Охота на любовь

      Прежде всегда уверенная в себе и улыбающаяся миру, Гунгиль уже который день не выходила из дома, и даже её любимое занятие — охота — перестало её привлекать, мысли о нём вызывали у неё смутную тревогу. И она знала, кто является причиной этой тревоги. Гунгиль в молчании ходила по хижине, и в её глазах было смятение и глубокая печаль. По ночам она лежала без сна, думая о Бьёрне. Она оплакивала его, как будто он был уже мертв.       Что она за странное создание? Почему такое отвращение и такой гнев вызывает в ней любовь такого чудесного человека, как Бьёрн? Даже её жалость к нему не могла уничтожить омерзение, оно было сильнее.       Порой она тосковала по его доброй, честной дружбе и бескорыстной помощи. Она нуждалась в ней больше всего на свете — но, в конечном счете, эта дружба лишь прятала за собой другое чувство.       Но теперь… теперь путь в охотничий отряд ей закрыт. Закрыта и дорога к Астрид, которой Бьёрн наверняка поведал о своём поражении в этой тонкой игре чувств и эмоций. Сердобольная девушка наверняка утешала его эти несколько дней, израсходовав на него весь свой драгоценный запас успокаивающих трав и тёплых объятий. Теперь, наверное, Гунгиль в глазах этой чудесной девушки выглядит просто чудовищем…       — Что же мне делать? — осипшим голосом спросила она немую тишину, сползая по стенке и пряча руки в ладонях. Мысли тяжёлым прессом давили её измождённое сознание, и избавиться от них никак не получилось.       Дверь напротив неё натянуто скрипнула и шаркнула по ковру. В проёме появилась долговязая худая фигура.       — Эрмеоза просила передать, чтобы Вы зашли к ней на кухню, — раздался совсем рядом тихий дрожащий голос.       — Угу, — пробубнила себе под нос Гунгиль и, опираясь рукой на стену, отправилась в другой конец хижины. Её маленький дом теперь казался ей настоящим лабиринтом.       Эрмеоза сидела за столом, что-то смешивала в пиале, то и дело сверяя свои действия с разложенными рядом листами с какими-то записями. По кухне витал приторный ягодный запах, дразнящий воображение Гунгиль. Эх, вот бы сейчас в лес, нарвать ягод, развалиться у реки и есть их пригоршнями, наслаждаясь жизнью… Желудок болезненно скрутило.       — Милая моя, ты уже который день не ешь, — подняла глаза Эрмеоза.       — Я не хочу, тётя…       — Я тебя и не спрашиваю, — вдруг перебила она племянницу с несвойственной ей твёрдостью в голосе. — Есть один старый шаманский рецепт против твоей губительной тоски, — она услужливо пододвинула к ней пиалу, в которой плескался тёмно-красный напиток с тем самым чудесным ягодным запахом. Однако что-то подсказывало Гунгиль, что вкус у него будет отнюдь не ягодный.       Кислый багряный огонь, расплавленный рубин, наждаком по глотке. Чудесно. Вкус странный. Не похоже на обыкновенный лекарственный сироп. Не похоже вообще ни на что из известного Гунгиль, и это её насторожило. Она-то считала себя знатоком после того, как с самого детства добровольно дегустировала зелья тёти.       Живительное пойло разогрело вялое тело и с бешеной скоростью погнало кровь по кровеносным сосудам, заставив сердце отбивать безумный ритм. Гунгиль зажала рот рукой и затряслась в болезненном спазме, проклиная всё на свете: и Эрмеозу, и себя, и Бьёрна, и Астрид… Даже заглядывающий в окно белый диск солнца, режущий глаза своим светом.       — Ну что, дитятко, тебе легче? — проворковала Эрмеоза, протянувшись через весь стол и заботливо накрыв рукой ладонь племянницы.       — Да, вполне, — наконец очнулась та, недоумённо хлопая глазами и оглядываясь вокруг. С её глаз спала серая пелена, мир вдруг приобрёл краски и наполнился многочисленными звуками, а в груди теплилась странная внутренняя сила.       — Всё не было возможности с тобой поговорить. Как тебе твоя новая соседка?       — Эта чёрная? Она тихая вроде, не доставляет мне особых проблем. Но одного я никак не пойму: зачем ты согласилась содержать у нас эту засранку? Ты ведь знаешь, что она из вражеского клана. Хочешь лишний раз позлить наших горожан?       — У меня есть на то свои причины. Бьёрн не ошибся, когда привёл её ко мне, а не убил тогда, в Рыжем лесу, когда увидел её беспомощно раскинувшейся в их ловушке, — кивая в такт своим словам, ответила Эрмеоза.       — И какие же это причины, смею узнать? — дёрнула плечом Гунгиль. — Предупреждаю: если они не сильно уважительные, я прибью эту мерзавку сегодня ночью.       — Но она тебе ничего не сделала! — испуганно всплеснула руками тётя.       — У меня тоже… свои причины.       — Слушай, если двое каких-то жителей Каменной деревни когда-то давно убили твоих родителей, не стоит приписывать статус убийц и врагов всем, кто там живёт сейчас и будет жить после…       …Гунгиль медленно встала из-за стола, чувствуя, как руки и ноги наливаются холодной едкой тяжестью. Эта тяжесть превратилась в прогорклый яд, циркулируя по организму вместо крови. Ледяной волной прилила к голове, омывая потерявший способность трезво мыслить мозг, затекла в виски, закипая за считанные секунды и пульсируя в такт с бешено колотившимся сердцем. Внутренний взор пожрали чудовищные чёрные пятна.       Как она могла? Эта тема — табу! Гунгиль и Эрмеоза с ранних лет мирно и полюбовно договорились не поднимать её! И теперь нарушить это обещание, да и говорить о таком с прожженным цинизмом…       — Мне нужна эта девочка для моих экспериментов. Я-то вижу, что она не совсем обычная, и попробую исправить её недостатки своими новыми зельями, — как ни в чём не бывало, продолжила Эрмеоза. Но её слова потонули в тишине, так и не дождавшись ответа. Гунгиль в комнате не было.

***

      Тёмная фигура стояла в углу комнаты, неуверенно переминаясь с ноги на ногу и теребя свой балахон. Потухшие глаза устремились на скорчившуюся на кровати Гунгиль и тут же покраснели и заныли от приближающихся слёз.       — Могу… Могу ли я чем-нибудь вам помочь? — наконец пересилив себя, просипела девушка.       — Что? — гаркнула, подняв голову, Гунгиль. — Говори громче, ничего не слышу.       — Могу ли я чем-нибудь вам помочь? — повторила та уже громче и уверенней, почувствовав себя запертой в одной клетке с тигром. С огромным разозлённым тигром.       Она, буквально выросшая в заповеднике бок о бок с этими огромными кровожадными хищниками, так и не разучилась их бояться. Тигры принимали её как свою, свободно подпускали к себе, и она могла часами лежать рядом с этими дикими котами, поглаживая их по голове и запуская пальцы в их роскошную огненную шерсть; она кормила их с рук, и тигры вовсе не норовили откусить ей руки по локоть, а покорно брали у неё из рук куски мяса. И всё же, каждый раз при виде тигров у девушки по спине пробегал холодок.       Не меньший страх ей внушали люди-тигры: такие же жестокие, готовые разорвать в любой момент, не моргнув и глазом. И вот, перед ней лежала тигрица, получившая от жизни достаточно ударов кнутом, чтобы быть готовой наброситься на первого встречного. Светлые ледяные глаза, мускулы, крепко обтянутые проводками вен и напрягающиеся при каждом всхлипе, многочисленные тёмные лиловые шрамы, тщетно пытающиеся стянуть рассечённую в бою кожу. Таков был этот зверь.       И, несмотря на внешнюю грозность, девушке захотелось приручить его, накормить, вылечить и уснуть рядом с ним в полдень, как в старые добрые времена…       — Вы плачете? — спросила она, несмело присев на край кровати. В ответ — лишь безумный взгляд блестящих глаз. Что же случилось с ней?.. — Всё уже хорошо? Правда, всё хорошо? — быстро сказала она, очень боясь, что Гунгиль заплачет.       — Это невозможно! — выпалила Гунгиль, сжимая кулаки и вдавливая отросшие ногти в мозолистые ладони.       — Что невозможно? — заискивающе спросила девушка.       — Жить… вот так. Как я.       — Ну, если бы это было невозможным, то вряд ли бы вы сейчас были живы… — несмело улыбнулась она.       Гунгиль не удостоила свою собеседницу ответа, в упор и без стеснения принявшись разглядывать её, на что та лишь скромно отвернула голову и сгорбилась. Всё это время она оставалась для Гунгиль просто «чёрной фигурой» и жила взаперти в её комнате, и лишь сейчас она нашла время, чтобы хорошенько рассмотреть свою новую соседку.       — Я Гунгиль из клана охотников Болот. А ты? — примирительно протянула она руку для пожатия. Хорошие отношения или их видимость ещё никому не помешали, и раз драгоценная тётушка Эрмеоза не намерена избавляться от этой «добычи», вежливо предоставленной ей Тиарнаром и Бьёрном, то придётся вспоминать давно забытое искусство дипломатии.       — Я Альбиру из клана… — девушка замялась. — Я Альбиру. Просто Альбиру.       — Хорошо. Будем знакомы, — попыталась дружелюбно улыбнуться Гунгиль, искренне надеясь, что вместо улыбки у неё не вышла какая-нибудь гримаса, как это часто бывало с ней. Её друзья уже привыкли к тому, что лучезарная и тёплая улыбка ей никак не давалась, но вот при незнакомцах она всё-таки старалась не обнажать зубы.       Альбиру была удивительно тёмной, волосы её были не столько каштановыми, какие обычно имеет большинство жителей Каменной деревни, сколько чёрными. У неё была очень белая кожа, и Гунгиль решила, что эта девушка совершенно не может быть яркой, и её довольно пухлые губы не могут быть красными, а всегда остаются бледно-коралловыми. Вся яркость, которой она обладала, казалось, была сосредоточена в её глазах — больших, окаймленных длинными тёмными ресницами. Цвет их был довольно необычным — зелёные с бирюзовым оттенком, и их простодушное выражение было по-детски наивным и доверчивым. И Гунгиль, глядя в эти глаза, с содроганием вспомнила, как избивают выходцев из Каменной деревни жители Болотного города. Но всё же, ничего не сможет умалить её ненависти к ним.       Альбиру была не лучшим приобретением для одной из влиятельнейших семей в Болотном городе, ведь жителей Каменной деревни, как знала Гунгиль, в округе не любили. Все они были какими-то грубоватыми, совсем не щадили леса и реки — святыню для Болотного города, обладали буйным нравом и предпочитали разрешать все конфликты силой. Именно поэтому горожане, завидев «этих деревенщин», лезли в бой первыми, чтобы уж наверняка быть агрессорами, а не позорными жертвами.       Ещё до того, как много-много лет назад начало свою работу правительство с вежливыми и терпеливыми дипломатами, именно жители Каменной деревни совершали разбойничьи набеги на другие города, в том числе и на Болотный город. Перевирали ли факты горожане, чтобы выставить себя белыми или пушистыми, доподлинно неизвестно, но зато все вокруг точно знали одно: в Каменной деревне живут самые лучшие и жестокие воины. Всё население поголовно состоит из солдат — дети засыпают с копьями у кроваток, женщины и старики всегда имеют под рукой меч или, на худой конец, нож… А в бою они просто звери! Если оружие выбито, если повреждено тело или вовсе оторвана рука или нога, они по-прежнему упрямо идут в бой, пуская в ход всё, что попадётся им на пути, а то и вовсе сражаются голыми руками…       Гунгиль, глядя на Альбиру, вспоминала об этом, но теперь всё казалось неважным, ведь сейчас на нее смотрели эти детские глаза, и Альбиру говорила:       — Не знаю, как и благодарить вас, что оставили меня в живых, это было прекрасно с вашей стороны! Если бы не ваши прекрасные друзья, что спасли меня из этой ловушки, от меня бы точно остались одни кости. Я же, несмотря ни на что, всё-таки хочу жить…       Альбиру перестала дрожать и заикаться, и теперь в её голосе слышалась мягкие, густые нотки. Это был расслабляющий голос, очень монотонный и спокойный. Эта мягкая речь была Гунгиль в новинку, и она нашла ее неожиданно приятной. Гунгиль сознавала, что эта девушка красива — она была похожа на необычный цветок, выросший в темноте. Редкий бледный цветок без единого изъяна.       Залившись румянцем, Гунгиль резко отмахнулась:       — Ну-ну, полно тебе! Мы знакомы меньше часа, и не нужно вываливать на меня поток откровений, — заметив смятение и влажный блеск в глазах Альбиру, она смягчила тон. — Пока не нужно. Тем более, я не в настроении сейчас разговаривать. Извини.       Это тихое «извини» было, наверное, первым добровольным извинением в её жизни. Гунгиль не хотела обижать новую соседку. Отчасти от того, что не хотела окончательно испортить и без того напряжённые отношения с тётей, отчасти — из жалости к этой напуганной «тёмной фигуре». Разумеется, ей хотелось бы выговориться, но Гунгиль не хотела слышать сейчас не единого слова из её уст. Хоть и понимала, что в её тяжелом состоянии виновата отнюдь не Альбиру.       Отвернувшись к стене, Гунгиль задремала.