Just a perfect day

Когда я вернулся… …Сознание возвращалось постепенно. Вместе со зрением (кажется, это больничное крыло) и болью. Боль, пожалуй, была еще хуже, чем во время трансформации, пронизывающая и резкая… Но спустя пару мгновений пришло понимание, что в данном раскладе боль не является худшим. Мне смутно подумалось, что когда предупреждают о последствиях неудачной аппарации, то имеют в виду что-то такое. Расщепление. Только не на уровне тела. Мне было пока непонятно, что с телом (и пока боль оставалась прежней, не хотелось это понимать). Мне отчетливо казалось, что произошло нечто внутри, и когда я вернулся в «сейчас», то оказался…нецелым. Наверно, я пошевелился или застонал, потому что откуда-то сбоку раздался голос: — Он очнулся! Он пришел в себя! Послышались шаги и другой голос, взволнованный и сердитый: — Очнулся! О, Мерлин! А ты куда? Фред! Фре-ед! Тебе нельзя вставать. Выхлебать столько костероста — да тебе еще два дня лежать надо! — Но, мадам Помфри, — запротестовал первый голос, — мне уже лучше, я могу встать, надо позвать Тонкс… — Фред Уизли, лежи или немедленно окажешься под действием Ступефая. Сейчас сама позову. Надо мной склонилось лицо Поппи. Я попытался сфокусировать на нем взгляд, но все расплывалось. — Видишь меня? Если да, кивни. Не надо говорить. Сейчас позову твою жену. Она в порядке. Уже два дня как выпустила ее. Она отошла. Послышался скрип двери, и голос мадам Помфри гулко раздался в коридоре: — Эй, кто-нибудь! Позовите Нимфадору! Он пришел в себя! Я смутно слышал голоса, шаги, звук открывающихся и закрывающихся дверей. Потом среди них выделился один звук — не знаю, как я его узнал, но был совершенно уверен, что это ее шаги. Моей жены. От двери, ведущей в больничное крыло, между рядами кроватей она промчалась, наверное, за секунду. Миг — и я увидел ее лицо совсем близко, бледное, с огромными глазами, кажется, испуганными. — Нимфадора, — заскрипела сзади мадам Помфри, — пять минут, и я тебя выставлю. Сама понимаешь. Пей, — это уже мне, — сонное зелье. Завтра будет лучше. Я с тревогой смотрел на мою жену. Так важно было что-то сказать, о том, что… Но я не мог ничего сказать. Она смотрела на меня и по ее лицу катились светлые слезы. Я чувствовал, как она обеими руками держит меня за руку. Потом все заволокло густым туманом. Я встал на ноги довольно быстро. Уже на следующий день отпустила боль, вернулась речь. Через два дня суровая королева больничного покоя разрешила мне его покинуть. Мы с Тонкс перебрались в комнату, где я жил в тот год, когда был — странно вспоминать об этом — преподавателем Хогвартса. Андромеда присылала сов, писала, что с Тедди все в порядке. Мы хотели вернуться домой, как только я смогу аппарировать. Поппи обещала, что это станет возможным через неделю. В общем, все было хорошо. Кроме того неотступного чувства, что назад я вернулся не весь. Это было странно — это была не боль, это вообще не доставляло какого-либо беспокойства, кроме того, что это заставляло чувствовать пустоту там, где, казалось, раньше что-то было. И было мучительно, что у меня не находилось слов, чтобы это как-то назвать. Вокруг никто ни о чем, кажется, не догадывался. Кроме нее, конечно. В тот день мы сидели у озера. Тонкс писала письмо матери. Я смотрел на воду (временами по воде пробегала рябь — может быть, кальмар разминал свои щупальца…). Пустое место, где раньше что-то было, все время давало о себе знать, поэтому чаще всего я молчал — говорить, подбирать слова было сложно. Вдруг Тонкс резко сложила пергамент, отшвырнула в сторону перо и сердито посмотрела на меня. — Ну? Долго это будет продолжаться? Явно надо было что-то ответить, и я сказал: — О чем ты? — О чем? — она прожгла меня яростным взглядом. — О том, что ты теперь — это не ты. Ты все время молчишь. Смотришь как будто сквозь меня. Ты умудряешься отсутствовать, находясь рядом. Что с тобой происходит?! Я отвел взгляд, пытаясь подобрать слова. — Понимаешь, Тонкс, это сложно объяснить… Она сузила глаза. — Попробуй. Возможно, я смогу понять. — Если честно, я не знаю. Я не понимаю, что со мной. У меня нет для этого слов. Когда я первый раз пришел в себя в больничном крыле, как будто что-то случилось… — Случилось. И я даже могу сказать тебе, что. Долохов всего лишь приложил тебя дюжиной заклятий, а потом обрушилась колонна и несколько обломков угодили в тебя. — Нет. Видишь, я пытаюсь объяснить и не получается… Что-то случилось потом. Как будто…чего-то не хватает внутри. Того, что было всегда. И из-за этого всё… стало не таким, как раньше. — Как это? — Раньше было ясно, что происходит. Что нужно делать. Что нас ожидает. Было ясно, что скорее всего, ничего хорошего. Но всё было… определенно. Она молчала. Лицо ее слегка затвердело. — Знаешь, говорят, что у птиц есть такое чувство — они знают, куда надо лететь. Они не ориентируются на солнце и звезды, они чувствуют внутри и летят. Представь себе птицу, которая вдруг лишилась этого. Кажется, она летит, но не понимает, куда. — Ты хочешь сказать, — медленно выговорила она, — что больше не понимаешь, зачем ты живешь?.. …Ночью я проснулся от шороха. На столе горела свеча. Тонкс, в пижаме, сидела в кресле, поджав ноги, с пером в руке. Ладони у нее были в чернильных пятнах. Стол, подоконник и пол вокруг был усеян маленькими листочками пергамента. Она сосредоточенно писала. — Что ты делаешь? — спросил я, вставая. Моя жена дернула плечом, потом обернулась и ответила мне несчастным взглядом. — Я… Не смотри. Или нет, смотри. Прочти, если хочешь. Я взял один из ее листочков. «Дожить до первой годовщины нашей свадьбы» — было написано на нем. Я подвинул к себе еще один. «Проводить Тедди в школу». Третий. «Напиться до беспамятства в компании Андромеды». — Тонкс, что это? О чем это? Кто вообще отважится напиться в компании Андромеды? Она слабо хихикнула. — Я решила написать всё то, что ты еще должен успеть сделать в жизни. Просто все подряд, что приходило в голову. Я вдруг почувствовал, что тоже начинаю улыбаться. Это было очень странно. Все это время у меня улыбаться совершенно не получалось. — Нет уж, думаю, этот пункт мне не выполнить никогда. Тонкс фыркнула. — Даже у меня однажды получилось! — Она твоя мать! — Тем более. Тебе проще. — Может быть, я мог бы что-то сделать вместо этого? — Ну… да, может быть. — «Вернуться в Хогвартс преподавать». «Написать книгу». «Посвятить мне стихотворение». «Отметить десять лет со дня свадьбы». Вот здесь пара предложений мне кажутся более реальными. Продолжая улыбаться, я перебирал листки пергамента. Тонкс пристально следила за мной. «Съехать от Андромеды». «Подкинуть Тедди кому-нибудь на весь день и сбежать вместе». «Поссориться, перебить всю посуду, потом помириться». «В сотый раз сказать — я слишком стар…» — Ну уж это слишком! — возмутился я. — Этого я давно уже не говорил. — Жизнь длинная, — пожала плечами Тонкс. — Все еще может быть. Я взглянул на нее и хотел что-то ответить, но вдруг увидел ее всю, и у меня перехватило дыхание. Ее всю, такую маленькую, такую серьезную, свернувшуюся в старом кресле, с пальцами в чернилах. Полночи она сидела и пыталась что-то придумать, что-то сделать, не веря, что получится, писала, бросала на пол, начинала снова. Она хотела меня вернуть. Она не хотела сдаваться. Я подхватил ее и прижал к себе. Все как будто обрушилось на меня с огромной силой — прикосновение ее щеки, запах ее волос, тепло тела. — Ты плачешь? — Нет. — Да. Это хорошо. Поппи сказала, что если ты снова начнешь смеяться и плакать, то все еще будет хорошо. Значит, ты возвращаешься. На мгновение вернулась острая боль, потом ушла, отодвинулась, напоминая о себе легкими прикосновениями. Я обрадовался ей. Она была очень живой, она набегала, как волна, заполняя пустоту. Живой, как… жизнь, должно быть. — Тонкс, почему ты смеешься? — Я... я измазала тебе лицо чернилами!