Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Людям свойственно попадать в неприятности, и никто от них не защищен. Неприятности всевластны над пространством, существуют вне времени, но всегда случаются в самые неподходящие моменты. Эти настойчивые хищники повсеместно, постоянно и с удивительным упорством поджидают или настигают своих жертв. Для неприятностей не важно, на какой земле ты живешь, к какому народу принадлежишь или какой день отмеряют твои часы. На одном месте, подобно капканам в лесу, неприятности не стоят. Они очень мобильны, и даже если замереть самому и никуда не двигаться, рано или поздно, они все равно найдут и придут. У неприятностей интересная манера передвигаться: они любят мелко шагать, наступая друг другу на пятки, предпочитают перемещаться тесно сбитыми группками, причем никто не желает стоять в очереди, и потому иногда они входят в жизнь все сразу, а их толкотню на пороге и запинки можно посчитать за удачную передышку. Самой часто описываемой характеристикой неприятностей является размер, а габариты неприятностей строго сопряжены с их принадлежностью. Наши собственные беды всегда крупнее чужих, которые всегда мельче наших, и каждый другой думает так про свои и остальные. Следует помнить, что неприятностей нельзя избежать до конца, и, решив одну проблему, каким бы найденный выход ни казался удачным, все равно и непременно попадешь в другую, может быть, связанную с первой, потому что неприятности еще бывают многогранными и переплетенными. Это их свойство полностью соответствует установленному порядку вещей и вполне в духе коварства вселенной. Несмотря на то, что от неприятностей почти невозможно скрыться и спрятаться, польза от них немалая, ведь они — не что иное, как двигатель и катализатор. Их разрешение и есть движение вперед. В отдельно взятой стране преодоление неприятностей считалось священным долгом каждого трудящегося и дышащего, способствовало развитию характера и укреплению воли. Поддаться неприятностям значило предать идею обязательной победы, а не бороться с ними означало деградировать. Часто бывает, что с неприятностями лучше столкнуться один на один. При свидетелях мы тяготимся вдвойне, даже если стряслось что-то мимолетное, несущественное, или мы в нем совершенно не виноваты. Посторонний не поймет размаха случившихся с нами неприятностей, но с немалой вероятностью осудит нас, и такие его мысли будут самой настоящей бестактностью, из какой потом может родиться желание нас пристыдить. Конечно, может быть, он так не подумает или не станет ничего делать, но мы сами за него наверняка предположим его неделикатные мысли, его упреки или обвинения, и тогда к имеющимся неприятностям добавится излишнее беспокойство. Кто станет свидетелем наших бед, порой нам совершенно не важно. С самым что ни на есть очевидным упреком последний ветерок прохладной ночи, первый свидетель согревающегося утра, коварно подобравшись, пошарил по лицу Лоры, охладил виски и разве только не превратился в звуковые волны: «Вставай, бесстыдница! Не навалялась еще?», чем окончательно лишил сна. Выносить подобное издевательство она не смогла дольше трех минут с того момента, когда этот дрянной наблюдатель ее пробуждения проник под складки одеяла. Она зевнула и повернулась. Лениво перекатилась на другой бок и, нащупав теплое тело, уткнулась носом в плечо, жесткое, как сапог у статуи. — Ненавижу утро, — сонно пробормотала она. — Каждый раз такое чувство, словно на мне сотня преступлений, что я приговорена к пятидесяти казнями и что у меня украли все, что я украла, пока совершала преступления… И еще этот сквозняк… Почему ты не закрыл окно с вечера? — Не знал, что тебе не угодит свежий воздух, — ответил ей чужой низкий голос. Лора подскочила на кровати. Всю сонливость и уют как сорвали. Она судорожно огляделась — никакого Антона, никакой маленькой спальни со светло-зелеными обоями, вообще, ничего знакомого вокруг не было. Со всех сторон на нее с укоризной и готовностью насмехаться смотрели непривычные предметы: у стены слева воззрилась, поблескивая бронзой, витиеватая конструкция, должная являться вешалкой. С нее свисала чья-то темная одежда, презрительно кривящаяся своими складками. Справа, у входной двери, расположились два пустых стула, с очень высокими резными спинками, словно дополнительно приготовленные для зрителей в театре, когда аншлаг. А она тут, значит, вроде как на сцене. В кровати. Лора судорожными движениями ощупала себя по груди и бедрам. Ну, хоть актриса одета. Она повернула голову и уставилась на разлегшегося рядом короля гномов. Он, по счастью, тоже был одет, хоть и не в известный с вечера доспех и плащ с мехом. Предпочтительней было, если бы он оказался в кольчуге, в сапогах и, вообще, километров за двести. Торин так пронзительно смотрел на нее, невольно вляпавшуюся в спектакль далеко не самого пристойного содержания, что все немые упреки вешалки, одежды и стульев отступили перед одним только его пренебрежением. Прикрыв глаза, Лора вздохнула, удерживая самообладание. Оно сейчас очень назойливо пыталось отдаться истерике. — Что ты здесь делаешь? — шепотом спросила она. — Хотя, ладно, согласна… Это не моя комната. Что я здесь делаю? — Тебе ответить или догадаешься? — спросил Торин таким тоном, что захотелось умереть, умереть, умереть и ни разу не рождаться. — Я вовсе не залезала к тебе в постель, а просто легла спать. И не надо на меня смотреть так, будто я обещала показать летающую лошадь, а по факту привела за гаражи. Я достаточно хорошо осознаю положение, чтобы понять, что спьяну забрела не в свою комнату, и также хорошо знаю свой организм, чтобы понять, что у нас ничего не было. — А ты надеялась, будет? Он неторопливым движением поправил за спиной подушку, чтобы показать намерение расположиться поудобней и досмотреть представление. Одеяло сползло на широкую талию, прикрытую плотной темной рубахой. При виде короля гномов, ждущего ее следующего шага, при взгляде в синие глаза, из которых словно бы отряд копейщиков показывал свои острые возможности, единственное, что всплыло в похмельной памяти, это несколько картинок, описывающих устройство примитивного капкана. Лора придержала свое отчаяние и покачала головой укоризненно, желая осадить не только себя: — Самодовольный, что блаженный, не рассуждает должным образом. Торин не двинулся, но промолчал. Зрители всегда так делают. Ужасно хотелось пить — в этом, похоже, все алкогольные напитки во всех мирах и у всех народов одинаковы. Ох, она бы с удовольствием оказалась во вселенной, где можно пить с вечера и не хотеть пить с утра. Лучик солнца, пробившийся в изгибы скал, что прятали эту сторону эльфийской долины от яркого света, подсказывая, блеснул на хрустальном боку графина, притаившегося в углу комнаты. Этот лучик был явно в сговоре с прохладным ветерком. Лора вылезла из постели. Она плеснула в стакан разбавленного водой вина, но сейчас принцип «никогда-никогда-не-похмеляйся» стал не важным. Потому что уже не был соблюден. Опустив стакан, выдохнула облегченно и произнесла: — Почему я ошиблась, когда не могла? Я точно запомнила — возле моей двери стояла высокая подставка с красными цветами. — Что в темноте и спьяну ты приняла за красные цветы? Она подошла к двери и осторожно приоткрыла ее. Сразу за порогом, слева, возвышалась узкая стойка с вазой. Из нее смеялись белым какие-то полевки вроде ромашек. Нужные красные цветы стояли дальше. Мелькнуло движение между колонн — кто-то седоволосый неторопливо поднимался по лестнице, которая располагалась под их галереей. Едва успев тихо прикрыть дверь, чтобы та не хлопнула, Лора повернулась к Торину, продолжающему то ли наглым, то ли королевским образом валяться на кровати: — Сюда идет кто-то из твоих. Кажется, Балин. Даже самое ленивое сознание в минуту опасности выдаст решение. Может, не лучшее, не самое удачное, но хоть какое-то. Лорино сознание в плохом состоянии не особо постаралось, но сработало. Уже через миг она лежала под широкой кроватью, забившись к дальним от двери ножкам. Сам Торин, тоже не остался равнодушным и на прежнем месте. Он тяжело спрыгнул на пол за секунду до того, как раздался громкий стук. — Да! Дверь, чуть скрипнув, отворилась. — Торин, у меня к тебе дело. — Срочное? — Ты сам просил сообщить, как только наши посчитают недостающие припасы, и… — Я помню. Еще что-нибудь? — Не то, чтобы срочно, но я бы хотел поговорить с тобой… — Хорошо. Через несколько минут. — Я подожду тебя, с твоего позволения. Стук шагов, хлопок двери. Вылезать можно, но не хочется. Да и команды не было. Судя по звукам, Торин решил промариновать ее под кроватью как следует, а сам тем временем одевался. Маринованное обычно жарят и съедают. Но ей-то с чего задумываться о себе, дальнейшей, тем более, съеденной? Не было же ничего. Лора, отринув намерение следовать в данной ситуации указаниям того, кто командовать привык, ползком выбралась из-под кровати и, неуклюже поднявшись, сказала: — Надо как-то вывести меня из твоей комнаты, понезаметнее. Не хватало еще, чтобы нас тут, с утра пораньше, застукали. — Слишком много хлопот для защиты твоей чести, — бросил Торин, застегивая ремешки наручей. — Ты что же думаешь, я забочусь о своей? Господь с тобой, ваше величество, хотя с тобою Махал. После этих слов он отвлекся от застежек и глянул по-прежнему недобро, но уже с удивлением. Копейщики в его глазах словно бы опустили оружие, но не расстались с ним. Лора пояснила: — Меня-то здесь осудить некому, а даже если и осудит кто — переживу. Зато по твоей правительственной персоне, проведшей ночь с человеческой женщиной, может быть нанесен ядерный удар. В смысле, сильный. Он раздраженно дернул тонкий ремешок и едва не вырвал его с корнем: — Благодарю за напоминание об эльфийском коварстве и людской глупости! — Пожалуйста, не кричи и не ругайся. Нет никакого коварства, — Лора стряхнула со щеки клочок пыли. — Да, я виновата. Ну и что? — То есть как? — Так — ну и что? Хочешь, извинение принесу, мне не трудно. Лично тебе лично от себя. Два извинения или три, но на них я незаметно из твоей комнаты не выеду, а покинуть ее, чтобы меня никто не увидел, надо. — И что ты предлагаешь? Проложить до твоих покоев тоннель? — На счастье или на беду, ничего прокладывать не нужно. Если только пробить в стене, — Лора поймала вопрос в его взгляде и тихо сказала: — Моя комната — следующая. Я ошиблась дверью всего на одну. Торин застыл, словно робота отключили, но взгляд его стал менее напряженным. Через несколько секунд, он резко шагнул в сторону окна и, откинув тяжелую занавеску, толкнул спрятанную за ней высокую дверь. — Тут есть балкон. У твоей комнаты тоже. Перелезешь. Сердце Лоры бухнуло, когда голова вспомнила, что высота — это очень страшно. — Есть еще варианты? Торин пожал широкими плечами и на одной из пластин кольчуги коварно блеснул тонкий лучик. — Или ты идешь мимо Балина или лезешь к себе по скамье, которую я перекину между балконами. Все зависит от того, вправду ли ты здесь случайно. Не дожидаясь ее ответа, он вышел наружу. Послышалось несколько глухих ударов, а затем недовольный голос: — Чего-то ждешь? Почему именно в эту минуту, посреди танцующих похмелья, неловкости и странного, пока нераспознанного, но неприятного чувства, вырвалась вперед злость, Лора понять бы не смогла, но себя вместе с этим последним, неясным ощущением, не одобрила бы, окажись в другой, более спокойной обстановке. Она вышла наружу и оглядела предлагаемый способ отступления. Между двумя одинаковыми балконами на высоте — о, Господи! высоте! — совершенно неизмеримой, была на каменные — ну, хоть каменные! — перила брошена длинная скамья — о, Господи! деревянная! На ней предполагалось сидеть и любоваться красотами ущелья, а вовсе не лазать из одной комнаты в другую. Но злость уже толкала под локти и колола под язык. Лора подошла и, заглянув в синие поблескивающие глаза, с улыбкой поинтересовалась у довольных копейщиков: — На что ты предпочел бы смотреть, пока я буду перебираться на свой балкон: на мое перепуганное лицо или на отставленный зад? — Сейчас я предпочел бы не видеть тебя ни с какой стороны. — Я понимаю твое желание и могла бы его разделить, но мне, знаешь ли, приходится постоянно носить с собой и то, и другое. Вместе с не менее постоянной возможностью не видеть ни того, ни другого. В смысле, без зеркала. А то и без двух. — Хватит болтать! Лезь. — И все-таки уточни — кормой к тебе или носом? «Это все равно, что дергать льва за уши», — неожиданно подумала Лора, глядя на то, как вспыхивает дикий огонь в королевских глазах, но на дальнейшие игры не было ни времени, ни желания, и она забралась на переброшенную скамью. Злости хватило еще на чуть-чуть, но больше оказалось и не нужно. Всего несколько раз переставить руки, подтянуть непослушные колени, и вот уже виден серый пол своего, точно такого же балкона. Опустить ноги, почувствовать твердь и не думать — о, Господи! не думать! — что под нею тоже ненадежный воздух. Их схожие комнаты только мебелью отличались, но скамья для любования красотами ущелья на ее балконе была такая же, как та, что грохотала, уже убираемая с перил на соседнем. — Не так уж и страшно, — проворчал Торин, опуская скамью на прежнее место. — Согласна. Но вряд ли ты сказал бы то же самое, если бы нас застали вместе наедине. Он дернул головой в жесте, должном означать повышенную уверенность, и бросил: — Нас бы не застали. После чего быстро покинул балкон, и через две секунды громко бухнула дверь его покоев. — Ну конечно, куда же без неловких ситуаций, глупых положений и дурацких неприятностей! — вздохнула Лора. — Всем нам как раз именно этого сейчас и не хватало. Она потерла рукой намокший лоб. — Так, ладно. Надо завязывать. А то последнее время алкоголь приводит не к дельным мыслям, а… то в Средиземье, то в королевскую постель. Ох, надо всем этим мне нужно подумать… Опустилась на длинную скамью, но тут же вскочила: — Нет, сначала надо разобраться! И решительно вошла в комнату, где на уже знакомых со вчерашнего дня местах дремали в тишине и покое тумбочка с кувшином для умывания, рюкзак у двери и куртка на кровати. Вдоль светло-зеленой стены, когда Лора откинула длинную балконную занавеску, скользнул пронырливый ветерок.