Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

У людей современного общества существует множество правил, объединенных в целые системы, направленные на то, чтобы упорядочить общественную и частную жизнь в различных ее областях. Правила есть почти у всего: правила поведения, внутреннего распорядка, судебных процессов, высказывания мыслей, пешей ходьбы. Некоторые правила общего порядка советуют помнить кто ты и не забывать, держаться подальше от тяжелых мыслей, чтобы не растратить легкость, или составить для себя свой набор правил, по которому устойчиво и удобно будет жить. Чаще всего правила — это требования, обязательные к выполнению, иначе может последовать наказание. Это уставы и инструкции, законы и предписания, условия и нормы. В цивилизованном обществе их так много, что человек, стремящийся соблюдать их все, фактически балансирует над пропастью. Потерять равновесие означает рухнуть и изрядно пострадать. Поэтому все усиленно размахивают, как крыльями, объемными кодексами, где с детства записано и постоянно дополняется, что делать нельзя и недопустимо, а что возможно, но осторожно. Есть правила, имеющие рекомендательный характер, они не влекут сурового наказания за их нарушения, но от этого важность их соблюдения не становится меньше. Это система закономерностей, принимая которые во внимание и не считая их за излишние, человек существенно облегчает свою жизнь, быт и целостность, а своим поведением не рискует вызвать неодобрение. Самым широким набором таких рекомендаций можно было бы назвать правила социальных игр, взаимного уважения, хорошего тона или, как его именуют словари, этикет. В различных местностях и в различных эпохах этикет неодинаков, что уж говорить о мирах. Но помнить о нем должно всегда и везде, особенно, полагая, что кое в чем свод правил поведения в новом обществе может совпасть с уже известным сводом в обществе старом. Достаточно сориентироваться и вычислить, чем живет новое окружение, чтобы определить рамки собственных речей, жестов и действий, но сначала окружение надо хоть как-то идентифицировать. Чтобы понять, как вести себя среди незнакомого народа, необходимо узнать, что это за народ. С этим у Лоры на первом ужине в Ривенделле возникли серьезные проблемы. Перед ее глазами была не одна раса, а три, причем каждая со своими сложными и малоизвестными понятиями о правильном и приличном. Да еще было неясно, можно ли за отдельный народ считать только одного его представителя или нужно иное количество? Являлись ли майар народом и представительный ли вид имел старик в сером балахоне — это к сути не относилось, зато что делать людям среди не-людей, волновало в первую очередь самих людей, и Лора с тоской переводила взгляд с одной фигуры, квадратной, на другую, вытянутую. А ведь еще надо было учитывать поправку на неравенство не только расовое, но и социальное… С народом попроще и контакты такие же, но вот близость лиц высокого положения и претенциозных взглядов, Лору, не привыкшую к голубокровному соседству, смущала не слабее, чем маршал прапорщика. В голове упрямо крутилась мысль, что если не понимаешь, как себя вести, то действуй по правилам и этикету. Но этой мысли мешало знание о незнании правил и этикета должного и требуемого уровня. Образование в отдельно взятой стране считалось лучшим и всеохватывающим. Оно предусматривало даже усвоение правил поведения в обстановке мало вероятностной, вроде ядерного взрыва, но оно же почему-то давало очень небольшое представление о том, как себя вести среди снобов и элитарного общества. Лора в пятнадцатый раз посмотрела на собравшихся за ужином. За круглым столом, возле стены с витиеватыми рельефами, восседали хозяин Ривенделла, Серый Волшебник и король гномов. Они именно восседали, и каждый стремился позой, жестами и выражением лица показать другому, что он ценит себя не ниже его. Получался довольно интересный круговорот пафоса. Гномов и хоббита усадили за два длинных низких столика с табуретками и пуфиками. Не столько разница в росте, сколько в комплекции, не позволяла гостям сидеть на местных высоких стульях. Поначалу их с Юлей определили туда же, но они не смогли сидеть почти на полу — изрядно мешали длинные ноги. Если Лоре еще как-то случилось их подтянуть под низенькую табуретку и зацепиться сапогами за дальние ножки, рискуя получить все неприятности от неудобной позы, то более крупной и высокой Юле никак не удавалось расположиться. Что бы она ни делала, как бы ни ерзала, постоянно пинала под столом Двалина, сидящего напротив нее, или демонстрировала ему же голые коленки. Несмотря на то, что местные эльфы предоставили ей длинный, почти до земли, кафтан, в его разрезах все время лукаво мелькали ноги. В выданные узкие штаны влезть не получилось, а искать ушедшую служанку и просить другие, побольше, времени не было. Гномы оборачивались каждый раз, когда у Юли обнажалась любая часть нижних конечностей. Лора сердилась на легкомысленное поведение приятельницы, но публично недовольство не выражала и замечаний не делала. Только тоже постоянно крутилась, болезненно ударяясь ногами о столешницу, при каждой попытке сесть посвободней. В итоге их пересадили, по счастью, довольно быстро и не пришлось самим ни о чем просить. Ведь очень часто люди находятся в неудобных или неловких положениях именно потому, что избавление от них происходит через просьбы, а это невольно и немного, но унижает. Требовать же дано не каждому, да и не во всех ситуациях допустимо. Двум человеческим барышням отвели еще один стол, в уголке, в двух метрах от крайней в ряду музыкантов арфистки. На стульях, похожих на барные, сидеть оказалось гораздо удобнее. Чтобы облокотиться, не было нужды изгибать спину, а со стороны скромным гостям было лучше видно хозяев и красоты их дома, открывающиеся с высокой террасы, сейчас заполненной щедро накрытыми столами. На самих девушек, почти спрятавшихся за громоздкую арфу, за одну из статуй, замерших в вечном танце, и за густую ветку плюща никто не обращал внимания. Можно было делать что угодно, но хотелось что подобает. Про этикет помнила не только Лора. — Как это едят? — спросила Юля, с подозрением указывая пальцем на белый цилиндрик с красной начинкой. — Это пирожное? — Понятия не имею. Смотри на остальных и делай так же. — Элронд только пьет. Лора охотно, словно получив команду, потянулась к хрустальному бокалу, в котором, приглашая собой любоваться и наслаждаться, темнело бордовое вино: — Идея перенять его манеру мне нравится. — Ты почти сутки ничего не ешь, а только пьешь, причем все подряд. Может, уже поставишь бокал и начнешь хотя бы закусывать? — Перестань ныть и наблюдай дальше. Юля вздохнула, кончиками пальцев, манерно оттопырив мизинец, взяла с тарелки белый цилиндрик, размером с крупную сливу, и откусила от него больше половины. — Гэндальф все время утирается, но я не видела, чтобы он что-то клал в рот, — проговорила она, жуя. — Гномы совсем не вариант — они не едят, а роются в тарелках. Разве можно с них брать пример? Она облизнула большой палец. — О! Точно! Бильбо Бэггинс! Вот чье воспитание и манеры мы можем взять за основу, верно? — Не можем, не возьмем, — заметила Лора. — У него, похоже, те же проблемы, что и у нас. С небольшой разницей, что салфеткой-то он пользоваться умеет. Она качнула головой в сторону хоббита. Тот восторженно рассматривал эльфов, грациозно скользящих по открытой террасе, но к еде пока не притрагивался. — И вообще, на будущее и на всегда: не знаешь, как это едят — ешь это ножом и вилкой. — Даже рыбу? — изумилась Юля, доев второй цилиндр с красной начинкой. — Не впадай в крайности… И, да, пусть это будет пирожное. Возьми там еще что-то похожее, но если слишком сладкое, не налегай. Ты и так большая белая женщина, не надо становиться еще больше. Юля откинула за плечо прядь осветленных волос и посмотрела куда-то в сторону: — А белее становиться можно? — Если только корни перекисью выжжешь и грудь будешь держать прикрытой, чтоб не покраснела на летнем солнце. Изобразив коротко гримасу недовольства, Юля вернула на лицо улыбку и кокетливо поправила на плече поползший тяжелый кафтан. Пальто она оставила в комнате, блузка была на месте со всеми застегнутыми по горло пуговицами. Но для фривольности не всегда нужно показывать обнаженное тело, иногда достаточно соскользнуть первому слою одежды и чуть больше приоткрыть второй. Кому-то жест с кафтаном предназначался, за Юлей не водилось нерассчитанных действий. Лора пробежала быстрым взглядом по рядам гномов, сидящих поодаль, и по плывущим мимо трем эльфам — двое с подносами, один с лирой. Нужно было всего лишь уловить заинтересованность в любом мужском взгляде, чтобы безошибочно понять, с кем уже через минуту приятельница будет игриво переглядываться. Женщинам свойственно кокетство, они от него получают немалое удовольствие и могут изрядно поднять себе настроение, всего лишь пару раз эффективно стрельнув глазами. Когда есть, кому себя показать, можно и показать, а если есть тот, чье внимание можно привлечь, тогда можно и привлечь, если нет сдерживающих факторов. У Юли их почти никогда не было, и даже в присутствии мужа она умудрялась рассылать улыбки другим мужчинам. По ее понятиям, женский романтизм измерялся легкостью флирта, но при этом она оставалась верной супругой: дальше игривых переглядываний никогда не заходила, а все подсунутые тайком визитки и салфетки с телефонами выбрасывала незамедлительно, иногда на глазах у тех, кто их передавал через официантов в ресторанах или вручал сам в других общественных местах. Рассмотрев всех уже подробней, но так не заметив ничего определенного, разочаровавшись в собственной наблюдательности и успев подумать о догнавшей ее усталости, Лора заодно положила в память впечатление о внешности представителей подземного народа. По ее первому поверхностному мнению, они были страшные, как жизнь эфиопского подростка. Хоббит еще хоть как-то соответствовал понятиям симпатичности. У него все было круглое, и оттого он напоминал иллюстрацию к детскому рассказу про доброго и веселого булочника. Лора не успела придумать и подобрать, на кого похожи разношерстные и разномастные гномы, как подруга отвлекла ее очередным вопросом: — А кроме вина эльфы ничего не пьют? Как тут насчет чая? — Можешь спросить об этом у флейтиста, а не у меня. Однако лучше будет — у слуги. — Неудобно как-то спрашивать. Лора в очередной раз поднесла к губам бокал с вином: — То есть ты хочешь, чтобы я за тебя порешала еще проблему напитков, хотя это не моя проблема? Сама сходи и завари себе чай на местной кухне, если это не нарушит твой лиричный и благовоспитанный образ. — Я вовсе не наглею и никому ничего не хочу о себе показать! — взвилась Юля. — Ну да. И вовсе не ты сейчас пытаешься поймать виноградину, держа вилку в левой руке. Большей правшой, чем ты, не станет даже однорукий, — Лора потянулась к графину, чтобы долить себе. — Не мучай столовые приборы, ешь, как можешь. Юля проворчала что-то о грубости, переходящей в пьяное хамство, но вилку переложила. Лора ответила на ее ворчание не сразу: — То есть ты считаешь, я недостаточно вежлива? — Сейчас — да. Я не утверждаю, что ты грубишь всем и постоянно, но, посмотри, вокруг так красиво: эльфы играют что-то мелодичное, день совершенно прекрасный, скоро наступит дивный закат, еда вкусная. А ты фыркаешь на меня, как злобная мамаша на неаккуратного ребенка. С Гэндальфом и гномами в лесу ты себе таких слов и интонаций не позволяла. И с Элрондом, я думаю, тоже. — С ними нужно было вести себя иначе. Начни мы их раздражать, долго бы не прожили. Вежливость изрядно снижает риск быть убитым, так что не понимаю, чем ты недовольна. — Мне нравится все, кроме твоего поведения, — сказала Юля строго. — Я тебя такую не знаю: командуешь, ничего не объясняешь, куда-то бежишь, бросаешь меня, глупо геройствуешь, потом распоряжаешься, на важные разговоры меня не допускаешь. Что за лидерство? Я уже говорила, что не замечала в тебе начальственных склонностей, а сейчас скажу — они тебе не идут. — Ты, похоже, здорово на меня обиделась из-за того, что я не согласовываю с тобой каждую идею и шаг, раз повторяешься. — Обиды нет, а вот то, что меня пугает, когда ты начинаешь на рожон лезть, это нормально. Лора потянулась, откидываясь на спинку стула. — Эх, Юльчик… Нельзя всегда договариваться и обсуждать, голосовать и демократить. Иногда надо просто что-то делать, — она улыбнулась, вспомнив себя и свое лихачество в вересковой пустоши. — Лицензии не для героев. Подвиг в согласовании не нуждается. — Уж не себя ли ты приписываешь к героям?! Всего лишь путалась у всех под ногами, а теперь, как в поговорке, после драки… — Ну, не так, чтобы напрашиваюсь и заявляю, но разве я сегодня не молодец? — Тогда и веди себя соответственно герою и молодцу — скромно, спокойно и, главное, трезво! Лора не стала поддерживать этот разговор, а наоборот, принялась еще более внимательным взглядом изучать эльфов и гномов. — А ведь мы не знаем, как нужно здесь себя вести, чтобы нас приняли за кого-то конкретного, — вскоре сказала она задумчиво. — Может быть, в местном герое меньше всего ценится скромность и спокойствие. За руководящим столом король гномов со стуком поставил пустой бокал. — И с трезвостью тоже не все понятно… — продолжила она. — Нет, героями нам, конечно, казаться не нужно, слишком рискованно. Может случиться так, что придется этот статус подтверждать. Но вообще о каком-то статусе позаботиться надо… Хорошо бы какую-нибудь идею. Юля молча жевала очередное пирожное. Губы ее покрывала сахарная пудра. Ничего не свидетельствовало о наличии того, что можно было согласовывать. — Очень вкусно, ты зря не ешь, — сказала она и облизнулась, возвращая своему лицу серьезный вид. — Не думай, что я не слушаю тебя, но мысль об определении нашего статуса мне непонятна. Зачем? Конечно, в местном обществе социальное положение считается важным, но в основном это касается мужчин. Посмотри, перед нами все слои, от рудокопов до королей, — при последнем слове Юля вздохнула и задержала взгляд на Торине. — А мы с тобой женщины, и нам нет необходимости демонстрировать регалии или род занятий. Это просто не нужно. Какую пользу заявления о статусе могут нам принести? Я не вижу никакой. К нам и без уточнений личности хорошо отнеслись. Так зачем нам что-то еще? — Затем, что здесь не принято быть никем. Если не всё и не все расставлены по ступенькам, это будет вызывать подозрение. Здесь привыкли смотреть и видеть в каждом окружающем четко и незамутненно — кто он такой. Взгляни — владыка земель и народа, маг-пилигрим, король, принцы, советник, телохранитель, лекарь, зажиточный сквайр, арфистка, которая статусом явно повыше столовой прислуги. Все они, благодаря вертикалям положений, урегулировано уживаются между собой и совершенно не представляют жизни вне этих связей. Подчинение или управление — это основа, определяющая все, даже положение головы. А мы с тобой болтаемся свободно, и это рано или поздно вызовет новые вопросы. Если мы ничего не покажем про свой статус, за нас его смогут додумать, и еще неизвестно, выйдет ли хорошо. Лора вылила из графина остатки вина в свой бокал и продолжила неторопливо: — Не считай, что никто не интересуется нашими подозрительными личностями внутри этой забавной сказки. Народ тут вовсе не такой беззаботный, какими мы представляли эльфов, читая в детстве веселые книжки. Они спрашивают и спрашивают правильно. Я, конечно, сказала Элронду, что смогла придумать, вот только мне сдается, мои слова он понял как-то иначе, чем про них бы подумала я или ты. Когда тебя слушает тот, про которого смело можно сказать «себе на уме», ты никогда не предугадаешь, что у него на этом уме. Она помолчала, задумчиво глядя в бокал, а потом добавила тихо: — Здесь вообще никто не такой, — но эти слова Юля не услышала. — Тебя начало волновать, что о тебе думают другие? — Нет, — Лора подняла голову. — Меня волнует, не нанесут ли нам их мысли ущерба. Мы и без того в сложном положении. Я бы не хотела его невольно усугублять. Одно дело, как себя вести. И совсем другое — расхлебывать последствия своего поведения. Юля протянула руку и забрала у Лоры бокал с вином. — Эльфийский сироп на тебя плохо влияет, занудствуешь больше обычного, — сказала она с укоризной. — Слушать тебя скучно, а, меж тем, гномы сейчас будут петь и веселиться. Им надоели флейты и арфы больше, чем мне твое нудение. Смотри, вон тот, в одноухой шапке, полез на тумбочку. — Почему в одноухой? — насторожилась Лора. Озорной весельчак отстукивал пыльными сапогами ритм какой-то простенькой, но привязчивой застольной песни, чем приковывал внимание всех на террасе. Но всегда интересно наблюдать за тем, кто наблюдает, и Лора по привычке рассматривала собравшихся. Бофур — а это, все всякого сомнения и, несмотря на очевидную разницу со всем известным образом, был именно он — вызвал своими музыкальными упражнениями очень много эмоций и все они являлись очевидными даже для не-психолога. Самыми интересными оказались выражения лиц у длинного Линдира, на которого Лора смотрела не без жалости, и у хоббита. Мистер Бэггинс дергался между зажавшими его Балином и Двалином и никак не мог понять, стучать ли ему по столу, как это громко и азартно делали все гномы, или встать и спрятаться от шума и грохота за фигурами застывших эльфов. Когда под очередной куплет о судьбе какого-то придорожного трактира и о неудобоваримой еде, там подающейся, гномы с хохотом принялись перекидываться листьями салата, кусками хлеба, а в стену возле владыки Элронда и вовсе кто-то залепил бисквитом, хоббит сильнее заерзал на табуретке. Лора увернулась от пролетевшей мимо хлебной корки и встала из-за стола. Осторожно миновав притихшую арфистку и обогнув группу из трех слуг, очень удивленных поведением гостей, она выбралась с террасы и собиралась уйти в свою комнату, но за аркой на лестнице наткнулась на мрачного подгорного короля. Он покинул ужин минутой раньше, по собственным причинам. Лора могла бы о них догадаться, но она больше удивилась, что он ушел так далеко и не поддерживал гномов в их залихватских развлечениях, хотя бы демонстрируя им и хозяевам свое одобрение. Для чего он с ней заговорил, было и вовсе неясно; возможно, ему просто надо было выплеснуть раздражение на первого попавшегося невезучего. Вот она и подвернулась. — Почему сбегаешь? Песня не нравится? — Песня как песня, — Лора пожала плечами, — я не прислушивалась. — Тебя раздражает грубость гномов? Хочешь в этом уподобиться изнеженным эльфам? — Не грубость, но… У нас говорят, что непочтительно к пище может относиться лишь тот, кто не познал голод или познал, но не сделал выводов. Кто швыряется хлебом, тот не понимает его необходимости и не ценит труда, в него вложенного. Торин, немного помолчав, спросил: — А ты познала голод? — В полном и ужасном понимании — нет. Но в моей жизни бывали разные периоды, а в жизни моего народа и того хуже. Поэтому, у нас не принято бросаться едой, а когда нам хочется веселиться за столами, мы пользуемся специальными довольно безобидными вещицами. Конфетти, серпантин, бенгальские… — она осеклась, видя, что гном, не понимая некоторых ее слов, отвернулся и не желает поддерживать беседу. Просто стоять рядом и молчать не было смысла, но когда Лора уже собиралась попрощаться и уйти, он снова заговорил: — Ты боишься голода, как и любой опасности, с какой еще не сталкивалась. И потому думаешь, что показное почтение к еде или разговоры об уважении к ней сделают твой страх слабее, — потом искоса посмотрел на нее, недобро щурясь. — А еще я заметил, что ты никогда не видела варга. — Почему ты так решил? — Я жил среди людей и довольно долго. — Я тоже, — улыбнулась Лора, но только на настроение короля ее шутка не оказала воздействия. — Люди обычно чего не знают, того боятся. — Почему ты решил, что страх неведомого свойственен только людям? С вами идет хоббит, он тоже никогда не видел варга и тоже был не рад этой встрече. — У хоббита уже давно восторг в глазах, а ты продолжаешь бояться. Эльфов он тоже до сих пор не видел, но различает одних встречных от других. А тебя пугают даже эльфийские статуи. При каждом остроухом ты подбираешься, словно рядом с тобой рушится гора. — Страх вовсе не обязательно имеет в своей основе незнакомость. Разве я не могу бояться всего, что меня окружает, по другим причинам? Например, потому что мы — одинокие женщины, в сложном положении, нас легко обидеть, за нас некому заступиться. — Могут обидеть, и можешь бояться, — Торин усмехнулся левым краем рта. — В другом месте. Здесь вам ничего не грозит. Она тоже улыбнулась: — Ты можешь ошибаться, думая, что не ошибаешься. У меня нет никакого страха. Я знаю, что мы в безопасности, не испытываем боли, жажды или голода, здесь нет вооруженных врагов, а есть хорошая добродушная компания. Я ничего не боюсь. — Боишься и врешь, отрицая очевидное, — голос его затвердел. — Только не понимаешь, что врешь гному, а мы настолько честны, что распознаем неправду лучше эльфов со всеми их проникновенными взглядами и коварными беседами. Лора облокотилась на перила. Ей расхотелось уходить. — Подозрительный гном фактически советует мне довериться Дивному Народу и перестать напрягаться в эльфийском селении. Он предлагает говорить всю правду буквально каждому встречному — а ты для меня таковой и есть — и сообщать о своих настроениях и волнениях любому, кто зачем-то ими интересуется… — проговорила она мягко и неспешно, так вспоминают строки лирического стихотворения. — Занятная ситуация. Кажется, давая мне рекомендации, ты уговариваешь в чем-то сам себя. Взгляд Торина полыхнул огнем, Лоре прежде ни по кому не знакомым. Он тут же отвернулся, словно бы проходящие ярусом ниже двое эльфов очень сильно его заинтересовали. — Ты разозлилась, — сказал он. — Это означает, что ты соглашаешься с моими словами о страхе. Иначе бы развернулась и ушла. — Ваше величество! — разозлилась Лора. — Мы впервые встретились всего несколько часов назад, ты не помнишь, как меня зовут, но говоришь о моих состояниях настойчивей, чем родная мать! Торин повел широким плечом, и в одном коротком движении было красноречия больше, чем в двух десятках слов. Если бы он произнес «Я уже говорил, что знаю людей, и ты не можешь меня ничем удивить, даже своим удивлением от того факта, что я знаю людей» — это бы не выразило и трети того пренебрежения, что сквозило во всей его фигуре. Лора в ответ смерила его взглядом, должным выражать негодование. Они были примерно одинакового роста, и получилось недостаточно удачно и не слишком высокомерно. Ее вздернувшийся нос и сощуренные глаза явно повеселили короля гномов, уж куда побольше знающего о том, как указать собеседнику его истинное место. Окончательно разочаровавшись в своих умениях общаться с благородными, Лора молча обошла Торина и спустилась на несколько ступенек. Сзади послышался тихий металлический скрежет. Невольно сжалось сердце. Она резко обернулась, вмиг позабыв о безопасности эльфийской долины и еще о том, что на лестнице легко потерять равновесие. Как и следовало догадаться, Торин Дубощит насмешки не скрывал. Весьма довольный произведенным эффектом, он еще раз, нарочито громко и медленно, повернул крышку у плоской фляги. И улыбнулся криво: — А вот гном бы сразу отличил скрежет резьбы от скольжения кинжала в ножнах. — Я не гном, не воин и не мужчина. Чтобы это доказать или напомнить, меня вовсе не обязательно пугать. Они смотрели друг на друга довольно долго. Лора сумела заметить, что ее упрек все-таки достиг цели: взгляд гнома смягчился, рот уже не кривился так злорадно. Он протянул открытую фляжку, а его низкий голос стал похожим на стальной меч, на который набросили бархат: — Вряд ли и это ты встречала, но попробовать не побоишься? Шанс узнать, что такое славный гномий самогон, был редким и очень соблазнительным. Лора поднялась обратно на площадку и приняла тяжелую фляжку: — Из королевских рук и спирт может медом показаться, а меда я не пугаюсь. Несколько каменьев из отделки царапнули ладонь. Фляга с виду была неброской, но чувствовалось, что она единственная в своем роде. Впрочем, об особенностях украшений личных вещей Лора не думала, ее интересовало содержимое. Когда напиток дичайшей крепости обжег язык и горло, слезы чуть не полились из зажмуренных глаз. Рядом послышалось насмешливое хмыканье, но позорно закашляться Лоре не позволяли многолетняя любовь к виски и небольшой опыт общения с деревенским самогоном двойной перегонки. Она демонстративно выдохнула, вдохнула и облизнулась, показывая, что ядреный напиток пришелся по вкусу и что ей не требуется его запивать или заедать. Торин молчал и смотрел так пронзительно, словно бы втыкал в нее иглу, на конце которой была повешена записка «Я все про тебя понял». Это было неприятно и могло бы показаться опасным, но в голове от крепкого напитка, упавшего поверх фруктового вина, уже зашумело. Гномы не вспоминались выводком страшилищ, а за собеседником не подозревалось желание убить и съесть. — У нас говорят «Молчание становится не таким тягостным, когда один из беседующих чем-то занят. Например, разливает». — Бокалы у эльфов, — сказал Торин и покосился поверх ее плеча в сторону террасы, где уже стихли звуки гномьего веселья. — Бокалы… Каждому напитку — своя посуда и свое состояние. Самогон должно пить из стаканов, никаких рюмок, фужеров и прочей красоты. Хотя при его крепости в какой-то момент уже не только форма, но и наличие посуды станет не важно. — Посуды у нас и сейчас нет. — Да, но отсутствие посуды решается самим питьем, — сказала Лора. Мир вокруг приятно потеплел. Не отводя взгляда, она смотрела на серьезного короля гномов, похожего на спрессованную в куб грозовую тучу. Но сейчас ни потенциальные молнии, ни вероятностный гром не пугали. Проглотив еще один обжигающий поток, она добавила: — Пить надо до полного просветления. Пока не перестанет все сущее казаться несущественным… Хотя я предпочитаю иной эффект. — Пьют для того, чтобы повеселиться, утопить горе или избавиться от тяжких мыслей. — А я пью, чтобы мысли пригласить… Вот ты, ваше величество, каким образом думаешь? Много ли условностей и ограничений позволяют тебе тормозить поток сознания и сворачивать его не в ту сторону, куда он рвется самостоятельно? Торин посмотрел на нее, как на наивную мышь: — Я король. Условности и ограничения — это законы, по которым я живу, дышу и мыслю. — Это понятно. В объяснениях того, что сопутствует твоему положению, я не нуждаюсь, но хотела сказать другое… — А сказала, что сказала. Впрочем, людям свойственна путаница в словах и в мыслях. Еще не встречал ни одного человека, думающего так же четко, как это делал бы гном. — Я тоже, но мы говорим о влиянии спиртного на мыслительный процесс, а не о народных разницах мозговых функций. Она отдала флягу, посмотрела, как Торин прикладывается к горлышку, потом уперлась руками в каменные перила лестничного поворота: — Все на чем-то работает. Растения на солнечном свете и воде, машины на бензине. Мой мозг на алкоголе. Твой на алкоголе отдыхает, примерно как сейчас. Сначала это просто уход от постоянных дум, торможение их бега. Позже, после того, как ты неторопливо выкуришь трубочку, и на нервную систему наложит свое воздействие никотин, в теле появится спокойная утомленность, а в голове — желанная пустота. Алкоголь и табак — это два прекрасных спутника как для тех, кто занимается искусством, так и для личностей, чей напряженный образ жизни требует периодического покоя. — Ты призываешь меня поделиться с тобой еще и личным запасом табака? — в его голосе послышалось возмущение. — Нет, зачем? Я не курю. А вот от глотка твоего самогона не откажусь. Осталось еще? Не подумав, что наглостью может нанести оскорбление, Лора вытащила из крепкой руки королевскую фляжку. Торин чуть приподнял брови, но не возразил. — Не жадничай, гном, у тебя еще будет повод, — сказала она с улыбкой и сделала глоток. Рот обожгло уже не сильно, но достаточно, чтобы задержать дыхание. Затем тихим сдавленным голосом она призналась: — Ух-х, но все-таки скотч мне привычней на вкус, и он мне знаком по воздействию. С ним мир становится идеальней, а решения находятся проще. — Выходит, ты пьешь, чтобы принимать решения? Не хватает смелости? — Ваше величество, не дави на меня моими страхами. Сейчас в этом нет необходимости. — И все-таки? Лора поняла, что согрелась от самогона настолько, что у нее уже горят щеки, и потому повернулась боком. Выбившиеся из косы волосы и наступавшие сумерки должны были спрятать румянец. Не то, чтобы это было важно… — У меня никак не получается жить с должной легкостью, все время что-то мешает. Когда все спокойно, мало на что можно обращать внимание, но иногда эти мешания непозволительны, особенно, когда вопрос жизни вовсе не в ее легкости. Порой надо что-то делать быстрее, смелее, проворнее, или не делать вообще. Я пью, когда припрет, чтобы проперло. В лесу выпила, чтобы сообразить, как надо действовать. Помогло. Еще чуть позже, чтобы действовать, как сообразила. Тоже помогло. Не отказалась от здравура потому, что от вида варжьей крови меня затошнило, а эльфийское средство придает сил и телу, и сознанию. Но дальше не стоило продолжать. От местного вина стало скучно, да и пить его не было смысла. Что настанет с вашего гномьего эля, я еще не знаю. Но любопытство взяло верх над осторожностью и, надеюсь, ты простишь мне мою дерзость, когда поймешь, что за ней стоит. — Человеческое любопытство мне тоже известно. Я прощу тебе твою дерзость. Лора не выдержала и рассмеялась, заглянув в поблескивающие синим и уже немного нетрезвые глаза подгорного короля: — У нас говорят «Выпивать — это когда каждый, кто говорит, не понимает себя, но все понимают друг друга». — У тебя весьма интересный народ. Непуганый, но вместе с тем я бы не сказал, что глупый, — заметил он. Что повернулось в потоке сознания в непривычную сторону, Лора не смогла бы объяснить себе ни сейчас, ни потом, но только вдруг в голове забилась дурная мысль, обрывки старого спора и поводы для него. Она снова повернулась к Торину, забыв про свой румянец и уже не полностью контролируя речь. Язык развязался и размотался. — А еще у нас очень любвеобильный народ, — проговорила она, улыбаясь. — Ответь, польстило бы тебе, если бы можно было сказать, что за тобой тянется не только череда побед в сражениях, но и хвост из прицепившихся женских сердец, которых ты покорил одним своим видом? Торин не дрогнул, бровью не повел и ничем не выразил удивления или непонимания: — Меня нечасто беспокоит то, чего я не знаю. А то, о чем ты говоришь, не волнует точно, потому что этого нет. — И все-таки, что-то мне подсказывает — тебе было бы приятно. — Ты не имеешь обо мне никакого представления и не можешь даже предполагать, что мне будет приятно, а что нет. — У нас говорят «Если выпить с человеком из одного бокала, можно все про него узнать». Будем считать, что теперь я о тебе все знаю, Торин, сын Траина, внук Трора. — Я не человек. — Так я и пью не из бокала. Она покачала неудобной тяжелой флягой, которую продолжала сжимать в руке — форма и ширина были рассчитаны на иную ладонь. Фляжка попыталась вырваться, но Лора цепко удержала ее длинными пальцами и подумала, что польза от них есть не только при игре на фортепиано и что ей на сегодня хватит. Она вернула имущество хозяину. — Мне доводилось пить с людьми, — сказал Торин, снова поднеся массивную руку с фляжкой к губам. — Они обычно становились глупыми, распущенными и лезли, куда им не следовало. — А тебе, значит, никогда не хотелось или не было нужно перестать быть умным, сдержанным и делать то, чего непозволительно? Он закрутил крышку у опустевшей фляги и, намереваясь спрятать ее за пазуху, сухо бросил: — Бессодержательный разговор. — Да, мне он тоже понравился. Неизвестно, что бы он ответил, и можно ли, вообще, ответить что-нибудь нерезкое на глупое, но за спиной Лоры раздался возглас, прервавший их беседу: — Филеас, а я тебя почти потеряла! По лестнице медленно спускалась Юлька. За ней Двалин бухал громоздкими сапогами. Похоже, телохранитель вспомнил, что его место возле короля, и наконец выбрался из-за эльфийского стола. Именно его появление вызвало у Лоры странное чувство, что ей самой возле короля не место и что она своим любопытством к элю перешла границу приличий, установленных в местной системе отношений. Извиняться было уже поздно. С пьяными почти всегда стараются обходиться осторожно, отчасти потому что трезвому или менее пьяному бывает завидно — у кого-то уже слетели ограничители, кто-то стал свободней. Да, свобода эта непостоянная и ненадежная, а через непродолжительное время осторожность и даже некоторое уважение к тому, кто способен спьяну на все, сменятся желанием наказать ведущего себя неправильно. Лора поймала себя на непривычной мысли, что если король гномов, после их весьма вольного разговора, который он сам же допустил, сейчас всего лишь молчит и насмешливо смотрит, то потом, когда она протрезвеет, он обрушит на нее все свое презрение, заставив расплатиться за непочтительность в свой адрес. От этого странного чувства захотелось выпить еще больше, но уже было нечего. Возможно, незачем. И потому настроение испортилось достаточно резко для того, чтобы при первой возможности загрубела речь. — Филеас, у меня к тебе просьба, — сказала Юля, поблескивая глазками (явно задумала произвести впечатление чужими руками). — Что еще? — Эльфы нас весь вечер радовали лиричными мелодиями, гномы исполнили зажигательную песню с элементами танца. Думаю, мы бы тоже могли ответить на гостеприимство, показав что-нибудь из собственной культуры. На каком инструменте ты бы предпочла сейчас сыграть? С песней я тебе помогу, если сомневаешься в выборе. Лора глянула на нее, невезучую, сердито: — Я не исполняю ничего, ни для кого и ни по каким заказам. Найми барда или флейтистку. Она коротко, всего на сантиметр, опустила голову в поклоне перед королем гномов, после чего, посчитав беседу и ужин законченными, пошла по лестнице вниз. — Ну что ты так оскорбилась? — послышался Юлькин голос, а спустя минуту приятельница ее догнала и тихо продолжила: — Чего ты вспылила, как княжна, которую попросили вымыть полы? — Делать мне больше нечего, как перед вымышленными персонажами устраивать концерты в стиле «скрипка без оркестра», — взгляд остановился на забытой кем-то виоле у длинного диванчика с гобеленовым сидением, и она добавила шепотом: — И без скрипки, кстати, тоже. — Но ты же играешь не только на скрипке, к тому же тебе именно что нечего делать. Так чего ты тут из себя изображаешь занятую или гордую? Обычно ты умничаешь, пьешь и иногда бренчишь, на чем подвернется. Если здесь все это совместить, можно найти себе работу — ходить по трактирам и исполнять песни о далекой Родине, как белогвардеец в эмиграции. Вот тебе и статус, какой ты хотела. — Обойдутся. Не доросли еще местные трактиры до нашей далекой Родины. И я обойдусь без такого статуса. Юля сделала к диванчику смелый шаг. — Ты посмотри, какая прелесть! — воскликнула она, беря в руки инструмент. — Люди такую красоту никогда бы не сделали. Через секунду резким движением Лора выхватила у подруги виолу и, не обращая внимания на слабые протесты, бережно поставила обратно на мягкое сидение. — Я отказываюсь музицировать не потому, что занятая или гордая. Не стоит здесь играть, петь или вообще самовыражаться. Ты забыла, что ли — Арда создана музыкой. Если ты влезешь в этот мир со своей, что ждет мир? Он основан на творчестве, а творчество нельзя трогать. — Ничего плохого, Лорик, никого здесь не ждет, если я трону музыкальный инструмент, — сказала Юля с укоризной и обидой. — Вот и не трогай и мне не разрешай, — Лора глянула на небо, где уже лукаво посверкивали разбегающиеся звезды. — А то тут… сначала была нота… Все сущее из музыки, материя из песен… А ну как я убью кого-нибудь частушкой? — Ты же и так вроде бы не за жизнь голосуешь? — прищурилась Юля. — Или напомнить тебе собственные утверждения о необходимости смерти некоторых вымышленных персонажей? — Ну ведь вымышленных же! — Существующих. Реальных. Настоящих. Ты сама сейчас разговаривала не с призраком, а с вполне себе материальным королем гномов. — Ты бредишь, Юля. Что бы ни лежало в основе, с кем бы я ни разговаривала, это даже не наша планета. Если это Средиземье — то все это, — она широко взмахнула руками, как только пьяный обводит мир вокруг себя, — просто не может существовать, потому что не может и все! — Посмотри вокруг еще раз, Лорик. Мы в Ривенделле! Твои пыльные сапоги стоят на плитке, положенной руками умелых эльфов-строителей, а на этой скрипке играл эльф-музыкант. — Это не скрипка. — Но эльфа она не отменяет. Лора тяжело опустилась на диванчик, сама бы сказала — плюхнулась. — Мы с тобой уже о стольком рассуждали, до столького договорились, столько всего увидели и в стольком убедились. Но я все равно не понимаю окружающей реальности и не понимаю — а может быть, это все-таки иллюзия… — она подняла непослушный взгляд на… полторы… нет, на двух плывущих очертаниями больших белых Юль на фоне высоких фонарей на фоне пляшущих звезд и падающих облаков на фоне далекого темного неба, потом крепко зажмурилась. — Ой! Мне надо выпить. — То есть, считая все иллюзией, ты, тем не менее, алкоголь иллюзией не считаешь, хотя пытаешься найти его опять-таки внутри того, что считаешь иллюзией? Лора застыла в попытке подняться на ноги. Взгляд ее пристально изучал каменную кладку эльфийской плитки. — Вот зря ты это сказала! — разозлилась она и все-таки встала. — Теперь мне захотелось выпить еще больше и при этом не вдаваться в подробности происхождения напитка, будь он хоть орочий. Мне просто нужно топливо, а выдуманное оно или настоящее — вот честное слово, мне уже плевать! — Подожди, куда ты? — На восток, за Железные Холмы, — ответила Лора и зашагала по каменным квадратам, которых не могло быть, в сторону эльфийских хозяйственных строений, где намеревалась отыскать кухню и вместе с ней вино, существование которого не хотела признавать. Кухню за нее нашла Юля — она не пожелала оставить подругу шататься по чужому селению пьяную и одну. Вино на кухне Лора нашла сама. Вернее, ей выдали целый кувшин. Надо было подумать, но приходящие мысли принимали странные формы. Думалось вовсе не о том, о чем хотелось. А потом стало еще хуже и страшнее, потому что дальнейшее состояние Лоре было незнакомо. Видимо, прав был этот невыносимый надменный король, когда утверждал, что люди чего не знают, того боятся… Последнее, что помнила Лора четко и связно — это страх себя, неизвестной себе. Окружающий мир поплыл, как дешевая косметика под дождем. Ум, не привыкший к столь интенсивному влиянию, какое оказал на него чужой напиток, принялся цепляться за разбегающиеся картины и конвульсивно выдавал обрывки видений, внутри которых прятались идеи. Было уже не различить — что мысль, что явь, что действие. Лоре порой казалось, что очень хочется петь, но при этом она не могла четко отделить желание от самой песни, хотя все-таки кто-то пел. Потом захотелось извиниться перед Юлей за резкость слов, больше из намерений успокоить, нежели из-за неловкости, но извинений не было. Она помнила перед собой большое темно-красное пятно; ощущения от него исходили солидные и серьезные, как от кабинета богатого бюрократа. Ощущения сохранились и от беседы, которую пятно с ней вело. В ее ответах материализовывалась бронзовая категоричность: — …да вся история всех фэнтэзийных народов держится только на разнице в форме ушей, и дело вовсе не в продолжительности жизни или физической крепости. Вот, например, уши у вас, гномов… — белкой мелькнуло зашуганное существо, и Лора мгновенно отреагировала: — Аннушка, иди сюда! — Меня зовут Ори. — Тебе удивительно не идет… Тактично ушло пятно, проворно сбежала белка. Не осталось чувства неприятности и очередной неловкости. До чего же вежливый здесь обитает народ! Надо было его назвать не Дивный, а Милый. И не эльфов, а гномов. Правда? Статуя кого-то длинного и заносчивого, очень похожего на местного менеджера, кивнула с задержкой. Очевидно, не хотела спорить. Лора оперлась руками о края постамента и, наклонив голову, прижалась лбом к холодному камню, к остроносому сапогу эльфийского воина, несущего древнюю стражу в этом прекрасном, спокойном, но совершенно невозможном месте. — Вы все не меньше, чем вызов, — пробормотала Лора, заплетающимся языком. — Вы — перчатка, брошенная прямо в лицо моим представлениям о мироздании. — Тогда поймай нас, — ответил воин с высоты своего положения. Памятник, что с него возьмешь, кроме высокомерия? Она стиснула одной рукой лодыжку статуи, свободную от изгиба плаща, будто бы еще раз сжала чужую флягу с коварным напитком. — Или я вас принимаю, что идет в разрез с имеющимся личным мнением, или отвергаю, но позицию неприятия придется доказывать очень основательно. — Ты не сможешь отвергать нас, хотя бы потому, что стоишь и разговариваешь со мной. — Можно попытаться. Я могу сесть и замолчать. Станете ли вы тогда более отвергнутыми? — Что ты собираешься противопоставить неизбежному? — Неизбежному никогда ничего нельзя противопоставить, как бы кто не считал иное и какими бы сердечными порывами они не размахивали, — она медленно выдохнула и попыталась восстановить окончательно поплывшее зрение. — Разве только собственную смерть. Все прочее меня с вашим существованием лишь смирит… Эй, эльф? Хочешь, я умру здесь? Мне все равно, но только останавливает, что правильней будет, если умрет другой, да и не за меня. Тут же все уже рассчитано… расписано… разложено… уложено… похоронено… В голове траурно бились скрипки. Бились, а должны звенеть. И нет, не звенеть. Может быть, в каком-то мире они грохочут, но надо, чтобы плакали. Она привыкла к тому миру, где скрипки не гремят. К миру, где нормальная высота потолков, где даже средних размеров собаки в намордниках, где есть муж, если только он оторвется от экрана монитора с мельтешащими картинками его игрушки, где передвигаются на колесах, а не на ногах с копытами… К миру тому, родному, должно быть, ведет сон, простой, крепкий, надо только упасть и вернуться. В смысле — вернуться и упасть. Ведь мало в жизни проблем, которых нельзя было бы решить, напившись. А она напилась — очень напилась! — так, что глаза уже не видят, куда смотрят. Надо вернуться и упасть. В комнату — и на кровать. За вазой — осторожно, не разбить, не зацепить подставку — дверь. Ее дверь. Простая нормальная дверь, за ней — темная прихожая и от входа прямо и налево спальня. Ручка, ручка, где ты… Ах, да! Дверь в спальню никогда не закрывали, да и не надо, одни ведь живут, без родителей-детей. Антон всегда предпочитал самостоятельность, даже когда они еще не были женаты. Как предпочитал заниматься своими делами, а не семьей. Сейчас, скорее всего, сидит в соседней комнате, опять играет, опять стреляет, опять побеждает — ему нравится. Лора ощупью в темноте нашла край постели и рухнула на нее поперек, неожиданно столкнувшись грудью с чем-то твердым, оказавшимся ногами. Хм… Не сидит, не играет. — Как я тебе рада, ты не представляешь, — проговорила она, зевая, улеглась рядом и обняла супруга привычными движениями. — Н-то-оша, что со мной было… самый ужасный день. Но отругаешь меня завтра, хорошо? Муж ровно и глубоко дышал, молчал и не шевелился. Понятно — значит, спал, проторчав в этот выходной за компьютером часов эдак пятнадцать. А она была в гостях у Юльки. Или это Юлька приходила к ней?.. А, не важно. — М-милый, — выдохнула Лора, крепче прижалась к родному человеку и спрятала лицо в район его предполагаемой шеи. — Тебе бы постричься, оброс как черт. И нос втяни, не то поцарапаюсь…