Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Людям свойственны перемены любого порядка, будь то личностные изменения или преобразование окружающего мира. Люди — удивительно деятельные, подвижные и активные существа. Они всегда куда-то стремятся, их вечно не устраивает то, что рядом, их манит то, чего они не знают. Удержаться может себе позволить далеко не каждый, а сохранять стабильность долго — и вовсе удел избранных, ведь так много соблазнов к изменениям и факторов, которые могут нарушить любую неподвижность. Под воздействием времени люди меняются неизбежно, но им этого мало, и они придумали вещи, позволяющие дополнительным переменам врываться в их и без того быстро пролетающие жизни. Например, алкоголь — коварный враг человеческого спокойствия и уничтожитель статичности. Алкоголь всегда сопровождается искажениями. Привычно контролируемое сознание ломается, плывет и становится способно на неожиданные мысли. Возникают странные желания, нарушаются законы управления телом. Человек невольно начинает меняться и еще, почувствовав в себе силу, стремится оказать влияние и на мир вокруг себя. Поэтому чаще всего алкоголь сопровождается еще и приключениями. По обыкновению и статистике с выпившими случается масса всяческих оказий, потому что их все время куда-то влечет и тянет: докопаться до правды, дойти до еще одного бара, добраться до друга, живущего на противоположном конце города… Иными словами — «срочно нужно туда, где будет лучше», что бесспорно является движущей силой приключения. Принцип пьяных авантюр прост и изящен одновременно, он целиком основан на фантазии и импровизации, остается только дать им волю. Пьяный меньше сдерживает свою осторожность, и гарантированней попадает в происшествие, если, конечно, не испортит все, просто уснув в собственной постели. Байки и анекдоты, ушедшие в народ, розыгрыши, доходящие порой до жестокости, и приметы вроде «если с вами на утро не разговаривает жена, значит, вечер удался», могут доступно изложить варианты того, как рядовой человек становится участником порой целой одиссеи. В человеческих умах степень опьянения, яркость пережитого приключения и последующие сюрпризы связаны неразрывно, и проследить эти связи можно в любую сторону. Чем больше выпил, тем эффектней провел время. Чем дальше занесло, тем дольше держался на ногах. Чем оригинальней отдохнул, тем неожиданней встретит реальность следующего дня, и наоборот — чем больше ярких впечатлений поутру для и без того расстроенного сознания, тем больше поводов войти в историю в виде шуток-прибауток или сценария для фильма, необычайно популярного в отдельно взятой стране. А все потому, что человек пьяный способен сделать то, что он трезвый даже бы не придумал. Гордость, которую испытывает проснувшийся и трезвеющий, когда понимает, что, напившись и ничего не осознавая, он вляпался в какое-то приключение, и что привычная реальность осталась позади, — эта гордость за себя отважного, шагнувшего во что-то новое, может порой граничить с безудержным восторгом, что удачно скрасит неприятности нового дня. Возвращаться обратно в трезвость и обыденность человеку оказывается гораздо труднее, чем он недавно легко запрыгнул в восхитительное опьянение, но на этом длинном пути к собственной вчерашней, знакомой и предсказуемой личности, можно успеть разобраться в себе больше, чем в другие красноречивые и показательные времена. Принято, что утро после алкогольного приключения состоит из двух обязательных к исполнению пунктов: восстановить предыдущие события и выяснить текущие обстоятельства. Местами можно поменять, но сделать требуется все. Участники могут не иметь провалов памяти, однако история прошедшего лихого или не очень праздника должна быть, согласно тонкостям заведенного утреннего обряда, пересказана друг другу в красочных подробностях и самым остросюжетным образом. Особо терпеливые, разобравшиеся с тем, как они дошли до жизни такой, могут приступить к дополнительной стадии — разработать будущие действия. Последнее является большой редкостью и сводится обычно к унылому похмелью, после которого все разбредаются по своим отдельным жизням. Однако если приключение зашло слишком далеко и разбрестись просто так не получается, то дополнительная стадия становится обязательной и необходимой. Потому что, как дошли — выяснили, а как идти дальше — еще предстоит узнать. Тот, кто понимает, что плохо помнит события недавней своей жизни, испытывает две очень острые и сильные эмоции: страх лишения прошлого (потому что от всего окружающего можно оказаться непреодолимо далеко) и смелость, позволившая из прошлого выйти (потому что раньше об этой смелости никто и не подозревал). Эти крайности — смелость и страх — безумный коктейль, который с похмелья действует живительней любого стакана воды. Более трудолюбивого и сосредоточенного существа, чем человек, проснувшийся не там, где засыпал, сложно себе представить. Его мозг стремится в бешеном темпе обработать всю новую информацию, чтобы понять «что?», «где?» и, главное, «как?». Тело еще плохо подчиняется хозяину. Чувства тонкие, хрупкие, любое неосторожное движение мышц или мысли опасно. Так малоопытный канатоходец покачивается, стремясь удержать равновесие, и сердце замирает у него в груди, когда он всем существом ловит единственно верное положение в пространстве. Подобным образом сердце повело себя и у девушки, очнувшейся то ли после сна, то ли после обморока, длительность которого она не знала, а факта не помнила. Новый мир, входящий в разум через замутненные органы чувств, приходилось собирать по кускам и сознавать обрывками. Было очень темно, но фоном доносились какие-то, пока еще не различаемые, но уже воспринимаемые звуки. Лора провела непослушным языком по губам и с трудом произнесла: — Та-ак… Я вижу великую чернь. — Глаза открой! — послышалось в ответ резкое, словно кто-то камнем стекло разбил. Она поморщилась и подчинилась. — О, я вижу великую зелень. — Это трава. Кое-как упираясь слабыми руками во что-то, не очень приятное на ощупь, Лора тяжело и медленно перевернулась на спину. — А что там такое, голубенькое? — Это великая синь, — отозвался сбоку все тот же недружелюбный голос, состоящий из скрежещущего сарказма больше, чем наполовину. — Сколько эпичных красок, — Лора вздохнула и покосилась в сторону, где находился всезнайка. — А ты что такое, великая …? И встретилась взглядом с самим воплощением недовольства, сидящим согнувшись на старом пне. У недовольства был сонный вид, неопределенно посверкивающие глаза и светлые волосы. У пня — много травы по бокам и массивные, поросшие мхом корни. — Юля, где мы? Молчание. Сопение. — Как мы здесь оказались? Юля поковыряла каблуком рыхлый ком земли: — Ты помнишь, как из квартиры выходила? — Ну, допустим… н-не очень. Только разве это ответ на вопрос «где мы»? — Нет, это пока рассказ. Ответа я не знаю. — Ну, давай тогда рассказ. — Я пришла к тебе в гости… — начала Юля, как всегда издалека и с массой ненужных подробностей. Середину речи, про несправедливое отношение к ее убеждениям и про вечный спор «а давайте мы всех спасем/оставим — нужное подчеркнуть» Лора милосердно для себя самой пропустила мимо ушей. Рассказ о том, чего она сама не помнила, слушала гораздо внимательней: — … и ты вышла из квартиры, грохоча этой своей невыносимой палкой, и еще орала, чтобы я шла за тобой. Если бы я этого не сделала, вышли бы соседи и прогнали бы обеих. И я бы их поняла, потому что некрасиво шуметь, когда вокруг все спят. От монотонного повествования ни о чем, все больше погружаясь обратно в бездумную дрему, Лора спокойно сквозь полуприкрытые веки рассматривала редкие белесые облака, неторопливо проплывавшие по небу. — И как? — спросила она, уточняя обстановку на лестнице, которую совершенно не помнила. — Темно. И очень глухо, как под водой. Я за тобой хотела спуститься, а никак не получалось. Иду-иду, а ступенек все нет. Лора села и, подтянув ноги, принялась отряхивать с черных брюк землю и приставшую траву: — И что? Ты пришла сюда по бесконечной наклонной плоскости? — Нет, все было ровно. И шла, и шла в темноте, еще удивлялась, какая длинная площадка. Решила, что и я тоже перебрала, не меньше твоего, хотела вернуться. Но потом все равно пошла туда, куда и прежде. — И куда? — Вперед. Потом как-то посветлело. И под ногами уже не бетон. И вот тогда я на тебя налетела. Лора помолчала немного: — Что-то я не помню, чтобы шла тебе навстречу. — Конечно, не помнишь, потому что ходить была даже не способна. Ты валялась в траве, в обнимку с этой своей палкой, и не замечала ни меня, ни попыток докричаться. Ну не пинать же тебя… Начало светать, и мне пришлось так и сидеть возле тебя, ждать, когда закончатся твои сладкие алкогольные сновидения… И знаешь, что я хочу тебе, наконец, сказать? Что мне это уже изрядно надоело! За годы, что я тебя знаю, я провела… Дальше было неинтересно. Многословно, быстро и не по делу. На бесконечные попреки в адрес собственной личности Лора перестала обращать внимание уже давно. Призывы и нравоучения она не принимала к сведению еще со студенческих времен. Громогласные и пустые «так нельзя» и «о чем ты думаешь» жизнь лучше не делали. Ничью. — Так, ладно!.. Получается, что я упала туда, куда ты брела долго. Но мы вместе в одном месте. — Да, — отозвалась Юля. — Получается как-то так. Порадовавшись, что хоть что-то начало проясняться, Лора покрутила головой и прикоснулась к своему лбу. Ничего не кружилось и не болело. Вообще не наблюдалось никаких признаков вчерашнего, далеко не самого трезвого, вечера. А уж собственное похмелье она умела не просто распознавать, но и еще оценивать по десятибалльной шкале. Любовь к спиртным напиткам и абсолютное нежелание деградировать под их воздействием приучили ее к постоянному контролю над качеством, количеством и последствиями. Она никогда не пила ничего дешевле тысячи за пол-литра, не превышала дозу в триста грамм в сутки и никогда не похмелялась. Если в чем и случались промашки, то только в каком-нибудь одном пункте. Не пить совсем Лора не умела и не могла, но всегда делала это «для» чего-то, а не «из-за», что в ее глазах отличало ее от прочего населения, активно заливавшего свои горести и добавлявшего себе этим беды. Подобную отдаленность от народа Лора в себе очень уважала, как это свойственно людям, имеющим даже смутное отношение к культуре. — Какое занятное состояние. Удивительное — ни сушняка, ни головной боли. И не тошнит. И пить не хочется. И снов мне не снилось… Вот, что значит свежий воздух, — она глубоко и с удовольствием вздохнула, но тут же настороженно осмотрела лесную поляну. — Юля, но все же, где мы? Юля не знала и еще раз честно призналась как в этом, так и в том, что ее собственные размышления — ни ночные, ни рассветные — никаких результатов не дали, ответов не принесли и тайн не раскрыли. — У меня такое сложное чувство, — проговорила Лора, поднимаясь на ноги и глядя вдаль, мимо приятельницы, мимо темных поросших мхом стволов деревьев, мимо всей этой зелени и сини, — сложное, но тонкое и прочное одновременно… — Какие всегда у тебя бывают с похмелья. — … что от дома мы далеко. — А вот у меня такого чувства нет, — заметила Юля. — Объясни, откуда твое взялось. — Не знаю, — Лора носом, с громким сопением, втянула воздух, а потом заговорила глухим голосом, словно принялась рассказывать сказку и сама же под нее быстро засыпала: — Я чувствую это во всем. Я чувствую это в земле, я чувствую это в воздухе… Слушай! — вскрикнула она и разом очнулась. — Мы же не просто так квартиру покинули. Мы собирались. Вон и рюкзак мой лежит, набитый разным… там… чем-то… — Да уж, ты собиралась, — многозначительно проворчала Юля. — Так собиралась, что все забыла. Можно было попробовать подумать еще раз, и Лора, почесав нос, заговорила: — Мы вышли. И сюда пришли. Значит, мы там, куда шли, потому что дошли. И раз дошли, куда шли, значит, мы — здесь, и это оно и есть. — Ох уж мне эти твои заковыристые очевидности… Ты сейчас о чем? — Смотри, как красиво тут, куда мы добрались,— она медленно обвела рукой вокруг и еще раз глубоко вздохнула, пытаясь разобраться в целой гамме незнакомых запахов. — Но все же, что это за место? Я его в своем районе не знаю. Юля удрученно опустила голову и опять забубнила, не очень деликатно выбирая выражения. Она начала с того, что, скорее всего, сама Лора, несмотря на то, что проснулась, еще не протрезвела и вообще, пить надо меньше, а думать — больше. Это начинало уже раздражать. — Ты всегда брюзжишь на тему моего пьянства, но не помню, чтобы ты хоть раз отказывалась его разделить. — Я готова разделить факт, но не количество, — уверенно ответила Юля. — Обостренные чувства, ощущение силы, отсутствие страха — все понимаю. Но напиваться-то зачем? Чтобы потом не соображать? Хотя, в твоем случае, это противоположный эффект, но я скажу, как нормальный человек… Быстро и с гордостью она принялась рассказывать, как сама мгновенно осознала свою трезвость, стоило только над головой появиться первой яркой точке, безошибочно узнанной как звезда; стоило только руке коснуться того, чего никак не могло быть в подъезде городского дома — шершавой древесной коры большого дерева; стоило только ощупью найти посапывающую Лору и с замиранием сердца обнаружить вокруг уютно свернувшегося тела мягкий мох. Пока она, Юля, вынужденно ждала, что кое-кто откроет наглые глаза, пока смотрела на розовеющее небо, пробивающееся сквозь густые кроны деревьев, пока вслушивалась в гомон пробуждающихся на заре птиц, пока каждый звук и шорох в этом загадочном месте отдавался паническим страхом в сердце — она уже нашла некоторое объяснение и теперь готова угадать, где же они. Объяснение было самое простое — они вчера слишком много выпили и зачем-то пришли в парк, что находился от Лориного дома за три квартала. Парк был немаленьким, они, стало быть, в темноте и с пьяных глаз, заблудились, пришли не туда, где уже бывали, а в какой-то незнакомый уголок, сейчас сориентируются и пойдут домой. Лора слушала, стремясь в нагромождении лирических и излишне эмоциональных слов выловить суть излагаемого соображения. Она задумчиво кусала губы, меряя неторопливыми шагами небольшую зеленую, светлую в рассветных лучах поляну, и думала, думала, думала… Когда-то, пытаясь освоить живопись, она исходила весь ближайший к дому островок зелени в поисках интересного пейзажа. Поляна, на которой они находились, была решительно незнакома. К тому же в воздухе не чувствовалось привычной городской гари. Наоборот, пахло свежестью, смолой и мокрым мхом — очевидно, недавно шел дождь. — Если это и парк, то другой, — объявила она при первой же паузе в возвышенном монологе. — Свой я знаю вдоль и поперек. Да к тому же для него тут слишком чисто, ни единого окурка. Девушки осмотрелись — мусора и вправду никакого не наблюдалось. Трава с крошечными желтоватыми цветами, еще закрытыми после ночи, была чиста и не примята. В ней не затаилось ни фантика, ни старой спички, ни стеклянного осколка, ни следа от обуви. Лора обошла поляну и приблизилась к краю — плотной стеной здесь встал целый ряд растений высотой ей по пояс. Жесткие стебли, с острыми светло-зелеными листьями, заканчивались пышными зонтиками из мелких белых цветков. Она подошла и сорвала один из таких зонтиков. «Сныть обыкновенная, — всплыло из памяти. — Растет в смешанных лесах, цветет в июне, молодые листья пригодны в пищу. Цветет в июне… в июне». Лора подняла руку и посмотрела на циферблат часов — она носила их по старой привычке. В эпоху многофункциональных устройств и универсальных телефонов простой механизм на руке считался пережитком прошлого. Часы исправно отмеряли секунды и показывали семь неопределенного времени суток и еще дату — восемнадцатое сентября. Какая-то незнакомая до этих пор мерзость подкралась к рассудку и пробежалась по нему, оставляя липкий след. Лора еще раз посмотрела на цветущую траву — та словно бы издевалась своими неброскими, но очевидными цветочками. Под листьями наверняка кто-то прятался и подленько хихикал, глядя на застывшую в недоумении девушку. — Так, ладно. Это не мой двор, потому что здесь вообще нет домов. Это не ближайший парк, потому что там я все знаю. Это вряд ли загород, потому что туда пешком ты бы не дошла, до границы города шесть километров. Юля повела бровью: — А что, за город дойти нельзя, зато упасть можно? — Не усугубляй. Будем пока придерживаться очевидного. Мы в каком-то лесу. Какие мы знаем леса? Хвойные, широколиственные и смешанные. Смешанные… — Лора заговорила тише и еще раз покосилась на высокую траву, которая своим цветущим видом уничтожала на корню любую приходящую в голову мысль. — Так, ладно! Давай посидим молча и послушаем. Нам сейчас все пригодится — шум машин, эхо электрички. Она основательно расположилась на мягкой кочке возле поваленного дерева и, откинувшись на него спиной, замерла. Хороший слух и музыкальное образование с опытом помогли бы сейчас распознать в фоновом пении птиц и тихом шуршании листвы любой инородный звук. Мычание коровы — если они недалеко от деревни. В этом же случае — крик петуха, они орут не только на рассвете. Трактор, грузовик, звонок велосипеда, голоса дачников или грибников… какие грибники в июне?.. Нет-нет, никакого июня в сентябре. Сейчас бы пригодилось все, но ничего и отдаленно похожего не слышалось. А уж звуки большой цивилизации — скрежет, гул, грохот и вой — и вовсе порадовать навострившиеся уши не торопились. Можно было попробовать выйти из леса на какое-нибудь открытое место, желательно, возвышение. Поляна довольно светлая, значит, они не в чаще, наверняка, где-нибудь встретится или тропинка, или дорога, или линия электропередач. Лора еще раз осмотрела успевшую ей надоесть своей яркой зеленью поляну, окруженную высокими толстыми стволами деревьев. Выглядело все вполне невинно и безопасно, но, по совести говоря, шевелиться в неопределенном месте не хотелось, а уж подниматься и что-то делать… Было заметно, что Юле уже наскучило сидеть молча и без движения, однако другого занятия, кроме как давить каблуком комья земли, она найти пока не смогла и ерзала на пеньке. Что-то одно ее беспокоило, но что-то другое мешало встать. Она смущенно озиралась по сторонам и все чаще бросала взгляд на растущий неподалеку большой куст. Новый день, тем временем, набирал силу. Безоблачное, яркое не по-северному, небо казалось бесконечно высоким. Легкий ветерок ненавязчиво колыхал самые верхушки деревьев, оставляя неподвижным и влажным воздух внизу, между стволов. В ветках перекликались невидимые птицы. Серый заяц выскочил откуда-то из кустов и запрыгнул на поваленный ствол рядом с Лорой, но увидел двух девушек, дружно обернувшихся к нему, — и природной осторожности ему хватило, чтобы испугаться и прыснуть по мшистым кочкам прочь с поляны. Лора задержала взгляд на деревьях, между которыми исчез длинноухий. Этот заяц своим явлением окончательно утвердил мысль, что девушки находятся не во дворе и не в городском парке. Лесу, хоть и явно смешанному, тоже кое-что упрямо мешало, например, простой подсчет расстояния. Слишком далеко от дома находилась ближайшая лесополоса, чтобы Лора не успела протрезветь, добравшись до нее любым способом, да и в той не водилось никаких животных. Кроме, может быть, кротов. — Значит, мы шли в Средиземье, — пробурчала она себе под нос, — а дошли… — Не мы, — откликнулась Юля. — Это ты была полна таких планов. — Ладно. Значит, я шла в Средиземье, — не меняя тона, повторила Лора. — Со мной понятно, понесло — не справишься, но ты как на это подписалась? Зачем ты вообще вышла из квартиры? Ты, разумная, расчетливая, пьющая меньше, пьянеющая позже, осторожная и… — Не надо о расчетливости, ты же знаешь, я не такая. Я натура романтическая. — За какой романтикой ты ввязалась в это безобразие? — За простой, человеческой. Слышала бы ты себя — словно на митинге выступала. «Мы проведем работу над ошибками!», «Все должно быть, как должно быть!» Потом рухнула со своей трибуны, в смысле с лестницы, и надо было узнать, цела ли ты или скорую вызывать. — Юля, неужели твоя природная сущность или знание своего же пола никогда не говорили тебе — не слушай женщину, особенно пьяную или плачущую? Особенно сочетания. Почему ты всегда со мной споришь и умеешь останавливать, а сейчас вдруг послушалась и повелась? — Лорик, ты была очень убедительна. Вся горела жаждой навести справедливость и воплотить желания. Сложно было не поджечься. Короткий порыв ветра добрался сквозь деревья до поляны и пригнул, словно в приветственном поклоне, стебли с белыми цветочками. В слаженном движении воздуха и травы чувствовалась насмешка. — Мало ли что во мне горело, — пробормотала Лора. — Чего-то перегорело. — Ладно, — Юля вздохнула и поднялась на ноги. — Мне тут надо отойти ненадолго. До туалета, знаешь ли. А то с самого дома все одна мысль и преследует — где бы поспокойней … Лора широко обвела рукой зеленую поляну со всеми ее кустами, деревьями и подлыми июньскими снытями. — Вот она, романтика полей и тополей. Гадь, где хочешь. Юля торопливыми шагами отправилась за облюбованный большой куст. На поляне ничего не менялось, больше никто не кланялся и не возникал неожиданно. Птицы подозрительно притихли. Все замерло, подобно людям, оказавшимся в одной комнате, но незнакомым друг с другом, когда из нее выходит тот, кто известен каждому, и кто являлся организатором разговоров и любого общения. Пока он не вернется, никто в комнате не будет стремиться хотя бы изменить свое положение, даже если оно неудобно ему самому. Зато, как только он снова войдет в двери, все загудит и задвигается с новыми силами. Лоре не понравилась эта подозрительная лесная пауза, и она провела ладонью по нагрудному карману куртки, хотя ей ничего сейчас было не нужно, кроме любого, самого незначительного движения. Под тканью прощупывалось твердое и прямоугольное. К сожалению, это оказалось вовсе не мобильным телефоном, оставленным в другой куртке, оставленной в прихожей, оставленной в доме, тоже как-то ими оставленном. Вытащив наружу небольшую шоколадку, она присмотрелась к обертке. Красноватый фантик напомнил ей о Юлином мобильнике, но раз на поляне не было ее сумки, значит и телефона тоже не было. И в руках она ничего не держала, когда уходила за куст. У них была только шоколадка, и по ней ну никак и ни при каком желании нельзя было позвонить, даже по указанным номерам телефонов производителя. К возвращению подруги, Лора уже нашла ответ на вопрос, который никто не задавал, что ее изрядно огорчило. Эта досада оказалась слишком очевидной для постороннего взгляда, потому что Юля подошла ближе и обеспокоенно поинтересовалась: — Что еще случилось? — Ну, я тут подумала, мало ли… Так вот, это еще и не сон, — проговорила в ответ Лора и глянула исподлобья. — Я только что проверяла. — И каким же образом? Банальное щипание? — Конечно, нет! Я прочитала этикетку. И знаешь?.. Она читается! Понимаешь? Чи-та-ет-ся! Юля покрутила головой и призналась, что не понимает. — В первом классе еще понятно, что нужно ученику объяснять, почему дважды два это не три, но тебе-то почему надо рассказывать, что во сне нельзя читать? — разозлилась Лора. — Буквы меняются! Ты следишь взглядом за строкой, а она превращается в другую. Дойдя до конца слова, понимаешь, что начинается оно с других символов. Неужели не знаешь? Или ты не читаешь не только наяву? — И что написано на твоей конфете? — Что это шоколадка, — Лора устало провела по лицу ладонью, кончиками пальцев чувствуя намокший лоб. Юля опустилась обратно на пенек и поискала глазами еще какие-нибудь комья земли, требующие разбивания: — Значит, нас окружает не сновидение и не парк. — Возможно, это иллюзия, но ее слабых мест я не знаю. — Надо на глаз надавить. Если двоится — все нормально. Не двоится — галлюцинация. Лора подняла руку к лицу: — Черт! Дьявол! Мрак все раздери!.. Двоится. Момент истины настал неожиданно и озвучил его вовсе не тот, кто старательно собирал мир по кусочкам последний час. — Мне немного страшно говорить, но придется, — сказала Юля шепотом и осмотрела подругу и поляну так внимательно, словно бы увидела впервые фею с крылышками на клумбе из сияющих цветов. — Это не парк, не сон и не иллюзия. Это подлинное волшебство. Мы там, где хотели оказаться. Я все время была в сознании, но ничего не видела. Что еще может стоять за перемещением, как ни магия. И теперь мы… тоже реальность… другой мир… мы шли и дошли… Это настоящее Средиземье. Взрослый человек не верит в сказки, в лучшем случае, готов слушать легенды. Со времен безоблачного детства прошло уже немало лет, жизнь расставила все по местам и в первую очередь отобрала глупые надежды на чудеса, волшебные вещи и магические стихии. Лора привыкла считать себя взрослой и всегда называла инфантильностью то, что было свойственно натурам, приписывающим себя к романтическим. Фальшь, с которой, по ее мнению, такие люди охотно окружали свое мышление и поведение заскорузлыми стереотипами, всегда раздражала, а Юлины попытки доказать, что она не станет сомневаться в чуде, если вдруг оно случится, и вовсе бесили до нервных судорог. По счастью, дальше споров о том, каких верований и во что должна быть полна лиричная душа, дело не заходило. Склонность к фантазерству если и имелась, то убежденность в подлинности сказок доказать не представлялось повода. Летающие тарелки не летали, колдуны не колдовали, волшебства не случались. А слова — что слова? Из них, несущественных, одинаково состоит как правда, так и выдумка. Но сейчас, возможно, чудо все-таки произошло, сказка все же ожила, и довелось оказаться не только в фантазии о ней, но и в ней самой. Лора безотрывно смотрела на приятельницу и, казалось, могла угадать и пережить вместе с ней ее чувства, которые протянулись, охватили, проникли и стали вдруг одни на двоих. Юля часто и неглубоко дышала, как дышат люди напуганные, лицо же ее светилось радостью. Она замерла, едва только не обняв себя саму, стремясь удержать тончайшее ощущение свежего ветерка и нового воздуха. Неосторожной мыслью о том, что все вокруг — правда, она очень боялась спугнуть восторг, заставляющий сердце волноваться и трепетать от приближения к чему-то неизведанному, но прекрасному в своей возможности. Мурашки пробежали по коже, когда Лора почти физически ощутила чужое состояние, и, содрогнувшись, сбрасывая и гоня его прочь, снова принялась мерить шагами поляну, стремясь уйти от того места, где только что спокойно сидела. Ей показалось, что рядом словно пробило мощным электрическим разрядом. Наверное, так и воспринимается волшебство или его осознание. И вероятно, на той кочке находилось какое-нибудь место магической силы. Такое было подсмотрено в ряде компьютерных игрушек, в которые развлекался ее супруг. Сейчас же их положение не напоминало забаву. — Ерунда, бред и хрень. Иными словами — нет! Какое Средиземье? Это вообще где? На другой планете?.. Нет, далеко мы с тобой — ни я, спящая, ни ты, на цыпочках — уйти просто не могли, — заговорила Лора, собирая мысли воедино новым калейдоскопом. — Мы сидим где-нибудь рядом с домом, но не в нем. — Поверь и смирись — мы уже давно не связаны с твоим домом. — Но это твое Средиземье не может находиться по соседству от моей квартиры… Лора присела на поваленное дерево. Она долго смотрела на совсем близко цветущие белые зонтики на крепких стеблях, и они так убедительно покачивались, словно бы кивали «Да-да, ты все уже сама прекрасно понимаешь», что пришлось поджать рот и с ними согласиться. — Хотя, почему не может? Может… — задумчиво протянула она. — Вполне себе вероятно, что это не мы до него добрались, потому что вряд ли тут дело в километраже. А вот оно само возникнуть здесь, куда мы смогли дойти и уже куда-то сюда притянули его одними своими намерениями… Что-то обрывистое заметалось в голове, засуетилось сотнями слов, снующими хаотично, не поймаешь, не потянешь, не распутаешь нить мысли. — Подозреваю, что все это Средиземье находится там, где мы обе остановились. А это не так много вариантов, всего один — мой подъезд. Отсюда вывод: мы продолжаем оставаться на той проклятой площадке между двумя лестничными пролетами, куда я свалилась, а ты за мной спустилась. Это многое бы объяснило. Где-то на задворках сознания чиркнула мысль — все-таки это сон. Просто сон, в котором спящий знает об особенностях сна, и потому они искажаются и подстраиваются, чтобы больше походить на реальность. «Я сплю, и мне снится, что я проверяю, сплю ли я», — подумала Лора, но решительно прогнала глупейшее предположение. Напоследок, прежде чем окончательно расстаться со спокойной и уютной версией про загородный лес, она еще раз сверила часы с кустами сныти. Они по-прежнему не совпадали. — Маловата Арда, полтора на два метра. Может, это какая-то хитрая сплюснутая вселенная, а вовсе не полноценный мир? — Если мы имеем дело с волшебством, то в таких вещах размерность не важна, — важно ответила Юля. — В каких вещах? — Как в каких? Ну, в этих… пространственно-временных… — Юля пощелкала пальцами, стремясь при помощи привычки вспомнить подходящие случаю определения, не помогло, и она заявила: — Короче! Вселенная может быть даже в кармане! — У Бога? — Да хоть у тебя. А бог ты или нет — не принципиально… — она покачала светлой головой и добавила растерянно: — Знаешь, мы, кажется, уходим от магии в религию. Лора медленно стянула с запястья часы, показывающие уже почти девять непонятного восемнадцатого сентября, и переложила их в один из нагрудных карманов куртки. — Нет, мы просто запутались больше, чем не понимали сначала.