих хижинах и в облагороженных парках.       — Слушай, Гунгиль, — засуетился Бьёрн, повернувшись в ней и заглядывая в глаза. Гунгиль напряглась и вытянулась по струнке: нехороший знак. — У тебя совсем недавно был день рождения, не так ли?       — Угу, — кивнула она, уставившись взглядом в пол. У неё неожиданно проснулся горячий интерес к носкам собственных ботинок.       — Сколько тебе исполнилось? Девятнадцать? Двадцать?       — Ты угадал. Двадцать.       — Двадцать лет… И ты ещё не замужем? Конечно, где ж тебе! Все эти пять лет провела с нами на охоте. Времени на личную жизнь совсем не было?       Всегда дружелюбный и задорный голос Бьёрна теперь вызывал у Гунгиль лишь рвотные порывы. Ах, вот оно что! В голове с бешеной скоростью, но, тем не менее, поразительной чёткостью стали выстраиваться логические цепочки. Её зовут замуж, и вряд ли тут обошлось без помощи тётушки, каждый день причитающей о том, что её племянница «ходит в девках». «Ну спасибо тебе, тётя. Спасибо огромное», — сплюнула она и повернулась к Бьёрну, устремив свой озлобленный взгляд прямо ему в глаза. Его взгляд тут же забегал, заметался и, в конце концов, остановился на растущем напротив него старом кедре.       — Ты хочешь, чтобы я была твоей женой?       — Эхех, милая, мне всегда нравилась твоя прямолинейность… Многие девушки считают эту черту характера чем-то плохим и в итоге так и остаются бесхребетными каракатицами, — заюлил он, опешив от такого резкого вопроса.       — Ты меня с другими девушками не сравнивай. Они имеют право быть «бесхребетными каракатицами» и кем только захотят ещё, невежливый болван, — вспылила Гунгиль, медленно встав со скамейки и разминая руки. Услышав хруст суставов, Бьёрн напрягся. Он не хотел драться с ней, как не хотела драки с опытным охотником и сама девушка, но по привычке она заняла оборонную позицию.       — Эй, ты, наверное, думаешь, что это твоя тётя подговорила меня сделать тебе предложение, но на самом деле это не так, — заискивающе произнёс он, пытаясь не допустить накала страстей.       — А как же тогда? В чём дело?       Бьёрн застыл на месте и быстро заговорил, будто боясь, что если он замолчит хоть на мгновение, то произойдёт нечто непоправимое.       — Пойми меня правильно, Гунгиль, милая… я всей душой люблю тебя, — он протянул к ней руки, когда она отшатнулась.— Я уже много лет глубоко люблю тебя, с тех пор, как ты пришла в наш отряд, Гунгиль. Посмотри на меня, разве ты не замечала этого всё это время и разве ты видишь этого сейчас? Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, и мы будем жить долго и счастливо, не так ли? — Он вздрогнул и замолчал. — Эй! Что с тобой, Гунгиль?       Она глядела на него, застыв в немом ужасе, смотрела прямиком в его затуманенные желанием глаза. По её бледнеющему лицу разлилось глубочайшее отвращение. Не ожидаемые гнев и ярость, не желанные радость и влюблённость, а именно ужас и отвращение — вот что Бьёрн видел на её лице. Он не мог поверить своим глазам. Это было оскорблением его чувств, которые он считал чем-то чудесным и которые многие годы были для него согревающим огнём. Словно в тумане, он поднялся со скамейки и сделал шаг навстречу ей, протянув руку.       Гунгиль почувствовала, как к скованному из-за всех сил сдерживаемыми слезами горлу поднимается что-то солёное и горячее. Повернувшись, она бросилась прочь из сада, к аллее, запруженной толпой, в образе которой она вдруг почувствовала некую защиту. Но даже в эту минуту отчаянной паники Гунгиль чувствовала некое удивление и даже шок. Она удивлялась себе, и, задыхаясь, шептала на бегу: «Это же Бьёрн… Бьёрн… мой старый друг и товарищ! Искуснейший охотник Болотного города!»       Бьёрн стоял, застыв на месте, пока она не скрылась за деревьями. Он был оглушен и не мог ничего понять. В голове была лишь одна ясная мысль — что он должен отныне избегать Гунгиль, чтобы…       Так и не додумав до конца эту мысль, он опустился на скамейку и спрятал лицо в ладонях.

***

      Путь домой лежал в окружную — через хмурый ночной лес, освещённый яркими огнями праздничной церемонии. На угрюмых вековых деревьях плясали отблески всех цветов радуги, будто насмехаясь над их величием и… над сгущающимися тучами в душе Гунгиль.       Подкравшись к своему окну, она услышала бодрый голос Эрмеозы, доносящийся с аллеи. Тётя зазывала гостей к своей гадальной палатке, за определённую плату показывая самые разные чудеса и давая ответы на самые волнующие вопросы при помощи волшебных зелий и порошков. Хотя какие там проблемы… У большинства людей они одинаковы, считала Гунгиль, и, стало быть, выход из них есть лишь один, проверенный веками. Она замерла, глядя на освещённый яркими огнями шатёр, и почувствовала, что её сердце странно сжалось. Что бы ей сказала тётя, поведав она ей про случай в заброшенном парке? Что бы ей показали её хвалёные шаманские зелья и бубны, которые хранятся в одной куче с оружием Гунгиль? Что бы чувствовала сама Эрмеоза?..       Чувствуя, как по её щеке медленно катится слеза, Гунгиль утёрла глаза рукавом и принялась взбираться вверх по ветвям, к своему окну. С этой стороны в дом не проникал свет с аллеи, лишь тусклый лунный блеск пробирался в комнату через распахнутое окно, косыми лучами падая на пыльный ковёр.       — Неужели я дома, — облёгчённо выдохнула она и молниеносно скинула с себя одежду, зашвырнув её в дальний угол, будто та несла на себе отпечаток сегодняшнего дня, который уже никогда не выстирать и не выветрить.       И как только она хотела лечь в постель и забыться во сне, она заметила её.       Тёмную фигуру, мирно посапывающую в её кровати.