Глава 9
2 апреля 2015 г., 01:17
Люди ухитряются жить так, что они всегда хоть в чем-нибудь, да виноваты. Но редко когда они сами это чувствуют или понимают, потому что не нуждаются в этом понимании.
Вину нельзя отнести к положительным эмоциям, которые люди хотели бы испытывать, а от любого неприятного ощущения человек стремится избавиться и не допустить, чтобы оно стало постоянным. От вины отказаться несложно, если она не успела пустить корни в совесть и не породила стыд, который станет признаком того, что человек будет ценить себя самого низко, а этого человек не любит. Он предпочитает думать о себе хорошо, поэтому бегает от первопричин стыда так быстро, как только может.
Стыд — не врожденная эмоция, она приобретается в общении с другими людьми. Дети лишены возможности чувствовать себя виноватыми и страдать из-за этого. Со временем играть в социальные игры они учатся успешно и правила стыда усваивают четко. И тут же, пока стыд не закрепился до искренности, пытаются действовать по своим правилам. Обычно дети используют стыд для защиты себя от осуждения окружающих за свое скверное поведение. Сказал ребенок, будто ему стыдно — и все, взрослые от него отстали, но сам он не осознал своей вины и живет безмятежно, пока не вырастет. А он непременно вырастет, наполнится многолетними пристыжениями и начнет краснеть и сгорать даже тогда, когда вины особой не будет, потому что повторение и закрепление стыда приводит к тому, что вина принимается как своя, даже тогда, когда ее нет вовсе.
Еще человек с малолетства привыкает, что если он сам своей вины не чувствует, то наверняка найдутся другие, могущие вполне успешно его пристыдить. Так постепенно вырабатывается простая схема — если оплошность или неудачу видят посторонние, то человек начинает испытывать стыд, пусть он и не совершил ошибки, а если посторонних нет, то может возникнуть желание пристыдить самого себя и убедить в том, будто имел место какой-то позор.
Закрепленное чувство вины и его урожай — стыд — очень сильные чувства. Посильнее прочих, что бы там ни говорила мировая литература о любви, а писатели в отдельно взятой стране об отваге, воле к победе и вере в идеалы светлого будущего. Избавиться от стыда сложнее, чем развестись или бросить работать.
Чувство вины опасно тем, что нарушает в человеке целостность, оно заставляет его делить самого себя на две части — плохую и хорошую. Как поступать дальше с этим разделением, неизвестно. Тут уж кому как повезет и у кого на что хватит сил. Или прятать от себя плохую часть, или наоборот, выставлять ее напоказ, или скрывать все, сразу и ото всех, потому что стыдно за себя всего и целого.
Перед окружающими хочется показать свою правильную сторону, чтобы снизить риск быть пристыженным за неправильную. Поэтому люди часто начинают учитывать внешние возможные упреки, ориентироваться на чужие одобрения и все меньше доверяют своим внутренним выборам. Они забывают главную поправку «для кого?» при ответе на важный вопрос «хорошо или плохо?».
Отношение к чувству вины и стыду у людей неодинаковое. Кого-то пристыженность заставляет опустить руки и впасть в уныние. Кому-то стыд бывает полезен, потому что он мобилизует, хочется от вины избавиться, как-то оправдаться, а стыда в дальнейшем избегать. Кто-то в принципе не готов признать вину за собой и очень гордится тем, что виноваты другие, а не он. Кто-то стыдится чужой вины, не имея к ней никакого отношения. А кто-то настолько раним, что искренне боится подпускать к себе стыд и вину в любых их дозах и вариантах, ни от чего не бегает, но отгораживается стенами и заборами, потому что сразу за стыдом следует еще одно неприятное чувство — потеря веры в себя, а человек, как уже говорилось, любит думать о себе хорошо. Но сможет ли он долго и успешно держать оборону перед внешним осуждением, особенно если оно видится во всем окружающем и мерещится в далеком?
Вернувшись с опасного балкона в свою комнату, Лора не находила себе в ней места и не знала, к чему приложить руки, чтобы разгрузить голову. Поначалу она просто разглядывала предметы на длинном стеллаже у стены, но книги на неизвестных языках и композиции из сухих цветов и веточек не вызывали понимания и интереса, хотя последние для смертных гостей наверняка должны были что-нибудь означать.
На широкой кровати казалось неудобно, в какой бы позе Лора ни пыталась улечься, но утро было уже позднее — в том, чтобы продолжать спать, не имелось нужды и желания. Постоянно ворочаясь, Лора запуталась ногами в парчовом покрывале и едва не свалилась на пол носом вперед при попытке встать.
Желая немного успокоиться, она вознамерилась выпить легкого разбавленного вина, которое не должно было отличаться от того, что имелось в соседней комнате. Бокал выскользнул из руки и разбился бы неминуемо, но ему удалось упасть строго на носок женского сапога, и он скатился на плетеный коврик у стола целым и незвякнувшим. Лора скривилась и подняла бокал. Пить ей и так не хотелось, но руки, хоть из них все вываливалось, нужно было чем-то занять. Она все-таки наполнила бокал вином, перелила обратно в графин и наполнила еще раз, но потом, вместо того, чтобы хотя бы пригубить, поставила его обратно на медный поднос, с хитрой чеканкой по круглому краю. Пальцем проследила тонкую линию узора. Красиво выведенные линии не занимали.
Несколько раз она тянулась к тяжелой куртке, чтобы надеть ее и выйти наружу, но каждый раз откладывала намерения.
В конце концов, бесцельно покружив по комнате и поняв, что выходить она тоже не хочет, но, пока не понимая, что ей мешает покинуть четыре светло-зеленые стены, Лора принялась заниматься тем, чем занимается скучающая женщина — изучать личные вещи. Благо, нашлось, где покопаться: рюкзак был забит до отказа, в нем и в куртке имелось множество неизученных карманов.
Когда на пороге появилась Юля, выспавшаяся и посвежевшая после вчерашнего утомительного дня, перед ней открылась удручающая картина — в комнате почти не было видно пола, зато сверх меры валялось то, что выглядело просто барахлом.
Юля осторожно, мизинцем, подцепила у своих ног какую-то вялую сетку и с недоумением спросила:
— Что это?
— Не говори, будто ты не знаешь, как выглядит древний предмет, именуемый авоськой.
— Лучше ты мне скажи — как этот древний предмет оказался у тебя, а не у археолога?
— Кто еще, кроме нашего земляночника, мог снабдить рюкзак всем необходимым? Только вот одно уточнение — «необходимым для себя», — проворчала Лора, вороша сапогом кучу, оказавшуюся большим мужским свитером крупной вязки. — Теперь у нас есть запас мужского белья, из которого половину можно выбросить, а вторая подойдет по размеру только тебе…
— Хочешь сказать, что я толстая?
— …еще есть пара ботинок, которые можно подарить разве только горному троллю: они такие же грубые и тупоносые. Поверить не могу, что я весь этот бесполезный хлам на своей спине полдня таскала.
— Я тоже носила твой рюкзак, — заметила Юля, раскладывая на кровати покрывало и аккуратно разглаживая складки. — А хорошие новости или имущество есть?
Лора осмотрелась еще раз и ответила, что они нынче являются обладательницами неплохого туристического набора, состоящего из стальных котелков, цепной пилы, топорика, очень компактного тента и шикарных охотничьих спичек. Потом добавила, что в рюкзаке привычной еды немного и это крупа и шоколад, что пенка, на которой можно спать, только одна и что прочие мелочи в виде лекарств и столовых приборов, хоть и имеются, но в небольших количествах. И еще есть кое-что разное женское и универсальное, что она упихала сама перед выходом из квартиры.
— Мы попросим все недостающее у эльфов, — спокойно сказала Юля. — Ты же договорилась с Элрондом. Нам помогут.
— Договоренность имеет общий характер, а я пока не понимаю, в чем мы нуждаемся конкретно.
— Это только пока, — Юля посмотрела в угол комнаты на графин с вином и удивленно добавила: — Лорик, а ты что, не весь алкоголь в Ривенделле прикончила за ночь?
— Долина богатая, эльфы запасливые. Алкоголя оказалось больше моих возможностей. Да и желаний тоже. Мне бы сейчас чего-нибудь простого и тонизирующего… Ты в итоге нашла у местных чай?
Юля улыбнулась:
— А ты думала, я ни с чем не справлюсь?.. Нашла и еще попросила служанку накрыть нам с тобой завтрак на той терраске, что перед моей комнатой. Оттуда открывается невероятной красоты вид на водопад. И сейчас, вместо того, чтобы хмуриться в полутемной норе, мы с тобой пойдем, сядем и будем любоваться, как в радужных…
— Юльчик, меньше пафоса, больше жизни. Нам надо позавтракать, а не млеть на балконе и восторгаться пейзажем. Пойдем.
Призывно махая, Лора вышла наружу, но вдруг прыгнула назад, дернув ручку на себя. Она прижалась к двери и припала к оставленной щели.
— Что там? — спросила Юля, пугаясь.
— Ничего… — прошептала Лора. — Ничего страшного. Просто давай подождем несколько минут.
— Да что там такое?
Протянув руку, Юля хотела толкнуть дверь.
— Не лезь. Просто, ну… я не очень хочу кое-кому попадаться на глаза. Вернее сказать, очень не хочу.
Лора, на чуть-чуть приоткрыла дверь и снова закрыла. Ее пальцы сжимали бронзовую ручку так крепко, как будто кто-то очень сильный и страшный мог начать тянуть дверь на себя со стороны галереи. Щеки порозовели, кончик острого носа подрагивал.
Юля прижала руку к груди:
— Ты… Что я вижу? Ты… Ты краснеешь? Тебе стыдно? Тебе?!
В резком жесте Лора взмахнула рукой, призывая соблюдать тишину. Юля сбавила громкость, но не степень удивления:
— Стыдно?! Лорик, да тебе незнакомо ни это слово, ни его смысл!
— Настала пора, познакомились.
— Ты что? Тебе не может быть стыдно. Кому угодно другому — да, но не тебе! Ни с одного поступка, состояния или внешнего вида тебе никогда не становилось даже неловко. И вдруг ты представляешь собой целый стыд!
— Я сама себя поливала, удобряла и подросла. Доросла и до чувства стыда.
Лора еще раз высунула наружу нос и, убедившись, что угрозы, которую она считала таковой, больше нет, осторожно переступила порог. Пока шла — озиралась и дергалась, а когда девушки вышли из коридора на пустую террасу перед водопадом, сказала уже спокойнее:
— Кстати о поведении и состоянии… Я что-нибудь успела вчера натворить серьезное? Или так, несколько мелких выходок?
— А сама как думаешь?
Лора скривилась, будто бы у нее одновременно заболело пятьдесят шесть зубов.
— Не ожидала, что все будет настолько плохо, — выдавила она.
— Дела обстоят так, что я хочу спросить у тебя, Лорик, где Линдир?
— Не надо спрашивать у меня. Спроси у Элронда. Это его правая рука, левая нога и менеджер для битья. Ему и знать.
— Это сегодня все друг у друга спрашивают. Его видели вчера последний раз с тобой.
— Со мной? Что мы делали?
— Пели.
— Боюсь спросить, что.
— Бойся сильнее. «Хава нагилу»!
Глаза у Лоры, и без того немаленькие, округлились, как у благовоспитанной барышни, которая впервые увидела боцмана и столкнулась с колоритом морской речи. Дрогнувшая рука сначала прикрыла рот, затем потянулась к шее. Лора вытащила из-за спины тяжелую, совершенно растрепанную косу и погладила ее ладонью, словно проверяя — не лишилась ли она уже скальпа в наказание за содеянное.
— А давай я как бы ничего не слышала, а ты как бы ничего не говорила, — выдохнула она.
— А может, давай ты как бы не будешь от теплого отказываться?
Лора смущенно кашлянула и потянулась к чашке горячего чая, который чаем тут только назывался, а на запах напоминал аптечный травяной сбор. Булочки выглядели и пахли гораздо привлекательнее и слаще.
— Ладно… допустим, — вздохнула она, попив, поев и поизучав водопад. — На каком языке пел эльф?
— На том, которому ты его научила, требуя придерживаться канонического текста.
— Хорошо, что я постоянна в своих убеждениях, — она несколько раз задумчиво кивнула. — Но как он повелся?
— Лорик, ты как всегда была очень убедительна и нашла чем пронять. Ты сказала Линдиру, что это песня о нелегкой судьбе секретарей и помощников.
— Н-да… Список тех, перед кем мне сегодня стыдно за вчера, пополнился. Передай мне чайник, пожалуйста. Спасибо… Придется всех собирать и приносить массовые публичные… жаль не расстрелы… извинения.
Юля укоризненно покачала головой, не сильно учитывая довольно подавленное настроение подруги:
— Я не стану выяснять, почему ты вчера сначала целую лекцию о творческих основах прочитала, запретов понаставила и инструменты из рук выхватывала, а потом начала горланить песни, крайне далекие от умов здешних обитателей. Я лишь хочу спросить — почему «Хава нагила»? Ты же не еврейка. У тебя и знакомых соответствующих нет.
Лора долго молчала, глядя на широкий поток падающей в ущелье воды и словно пытаясь в его линиях найти символы или знаки, какие помогли бы ей дать ответ на этот вопрос и на множество других.
— А почему гномы безбородые? — заговорила она наконец. — Почему самый высокий из них с меня ростом, а не по пояс? Почему эльфы не поют веселые песни при встрече гостей и потом со всех сторон? Почему ночью серы не только кошки, но еще и цветочные вазы?
— Последнее к чему?
— А, не важно… — она поднялась с резной табуретки. — Мне надо выпить.
— Никак похмеляться начала?
— Нет, и не хотела бы. Но мне надо вспомнить, где я вчера оставила Линдира, а как иначе… — глаза ее блеснули. — Кстати, Юленька, совесть моя неусыпная, друг мой верный. А где вчера была ты?
Юля спокойно пожала плечами, показав плавностью и неторопливостью своих движений, что она не понимает упрека, но взгляд отвела:
— Поначалу тебе подпевала.
— Ты же почти никогда не присоединяешься к пьяному безобразию, несмотря на то, что повод накатить не пропускаешь. При этом прекрасно знаешь — как, когда и где меня надо оттормаживать. Почему ты меня не остановила?
— Вчера был не тот случай. Ты очень убедительно сопротивлялась. Сказала, что если я не буду петь, ты скормишь меня назгулам.
— А где я их возьму, я не сказала?
— Нет. Когда ваши песни и пляски закончились, я вывела тебя из кухни и помогла дойти до нашей общей лестницы. Там ты заявила: «Сусанин, отлипни, я знаю дорогу», и ушла, отмахнувшись.
Юля показала, как именно от нее отмахнулись, и продолжила:
— Хорошо, хоть пошла в сторону своей комнаты. Автопилот у тебя всегда был прекрасный, я не имела поводов для беспокойства, — сказала она и коротко глянула, словно бы чуть-чуть, самую малость извинялась за то, что провалила доверенное ей дело.
— А с чего меня так унесло?
— Подозреваю, что с межрасового коктейля.
— Это как?
— Ты — перенервничавший человек, поглотивший кувшин эльфийского вина, плеснувший сверху дварфийского эля. Мне кажется, произошла некая химическая реакция с межнациональным конфликтом.
Юля выглядела очень гордой от такого своего заявления. По лицу Лоры было видно, что она испытывает совершенно противоположное чувство. Она подняла руку и еще раз погладила косу, которую, исходя из рассказов, требовалось обстричь у бесстыжей бабы не единожды.
— Ну да, я могла бы и сама догадаться. Простовато, конечно, но возможно… Хорошо, что именно ты, Юля, мне это объясняешь. Ты это сама придумала, для тебя эта мысль нормальна, и это теперь является частью, обоснованностью и оправданием твоей картины мира в существующей вселенной…
Она на минуту задумалась, а потом взорвалась как хлопушка:
— Мне теперь не пить, что ли?! Ну-ка, придумывай что-нибудь другое! Живо! Иначе я начну воспринимать всю эту ерунду всерьез!
И вдруг, словно забыв, что ее так сильно взволновало, побледнела и вымолвила еле слышно:
— Там фонтан был. И этот, длинный… Я ему еще доказывала, что если не получается сентябрь и не верится в июнь, значит, июль или август, но июль ничем не интересен, а в августе день ВДВ.
Бросив завтрак, девушки бегом спустились по запутанным лестницам, ругаясь на особенности странной эльфийской архитектуры. Через узкий мостик они выскочили в лес, торопливо прошли по извилистой тропинке и оказались на широкой поляне с трехэтажным фонтаном в центре.
Вопреки их опасениям, помощник владыки Ривенделла вовсе не плавал в воде мертвый. Наоборот, он с самым блаженным выражением на узком лице лежал на земле и сладко спал. Лора осторожно, не то боясь разбудить, не то принимая за мину, на которой можно подорваться, приблизилась к бессознательному эльфу.
— Сопит, — прошептала она и отступила к подруге. — Ну, живой-то проснется, а эльф не забудет. Даже не знаю, как мне ему объяснить, что я довела его до такого состояния вовсе не со зла.
— Почему бы тебе просто перед ним не извиниться?
— Мне? — возмутилась Лора. — Вот уж нет! Не стану извиняться, тем более, первой. Да, я его напоила, но потом он меня бросил одну, где-то уснув. Не отрицаю, оба хороши, но тот, кто первым извиняется, признает свою вину и берет на себя всю полную ответственность, не позволяя ее разделить. А я перед Линдиром не так уж сильно виновата, чтобы отвечать и за него тоже.
Юля лукаво приподняла бровь:
— Выходит, ты виновата перед кем-то другим?.. Не отрицай, я видела, что тебе перед кем-то стыдно. Осталось только понять — кто эта жертва твоего поведения?
— Чтобы что? — Лора сжала маленькие кулаки. — Чтобы насладиться зрелищем, которого тебе в этом театре еще не подавали? Чтобы увидеть, как тошнит мою душу, потому что именно это и есть стыд? Или чтобы заставить меня забыть, что это ты от меня вчера отказалась, оставив наедине с миром, с которым мы еще не разобрались?
Она приблизилась к приятельнице и, несмотря на проигрыш в росте и комплекции, уставилась на нее со всем возможным вызовом:
— Юля, прошли уже сутки в месте, которого не может быть. Нас тут двое, но никаких совместных действий мы не совершаем и до сих пор не имеем даже мыслей общего направления. Все вразнобой и непродуктивно. Сначала ты ждешь, когда я что-то сделаю, потом я это делаю, а ты ждешь, когда я закончу — это называется «Мы решаем наши проблемы». При этом я не слышу от тебя ничего, кроме попреков в аморальности и призывов быть хорошей девочкой. Но ни мораль, ни хорошесть нам не помогут в том, что по-настоящему нужно, а нужно нам — вернуться домой. И совершенно не важно, сколько я пью и как дебоширю, если это не вредит нашим делам. Даже если я спьяну сожгла бы весь Домашний Приют, это было бы не так ужасно, как то, что выхода может не быть, если мы его не придумаем. Мы!
От ее последних слов Юля поджала плечи.
— Мне наплевать на Ривенделл, на хоббита, на эльфийского менеджера и еще на того, кто, видя мой неприличный поступок, оказался настолько скромным, что невольно устыдился его сам и таким образом заразил стыдом меня… Так вот мне на всех плевать, но если мы в ближайшее время не найдем ответ, как нам вернуться, тогда мне станет плевать уже на нас самих, и мы, Юля, никогда не вернемся туда, где нам самое родное место.
— Да, — Юля напряженно кивнула. — Я все поняла, не кричи так, Линдира разбудишь. Что мне нужно сделать?
— Что угодно, хоть с хоббитом пой мордорские колыбельные. Только дай мне собраться с мыслями. Кажется, я начинаю кое-что понимать, но пока это не успевает оформиться даже в идею, а не то, чтобы в слова.
— Хочешь, я принесу тебе из кухни два кувшина местного вина?
Лора устало опустила голову, выплеск эмоций утомил ее:
— Нет. Я хочу извиниться перед тобой. Наговорила много — лишнего и злого. И еще хочу с тобой посоветоваться…
Предоставив многовекового эльфа у фонтана его судьбе, они побрели наверх к галерее, ведущей в комнату Лоры. Мимо них прошла тихая служанка, в руках она несла букет повядших белых ромашек. У дверей первой на галерее комнаты по-прежнему стояла ваза, но теперь из нее торчали красные пионы. Лора покосилась на них с осуждением.
— Я пойду разузнаю, как тут насчет кофе. Если есть, принесу, — сказала Юля.
За их спинами со стороны лестницы, ведущей на уровень выше, раздался громкий голос.
— Филеас Фогг, — произнес Торин, — подойди сюда.
По его тону сразу стало понятно, что лучше делать все, что он велит. Лоре пришлось вернуться и подняться на несколько ступенек. Балин, стоящий рядом с Торином, отодвинулся в сторонку и оперся руками на каменные перила маленькой лестничной площадки, но из вида никого не упускал.
Незачем участвовать в разговоре, когда не приглашали, и потому Юля осталась на своем прежнем месте. Разглядывать короля гномов ей сейчас никто не мешал и не запрещал, а следовательно, это было удобно и приятно.
Лора встала перед Торином:
— Я слушаю тебя, ваше величество.
Балин глухо кашлянул, пытаясь показать ей, что она допустила ошибку, но Лора даже не посмотрела в его сторону. Ее взгляд был сосредоточен на подгорном короле, так же как и его — на стоящей перед ним женщине.
— Нет особой необходимости обсуждать то непонимание, какое возникло между нами после вчерашнего вечера, — сказал Торин. — Однако я не хотел бы оставлять за пазухой камни, бесполезные и отягощающие каждую из сторон.
— Я полностью согласна с вашим величеством, — проговорила она, кивнув, — и, в свою очередь, спешу заверить, что тоже не обижаюсь.
Торин вскинул правую бровь, но от вопросов и уточнений удержался:
— Помимо слов, мне есть чем подтвердить свое расположение. Прими это.
Он снял с руки тяжелый перстень, с темно-синим камнем, и протянул Лоре. Она взяла его и осмотрела со всех сторон.
— На нем знак моего клана, Длиннобородов. Если на своем пути ты встретишь гномов, достаточно будет показать им этот перстень — и тебе не откажут в помощи или защите.
Лора перевела взгляд на открытую шею подгорного короля и его короткую черную бороду. Потом снова принялась изучать резкие изломы линий на гладкой поверхности темного не известного ей камня.
— На твоем кольце нет царапин,— проговорила она, задумчиво. — Я имею некоторое представление о военных походах и сейчас осмелюсь предположить, что этот перстень был изготовлен перед тем, как ваш отряд покинул свои земли. Он новый, его не носили долго. Нет отпечатков жизни вне шкатулок, обитых бархатом. Нет отметин о нелегкой судьбе, которую бы он разделил с хозяином.
Торин глянул через плечо, и Балин вернул ему взгляд вместе с сухим покашливанием.
— Я не смогу остаться неблагодарной, — продолжала Лора, — и тоже хотела бы не только словами заверить тебя, ваше величество, что не держу зла. Прими мой ответный подарок, и пусть он будет несоразмерен и в твоем пути бесполезен, но мне будет приятно верить, что ты его не выбросишь.
Она стянула свое тяжелое серебряное кольцо и подала его королю гномов. Толстые пальцы скользнули жесткими подушечками по ее ладони, когда Торин забрал кольцо.
— Похоже на жадеит. Это редкость даже для окрестностей Эребора, — сказал он, всмотрелся в рисунок, высеченный на гладкой поверхности зеленого камня, и одобрительно хмыкнул: — Ящерка?.. Что ж, юркий зверек, везде пролезет… Твой перстень хорошей работы. Гномьей?
Лора отрицательно покачала головой.
— В любом случае, это не дешевая вещь, доступная каждому, — продолжал он неторопливо, словно обращался больше к себе, чем к той, что стояла перед ним. — На нем тоже нет царапин, но серебро не новое. Тот, кто носил его, не знал воинских трудностей, жил аккуратно. Возможно, кольцо и вовсе хранили в шкатулке, обитой бархатом.
Он посуровел и сверкнул глазами, словно бы внезапно осознал что-то, раньше от него скрытое.
— Я увидел проявленную тобой щедрость и понял тебя, — произнес он резким, как булатный кинжал, голосом.
Потом спрятал кольцо за пазуху и дернул головой. Длинные черные с сединой волосы недружелюбно качнулись. Балин за его спиной тоже выглядел весьма озадаченным.
Растерявшись, Лора молча смотрела на гномов и не знала, что ей можно и должно сказать и как исправить то, что она уже совершила, но еще не поняла.
— Я тоже пил не из бокала и теперь знаю о тебе все, Филеас Фогг, — негромко сказал Торин, и, развернувшись, ушел по лестнице наверх, к боковой длинной галерее.
Седоволосый Балин задержался всего на миг и только для того, чтобы отвесить в сторону растрепанной Лоры поясной поклон. Вскоре его темно-красный кафтан исчез за колоннами, и девушки остались одни. Лора, опасаясь двигаться, повернула голову:
— Юля… Что вот это сейчас такое было? А то я как-то мутно думаю и не соображу, чему я только что посодействовала.
Юля приблизилась и посмотрела в сторону галереи, где не было видно ни движения тени ли, гномов ли.
— Вот если бы ты смотрела исторический канал, то знала бы, что обмен подарками в средневековье могли позволить себе только люди, равные по положению в обществе, — заговорила она тоном человека, вызубрившего нравящийся ему набор слов. — Разница в социальных рангах выражалась через подношения. Короли обменивались дарами, а вассалам и подданным вручали односторонне.
— Глупостей не говори! Ты же не считаешь, что для вымышленных гномов подходят законы человеческого средневековья.
— Я считаю, что ты теперь в их глазах нечто вроде представителя правящей семьи, который в принципе не способен принимать подарки просто так. Балин тебе потому и поклонился, что принял за ту, в чей адрес это нужно сделать.
— Никакой я не представитель… — продолжала с неверием Лора. — Просто не смогла взять что давали и ничем не поблагодарить взамен. Это было бы невежливым.
— Твое внезапное желание показаться вежливой — теперь причина, по которой нас будут принимать за благородных.
Лора спрятала тяжелое гномье кольцо в карман брюк.
— У меня, конечно, мама на рынке рыбой не торговала, — сказала она, — но как быть, если в нашем с тобой обществе нет каст, родов и кланов, и, стало быть, нет жестких правил поведения, через которые мы могли бы естественным образом создать, закрепить или опровергнуть социальное мнение о себе среди тех, у кого касты как раз есть?
— О чем ты?
— Как можно что-то показать о себе гномам, если показывать вообще и совсем нечего? — она пожевала губами. — Я думала, надо будет выдумывать, а тут… но если создалось, да еще само и так удачно… Оставить, что ли? Все сами будут видеть и признавать… Красота в глазах смотрящего, статус в умах о нем заботящихся, — потом медленно и глубоко вздохнула. — Мне надо подумать. Все слишком быстро меняется, чтобы успевать это принимать.
— Лорик, я даже не знаю, что тебе сказать… Пойду кофе принесу, если у эльфов он есть. А ты бросала бы пить. Еще может статься, что второй раз Линдира не повезет найти…
Лора потерла переносицу:
— Принеси. Брошу. Юля, честное слово, брошу, как только точно, полностью и до конца пойму и смогу объяснить, что с нами случилось, где мы оказались и как оказаться не здесь. А то я уже напрягаться начинаю. Сама видишь, как оно выйти может. Я вроде ни в чем не виновата, ничего страшного не сделала — а теперь без настоящего кольца, но с мнимой родословной.
— Это напряжение у тебя от неловкости, — улыбнулась Юля. — Пройдет, как только поверишь в себя снова. Ну, а для этого, да, тебе надо подумать.
