Без громких труб и шумных барабанов, или Спорщицы

Люди имеют один рот и два уха и обладают такой формой общения как речь, но только в процессе общения выдают ртом больше, чем поглощают ушами. Человек не отдает себе отчета, но чаще нуждается в том, чтобы его выслушали, нежели в том, чтобы ему что-то сказали. Когда человек начинает говорить, он преследует одну цель — чтобы его поняли. Чтобы подтвердили его собственные мысли и предположения, оценили и разделили чувства, оправдали или помогли исполнить желания и при этом не перебивали другими мыслями, не предлагали чужие чувства и не настаивали на посторонних желаниях. Цель эта формируется несознательно, как и почти все, что делают люди. Им свойственно говорить монологами вне зависимости от того уровня общения, которое они ведут, и вне той среды, в которой они живут — большой ли шумный город, с множеством друзей, или одинокая избушка в горах, где из собеседников только камни. Говорить хотят все, даже если не с кем или не о чем, поэтому на свете мало людей слушающих. Не всякий это умеет, и дело вовсе не в ушах. Недостаточно проявлять внимание к тому, что говорит другой; важно уметь слышать то, чего он не говорит, — то, что он чувствует, но не может облечь в слова — а это задействует уже иные формы разговоров, неречевые. Слышать без звуковых волн, это как видеть без глаз — дано единицам, но большинство людей общается, только говоря, и видит, только смотря. Потому и понимает меньше, чем было бы можно. Впрочем, нельзя утверждать, будто речевое общение малопродуктивно и говорящий не умеет слышать никого, кроме себя. Если обсуждать что-то долго, обстоятельно и вежливо, особенно с хорошим собеседником, можно договориться до чего-то разумного и общего. Обсуждение — верное средство, чтобы выяснить все трудные вопросы и постараться не породить новые или же, порождая их, ответить и на них тоже. Когда ситуация напоминает тупиковый переулок, так любимый городскими инженерами, планирующими расположение улиц в отдельно взятой стране, самое лучшее будет обсудить возникшую трудность с кем-нибудь, даже если никого нет. Многие начинают говорить сами с собой, а объяснять что-то самому себе и вовсе становится в удовольствие. Когда человек сам себе собеседник, ему все предельно ясно и совершенно понятно, и никто не злится, не обижается, не упрекает и не сетует. При вмешательстве еще одного человека в разговор, правила меняются, и удовольствие может исчезнуть. Однако в диалогах ответы на вопросы и решения трудностей находятся порой гораздо быстрее, чем это мог бы сделать одинокий человек. Несмотря на всю историю и эволюцию развития речевого общения, его правилам и законам отведено не так много внимания, как того хотелось бы, но если бы законы речи приравнивались к законам физики, то непременно существовал бы один, гласящий: на любое утверждение предполагается равное по силе отрицание. А если два ума начинают взаимодействовать, в рамках общения — разговаривать, — то их контакты, выраженные в столкновении противоположностей, непременно сводятся к спорам, и чем ближе эти умы, тем меньше шансов на то, что они договорятся. Однако подобно веществу в физическом или химическом процессе, в споре может возникнуть новое, общее мнение, отличное от двух первоначальных. При правильном выборе говорящего, слушающего и обоих думающих, рано или поздно может сложиться ситуация, когда один излагает свои доводы и рассуждения, а второй внезапно, словно соединяя новые молекулы, задает важный вопрос — и все случившееся предстает в новом свете. Участники и стороны процесса могут меняться ролями, но важно лишь одно — результат их беседы. Если он не может ничего изменить в мире, если не имеет отношения ни к чему ценному, если не представляет собой ничего интересного, то можно опыт признать неудачным, а беседующих — несостоявшимися. Впрочем, иногда процесс общения бывает важнее его результата, но это стоило бы свести не с такими предметными науками, как физика или химия, а с более гуманитарными — психология или этика. Разные существа разных полов и народов общаются по-разному, несмотря на то, что всем дано по одному рту и двум ушам. Ничто так не отражает суть народа, как его манера вести беседы. А уж как внутри одного народа женский разговор отличается от мужского и вовсе не передать! Мужчины стремятся говорить о сути, хотя не всегда ее сознательно понимают. Женщинам же свойственно подмечать детали, и редко кто может увидеть общее за частным. Из осколков своих наблюдений женщины могут, если постараются, сложить то, на что мужчина посмотрит, словно бы оно никогда не было иным, кроме как целым. Может быть, именно поэтому из всех бесед мужские больше всего похожи на разговоры, даже если они ведутся о пустом или пустячном, а женские беседы напоминают болтовню, даже если речь идет о мироздании. Мироздание ли позаботилось о том, чтобы создать подходящее место для бесед, или какой другой умелой мыслью и силой было придано эльфийской долине свойство разрешать споры, выходить из тупиков и создавать ответы — не дано было знать никому из здешних обитателей или гостей. Ривенделл просто существовал посреди вересковой пустоши, высоких скал и длинных склонов, откуда наблюдали за долиной и ее жителями многовековые буки и дубы. Но не каждой беседе этим наблюдателям доводилось лично становиться свидетелями, и порой, будто по приказу их густых крон, к двуногим, одноротым и двуухим созданиям слетали с толстых ветвей серые птицы. Они осторожно приближались и затаивались возле тех, кому было даровано другое общение. Прислушивались к многоголосым и непонятным речам, покручивая подвижными головами. Их маленькие глазки блестели вниманием, клювы острились в такт выражаемых аргументов, а если спор становился бессмысленным, серые птицы вспархивали со своих насестов и скрывались обратно в роще, стремясь донести услышанное до тех, кто отправлял их в разведку. Один из таких шпионов примостился у подножья каменной колонны, служащей высоким и большим существам подпоркой для перил, которые ограждали подъемы и спуски между уровнями жилищ. Его сегодняшнее развлечение — или все-таки задание, кто знает, кроме раскидистых дубов и буков? — сошлось вдвоем на небольшой площадке. Первой была человеческая женщина, довольно худая, с носом, словно клюв у птицы, и с длинной косой, собранной из всех волос сразу. Схожими плетениями украшали себя местные, но только они делали одну или две косички, тоненькие, однако пошире птичьей лапки. Из-за распущенных длинных волос и их продолжения — таких же длинных одежд, собирающихся у пола в складки — местные смотрелись подобно водопадам, на которые была щедра долина, поросшая по краям любопытными деревьями. Приходящие иногда люди не заплетались вообще. Возможно, даже не страдали привычкой чистить свои волосы и заботиться о красоте их положения. Но эта пришлая женщина отличалась от всех ранее виденных двуногих в первую очередь косой, по толщине схожей с крепким суком. — Юля, у меня к тебе разговор, — строго сказала она. — Пойдем в лесок, затеряемся на какой-нибудь полянке. Вторая особа, тоже людская, была выше и шире первой, вся белее и чем-то в общем мягком ощущении схожая с булкой, какой можно полакомиться, если долететь до здания, где местные готовили себе пищу. Она скрестила бескрылые конечности на груди: — Слышать приглашение прогуляться в лесочек от человека с веревкой в руках не очень-то приятно. Что у тебя там еще? Доска? Тем более, уже почти опасно. Лорик, ты собираешься оглушить меня и повесить? — Да что ты? Я всего лишь хочу сделать качели! — воскликнула первая и присмотрелась к встрепенувшейся от ее голоса серой птице. — С чего вы все решили, что я суровая и кровожадная, как помесь гоблина с балрогом?.. Короче, у меня появились идеи, — заявила она и принялась постукивать по доске кончиками пальцев. — Нужно, чтобы ты их выслушала. Белая оперлась спиной на резные перила, но никуда идти не спешила, наоборот, дышать стала тише и медленней. Выжидала. Или все-таки побаивалась уходить. — Юльчик, а что это у тебя в мой адрес такое повышено опасливое выражение лица? — прищурилась маленькая. — Ты меня словно в чем-то подозреваешь. Параноидальность не твое, поэтому выкладывай. Белая помолчала немного, а потом заговорила тихо: — Я не знаю, чего бы мне больше не хотелось — чтобы кто-нибудь подслушал то, о чем мы с тобой говорим, или чтобы ты меня пришибла этой своей… качелями. — Подслушал? — А у тебя, Лорик, последний день-другой не возникает ощущения, что за тобой наблюдают?.. Лорик закрутила головой: — Кто за тобой наблюдает? — Я не знаю… не могу сказать, что именно наблюдают, скорее наоборот, что-то внутреннее… — белая подалась вперед и зашептала торопливо: — Не всегда, а только обрывками, когда какой-нибудь эльф рядом пройдет. А вчера перед сном так накрыло… не передать. Словно радио в мозгу включили. И ты представляешь — я слышу фоновый шум и слова тоже слышу, но разобрать их не могу. Словно мне кто-то бормочет и… — она тряхнула головой. — Не знаю… Прослушивает кто, просматривает или, как ты говорила, в голову лезет. Утверждает или спрашивает — не понять. Я бы, может, и ответила, если бы разобрала — чего от меня хотят. Да только фонит сильно, шумит. И голова тут же болеть начинает… У нас были таблетки. Дашь? Лорик долго постукивала пальцами по доске, которую держала в руках: — И что, ты что-нибудь делала, чтобы настроиться на ответную волну? Войти в контакт или выйти из него? — Я вчера испугалась, ты не представляешь как. Лежу в комнате одна, водопад шумит за дверью, хорошо. И вдруг такое… Ш-быр, ш-быр…— белую передернуло. — В общем, я, чтобы успокоиться, начала напевать песенку. Помнишь, ту, что у меня на мобильнике стоит? Тебя она еще всегда бесила. Лорик поморщилась. — Поначалу я ее тихо пела, но вслух. А потом про себя. А потом и вовсе уснула кое-как. Голова только… Так дашь таблетку-то? — Вот ведь хитрые… Со мной просто и открыто побеседовали, а за тебя с другой стороны взялись, — маленькая вздохнула и покосилась на здание позади себя. — Таблетку я тебе сейчас дам, но даже если тебя кто считывать пытается, поговорить нам все равно надо. Пойдем куда-нибудь на тихую полянку. Во-он туда. Может, не будет ощущения, что за тобой наблюдают — эльфов там что-то не видно. — Это чувство у меня не постоянное. Сейчас нет, и не хотелось бы, чтобы снова появилось. — Тем более, пойдем, пока не началось, — нахмурилась Лорик. — Я изложу тебе свою теорию, а если почувствуешь что-то, то замолчим или будем осторожней. — Сколько ты потратила на эту теорию? — Четыре часа и полтора литра. — Ты говорила, что вопросов много и все главные, — Юльчик повела головой, но от перил так и не отошла. — Может, пойдешь и подумаешь подольше? Нам торопиться некуда. Заодно убедимся, что больше никто ко мне в голову не всматривается. — И да и нет, Юля. Спешить некуда, затягивать незачем, а говорить всегда надо своевременно. Если я подумаю подольше, то и выпью я побольше. И забуду все, что сейчас выглядит стройно и держится на ногах так же крепко, как я сама. Да и ты не факт, что сможешь своим дурацким рингтоном долго держать защиту от эльфийского сканера. Поэтому, хватит пререкаться, пойдем. Напоследок эта маленькая посмотрела на птицу так, словно бы подозревала ее в воровстве веток из чужого гнезда. Но не прогнала. Женщины молча спустились по лестнице. Вскоре их такие разные тени почти исчезли за стволами деревьев. Вот сейчас можно было сорваться с каменного края, молнией скользнуть мимо трех прозрачных строений, крикнуть, чтобы посторонился, странному двуногому, босому — подобных не знали среди вековых крон. И только потом, прострекотав и услышав, что на поляне нет других птиц, опуститься на крепкую ветку. Эти две разные женщины успели прикрутить к ней веревку с доской, и одна, белая, напомнившая о вкусном, сидела теперь на раскачивающейся жердочке. Ветерок шевелил ее светлые волосы, словно бы она неспешно летела, внимательно присматривалась и слушала все, что ей может сообщить мир. В данном случае мир заговорил голосом той, чей нос напоминал клюв: — Все всегда с чего-то начинается — Вселенная с Большого Взрыва, книга с авторской идеи, мир с чьего-то воображения. Раз уж ты назвала мои соображения «теорией», то по принципу ее построения я и пойду. — Пойдем вместе, — улыбнулась белая Юля. — Выдуманные миры делятся на объективно существующие, с последующим их описанием, и субъективно описанные, с последующим их формированием в … — начала Лорик, но ее прервали. — Давай сразу договоримся, что ты не умничаешь. — Постараюсь, — согласилась она и прокашлялась. — Вариант первый: мир существует где-то во вселенной, не важно, с подачи автора или независимо от него, но автор каким-то образом его видит и переносит его описание в любую доступную для себя форму — текст, изображение, компьютерный код. Вариант второй: уже выдуманный и описанный мир при столкновении с наблюдателем множится, меняется и становится субъективным для каждого прикоснувшегося к описанию. Понимаешь, о чем я? — Второй вариант кажется мне слишком спорным… Может, мне тоже выпить, чтобы быть с тобой на одной волне? — Тебе нельзя, в тебе с алкоголя просыпается женщина, а не мыслитель. Итак, Юля, нас сейчас интересует именно второй вариант, который масштабен настолько, что может разрастаться вширь, вглубь, вдаль и прочее… Подробнее и ближе к нашей ситуации это выглядит так: есть первый мир, придуманный или увиденный Профессором. Им же и описанный. Называй это описание «первым этажом», «фундаментом», «корнями» — как тебе будет угодно. Но он первый и он стартовый. Дальше, когда кто-либо знакомится с описанием Профессора и таким образом прикасается к миру, он создает в своем воображении Арду личную, отталкиваясь от этого первого мира. Для наглядности вспомни геометрию. Это как лучи, выходящие из одной точки… Светлая голова кивнула. — Прикоснуться к миру может каждый, но тут вступает с партией один конкретный. Знакомясь с миром, этот некий субъект переходит на следующий уровень описания, то есть от первой точки выводит отрезок с новой точкой. Как бы «второй этаж». Некая субъективная Арда отдельно взятого воображения. В нашей с тобой общей системе прикосновений и ознакомлений есть один лучик-фанфик, который снял товарищ Джексон. — Джексон не может быть товарищем, он из капиталистической страны, — заметила Юля, на что ее собеседница недовольно скривилась и собиралась, по-видимому, разразиться длительным потоком звуков, но сдержалась. — От этой точки, от «второго этажа» Джексона, начинают расходиться новые лучи индивидуального видения каждого из миллионов знакомящихся. Какие-то лучи объединяются в пучки, какие-то существуют одиноко, какие-то образуют плоскости или даже сектора, которые я назову творческими жанрами. — Не углубляйся в геометрию, Лорик, точные науки не твое. Ты все-таки музыкант, а не математик. Я поняла, что мы около центра какой-то сферы со всеми ее вселенскими бесконечностями. А дальше? — А дальше больше и не меньше. Для того чтобы понять, где мы оказались в этой сфере бесконечности, надо ответить на два вопроса, — Лорик подняла руку с оттопыренными тремя пальцами, — и главный из них будет не «В какой мы вселенной?», потому что название этой вселенной мы знаем — Арда. А «В чьей мы вселенной»? Белая указала на ее руку: — Вот ты так всю жизнь сама себе противоречишь. «Коса» недоверчиво посмотрела на свою тонкую лапку — красивую, можно хорошо цепляться — и завела ее за спину. — Это сейчас к делу не относится, — проворчала она. — Фандомные точки, лучи и плоскости касаются мира уже вторичного. Построение своего субъективного на личном режиссерском. Кое в чем лучи, выведенные из второй точки, могут пересекаться с лучами, прочерченными из первой точки, но в случаях определенных углов зрения и мышления, лучи, вышедшие из точки Джексона, могут никогда не пересечься с лучами, вышедшими из точки Толкина. Понятно или надо нарисовать? — Понятно, но скучно и очень долго, — вздохнула Юля. — Ты будешь мне рассказывать свою теорию столько, сколько ты ее придумывала или хотя бы ополовинишь время? — Не знаю, как получится… Вернемся. Эта самая вторая точка — фильм, экранизация с элементами собственного режиссерского представления о прекрасном — порождает в воображении с ней знакомящихся дополнительные представления, какие-то противоречия, желания. Они выливаются в бесконечное число творений фандома, и это уже будут отрезки на лучах. И как ты понимаешь, их тоже весьма немало. Вот теперь от бесконечностей к нам. Лорик коротко кашлянула и продолжила с серьезным видом: — Мы с тобой могли бы оказаться во второй точке, то есть в самом фильме. Могли бы — в начале любого из несчетного множества индивидуальных лучей. Или уже на самом любом луче. Этот мир, — она обвела руками поляну, — мог быть джексоновским, или же его мог создать юный автор, которому завтра в школу, а он вместо того, чтобы учить физику, фанфики пишет про гномов. Ты же знаешь, вероятность превыше всего. Могло быть все что угодно, но! — Лорик подняла указательный палец, это жест у людей означал призыв. — Мы не видим здесь ни Джексона, ни юного автора с невыученными уроками, ни незнакомых нам персонажей. Мы видим здесь всех, кто нам известен, кого мы можем объяснить и, — она сделала паузу и добавила с нажимом, — и нас самих. Друг друга, не поодиночке. Вывод? Белая пожала плечами и промолчала, предоставив «косе» закончить мысль: — Мы в фандомном производном. Мы в секторе попаданства. Направление луча и место на луче могут быть определены всего двумя сознаниями, теми, что тут уже представлены — или твоим, или моим. И лично я считаю, что твоим. Лорик замолчала, проследив за тем, как покачивается ветка, на ней висела жердочка, на ней сидела белая, она напоминала о булке, ей можно было полакомиться в третьем слева от длинной лестницы доме. Если только местные не закрыли окно… — Почему? — спросила Юля. — Эта вселенная есть порождение твоего разума, она берет свой старт из вторичной визуализации когда-то описанного первого мира. Это «третий этаж», построенный именно тобой. Все здесь сложено, скреплено и соединено исходя из твоих представлений о том, как выглядит Арда, которую построил Джексон, с поправкой на то, как выглядит Арда, которую придумал Профессор. Это — твое Средиземье. — Почему? — Потому что в моей Арде было бы наоборот и без поправки. А здесь не так, как наоборот. Светлая голова под веткой замерла и долго не раскачивалась. Вторая, вернее, первая женщина, с косой и длинным носом, сидела под соседним деревом напряженная, но при этом удивительно уверенная в произнесенных словах. Понять ее не было сложно или ново — такие люди часто приходят в долину. Они несут в себе заявления, мало удивляются, почти сразу все принимают, их силу видно в их же глазах, они все решают сами по себе, в том темпе и с теми мнениями, что нужны им самим, даже если мир вокруг рассыпается на куски. А он рассыпается, это видят и понимают не только птицы и деревья. Местные, пытающиеся разговаривать с такими людьми на своем языке, когда-то остановившемся, это уже чуют, хоть пока и не поняли; но задача деревьев пожелтеть и опасть так, чтобы они догадались, а птицы должны смотреть, слушать и оповестить деревья, когда и почему надо подать сигнал, что все изменилось. — Значит, есть архитектор, — проговорила Юля, — есть строитель, а я тут вроде как мебель поставила… — Нет. Есть архитектор, есть строитель, а ты посмотрела на дом, глянула в чертежи, захотела себе такое же жилище и возвела его из каких-то странных соображений и подручных материалов. — Ох, Лорик, когда ты начинала говорить, было понятней. Давай попробуем конкретней. — Давай. Самое время перейти к системе доказательств, а их под ногами валяется, хоть лопатой греби. Сначала отбросим меня. — Далеко только не отлетай. — Этот «дом», в смысле — мир, никак не может быть порождением моей фантазии, потому что в моем мире все четко, по написанному. По крайней мере, я к этому стремлюсь и не позволяю разным там визуализациям… Короче, в моих представлениях у Длиннобородых гномов длинные бороды. Это канон и закон «дома». Белая снова принялась раскачиваться на жердочке. — Ну-у, бороды… Мелочь какая… — протянула она задумчиво. — Бороды для гномов не мелочь, а стратегически важная составная часть натуры и личности. Они должны быть у всех. А есть не у всех, — Лорик ткнула вытянутым пальцем в сторону местных домов. — Вспомни расхождения фильма и книги. Кто у нас тут ходит с ножницами? — Стриженая борода короля гномов есть признак траура по потерянному королевству. — Неканон, но попытка засчитана. У остальных что? — Кили — лучник, это полезный воин в отряде, — сказала Юля. — Стрижется, чтобы борода не цеплялась за стрелы и тетиву. — Пусть логично, но тоже не для меня. Лук — это оружие не столько дальнего боя, сколько поднебесных пространств. Как можно стрелять из лука под землей? Рикошет, стрелы становятся по большей части одноразовыми, потому как норовят сломаться или об стены, или под тяжелыми башмаками в узких коридорах. К тому же, чтобы борода не цеплялась за тетиву, ее достаточно было просто заплести с правой стороны. Что у тебя дальше? — Ори? — Ори! Так он уже два раза как вошел в возраст. Возьми наше совершеннолетие, удвой его — и что получается по нашим человеческим меркам? У тридцатишестилетнего мужика есть оправдание, почему борода не растет и это оправдание — молодость? — Но здесь мы видим то, что видим! — воскликнула Юля, цвенькнув почти обидой. — Я тебе об этом и говорю! — Лорик решительно поднялась на ноги. — Все существует в том мире, где оно логично и допустимо. В моем-то все нормально, а в твоем — сама посмотри. Ерунда какая-то и щетина вместо бород. Про Радагаста я вообще молчу. Ты так упорно считала его нелепым персонажем, что его и вовсе нет. Именно поэтому, в сумме и по итогам, я и утверждаю, что окружающее — суть порождение твоей фантазии. Моя бы не додумалась длиннобородых стричь, а истари вычеркивать. Хотя моя бы Бурого Мага к Ривенделлу и не привела. Моя бы про него в этой истории и не вспомнила. Она села обратно под дерево. Воцарилось молчание. Белая медленно крутилась на жердочке. Голова ее была опущена. По всей видимости, ее очень интересовала зеленая трава, мелькавшая под ее ногами. Лорик эту, общую для них обеих там, внизу, траву, взволнованно уничтожала, где могла дотянуться. Сорванные свежие травинки не складывались аккуратной кучкой, а просто бросались вниз на своих еще не загубленных тонких зеленых сородичей. Первой женщине не было дела до глупых маленьких растений. Не было ей дела до глубоких мыслей второй женщины, возможно создавшей своим воображением и эту траву тоже, и вкусных обитателей, которых можно, расшуганных, поймать. И съесть. — Есть еще что-нибудь кроме бород и магов? — спросила Юля, возвращаясь к разговору. — Есть. Цивильность. Наличие предметов, которые я при всем своем желании никак, никаким образом, никакой левой пяткой не смогла бы впихнуть в канон. — Ты что, видела у эльфов телефоны, и мы сможем позвонить, чтобы нас забрали? — Нет, это все эпично, а у нас все прозаично, — усмехнулась Лорик. — Меня изрядно удивило и порадовало то, что в Ривенделле оказались водопровод и прочие сантехнические удобства. Я о них никогда не задумывалась и никак сюда не вписывала… И теперь хочу спросить у тебя, Юленька, откуда они здесь, почему неотличимы от наших и так подробно проработаны? — Не понимаю вопроса, — неохотно отозвалась белая. — А я тебе его повторю — каким образом ты ухитрилась создать водоснабжение и канализацию? И добавлю новый — почему на совмещенный санузел за стенкой у тебя воображения хватило, а на схему эвакуации на стенке — нет? — Видишь ли… Возможно… похоже, в момент, когда ты собиралась в Средиземье, я хотела в туалет больше, чем в Средиземье. Внизу все замерло и даже словно похолодало. Такое случалось, когда сама долина смирялась с тем, что в ней происходит. О подобном клокотали, стрекотали, но мало кому удавалось ловить настолько важные моменты. Вот и белая сейчас с чем-то смирилась, весомым. И долина тоже. Маленькая женщина, странный стержень, посмотреть на нее надо было бы созвать остальных, нельзя только в одиночку, не хватит понимания, — она вздохнула и произнесла: — Так, ладно. У нас есть безбородые гномы, эльфийская канализация и нет выхода. Без окон, без дверей полна горница… всего. Боже мой, Юля! Ты всего лишь хотела в туалет… Страшно представить, что может способствовать деталям при создании миров. — Да, представить страшно. Но, с другой стороны, ни в каноне, ни в фильме этот вопрос никак не был обозначен. — Был, но не здесь и иначе, а у нас — вот тут и так. Юля долго раскачивалась и слушала сосредоточенное молчание подруги, а потом вдруг выбросила из себя новое: — Пусть. Пусть во всем, что тут творится, виновата я, а не ты. Или Джексон, которого здесь нет. Но что нам дает твоя теория? — Многое. Она дает нам ответ на второй вопрос «Как нам отсюда выбраться»? — И как? Лицо маленькой просветлело, когда она заявила уверенно: — Через тебя! — Каким же образом? — Ты меня спрашиваешь? Чья квартира, кто хозяин, у того ключи и знание, в какой стороне дверь. Сама думай, где у тебя тут запасной выход? Где надо выдавить шнур и выдавить стекло в случае аварии? Белая вздрогнула, ветка тоже. — Но как думать, если я ничего не знаю? Какой из меня хозяин? Да и кто здесь что знает? — Думать весьма несложно и вполне себе просто, и хозяин из тебя нормальный, — ответила Лорик. — Здесь может быть только то, что ты знаешь. Чего ты не знаешь, здесь быть не может. Но! — она снова подняла указательный палец. — Если ты не знаешь план нашего спасения сразу, это не значит, что ты его не придумаешь по месту. Посиди, поразмысли, выдохни пару раз, и все само придет. Они притихли на два порыва ветра. — Выходит, своими размышлениями и действиями я могу только что-то добавить, — проговорила задумчиво Юля и вдруг резко дернула за веревки. Ветка содрогнулась, пришлось с нее слетать и цепляться за другую, выше. Оттуда было слышно хуже. — Да, точно, добавить, а не отнять! Я их спасу! — Кого спасешь? — Лорик закрутила головой, но быстро развернулась и зашипела змеей: — Спасешь? Ты опять за свое?! — Не опять, а всегда! Не знаю, какая судьба и силы привели нас с тобой сюда, но я вижу в этом высшую волю и проявление вселенской справедливости. Мы не дадим погибнуть королевской семье, мы не позволим прерваться родовой линии Дурина. Мы сделаем то, о чем другие только мечтали или писали. Мы сделаем это в реальности, нами же и созданной. Но сделаем!.. Да, это выход! Это наш с тобой билет домой. Надо только найти поезд… В смысле — способ, но тут тоже не должно возникнуть проблем: фанаты перебрали бессчетное количество вариантов, надо только выбрать поудобнее. — Я бы начала с поиска вокзала, — осторожно заметила маленькая на эту восторженную речь, — и предпочла бы пойти по рельсам пешком, потому что то, что ты предлагаешь, не выход. — Ты опять за свое? — Не опять, а всегда, — с улыбкой вернула «коса», зазвучав ловчее и гибче. — Королевская семья не может и не должна выжить, и мы с тобой обсуждали это уже не раз… Не понимаю, почему мы говорим о каких-то придуманных гномах, а не о том, как нам позаботиться о собственных судьбах. — Лорик, ты не понимаешь главного — наши судьбы и есть эти придуманные гномы. Маленькая разъяренной птицей взвилась над землей: — В этом мире уже все придумано до тебя. Нельзя проверять на прочность систему замкнутую, равновесную и гармоничную. Что бы ты тут ни выстроила, в чертежах нарисовано и выверено все уже давно. Твой «дом», — она махнула рукой, обводя кроны деревьев и небо над головой. — Он уже построен. Все на своих местах. И то, что ты уже видела, и то, что еще впереди. Комнаты не будут меняться и переползать с место на место, как ты того пожелаешь! — Это еще почему? Я здесь многое могу. Наверное, все, — с гонором хватанула Юля. — Как ты не можешь сломать несущие стены в уже построенной квартире без опасности ее обрушения, даже если она твоя собственность, так и здесь ты не можешь подменять опорные точки повествования на личные предпочтения без опасности искривить ход истории. Ты создаешь любым своим вмешательством другой мир, но будет ли у тебя чем его продолжить? — Да какая разница, что там будет в продолжении?! Мы же в этой истории, а до следующей шестьдесят лет. Уравновесится твоя система. Чего ты так переживаешь? — Наплевать мне на систему! Пусть хоть в Мандос рухнет вся в виде кирпичей! Ты самого важного не понимаешь — как только ты изменишь этот мир под себя, тебе тут же найдется в нем место. И тогда мы уже никогда из него не выберемся. Мы застрянем тут как элементы равновесия! Они снова замолчали, а когда Юля заговорила, ее голос зазвучал строго и упрямо: — Я все равно их спасу. А ты вольна поступать, как хочешь. — Ты из тех, кто целовал фотографию Гагарина и хотел от него детей после того, как он разбился. Ты из полоумных, отрицающих реальность. — Именно мы ее и творим! Вот тому пример! — белая обвела рукой вокруг себя. — Тогда, где Гагарин? — Их у нас целых три! И я спасу всех!.. — она вдруг притихла и кашлянула смущенно. — Или хотя бы одного, чтобы линия не прервалась. Он, как никто другой, достоин жить. Красивый, благородный, смелый, настоящий король. — С какой это поры ты начала считать красивым грубо сколоченный комод с непонятной системой ящиков и с ядерным реактором за одной из дверец? Он же ростом тебе чуть выше плеча! — Но ведь выше, а не ниже. Да и при определенном положении тел рост не имеет значения… И вообще, я давно тебе говорила, что я его люблю. И не откажусь от шанса на его спасение за все золото этого мира и других. Хотя у тебя нет ни золота мне предложить, ни силы встать у меня на пути. — Да чтоб его накрыла эта твоя любовь! — процедила Лорик и отвернулась. — Он не просто вернет Гору и умрет у ее подножья. Он выживет и станет полноправным в ней королем, — продолжала Юля, обращаясь к деревьям, но они не понимают напрямую. — Тому, кто совершил невозможное, пристало жить в гораздо большей степени, чем многим бесполезным. «Коса» уперлась так, что не сдвинешь, даже договорившись. — Все будет не как будет, а будет как было! — объявила она. — Он не может жить просто так. Он должен умереть во имя чего-то. Так что он дойдет и умрет — за дело и идею! А если ты хочешь, чтобы он жил, тогда я скажу тебе — не надо было выводить его из Синих Гор. Он уже возвел одно королевство и был в нем полноправным королем. — Если бы не поход на восток, мы бы все не встретились. — Ты могла забросить нас сразу в Эред Луин и там приложить две тонны стараний, чтобы удержать его в безопасном месте. Но ты промахнулась по карте на два локтя и по времени — на пару лет. Теперь имей дело с тем, с чем имеешь. Он уже в пути, а путь его заканчивается однозначно и ничего другого не дано. Белая отвечать не спешила, «коса» тоже притихла. И без знания людей было понятно, что эти две устали друг от друга и от разговора. И дерево устало, и ветка. И память, отмечающая все особенности странной беседы на чужеродном языке. Но надо было закончить хотя бы одну часть, чтобы набраться сил или сменить наблюдателя перед другой. — Лорик, а вот ты говорила про сектор попаданства и лучи-фанфики, — тихо сказала белая, помолчав и подышав шумно. — Сама представляешь масштаб того, что утверждаешь? «Коса» отозвалась тоже весьма миролюбиво: — Я не говорила про утверждения. Все не более чем предположение. — Говорить — это хорошо. Придумать и создать — вообще прекрасно. Но вот вообразить это все потом полностью со всеми вариациями, наложениями, наслоениями — ни один же ум не удержит. Все-таки есть граница того, что может принять человеческий ум. Кажется, я чувствую эту границу. Юля подняла руку, пальцы словно бы попытались дотянуться до чего-то невидимого, но хрупкого или опасного. Осторожно и медленно она пошарила по воздуху перед собой: — Я вдруг начинаю понимать, что, возможно, вот прямо здесь и сейчас какая-нибудь студентка, попавшая в своих фантазиях в Средиземье на соседний луч, стоит под этим же деревом и… и от души хамит королю гномов, желая произвести на него наилучшее впечатление. Ей в ответ хмыкнули, но добавили с пониманием: — Да уж, только хамить недостаточно. Общаться нужно обязательно с применением матерных слов. Если крепкий оборот в речи не употребить, шансов на то, что в тебя влюбится благородный, нет никаких, — Лорик тоже посмотрела на место перед собой, словно бы, действительно, увидела там молодую женщину описанного поведения. — А рецепт приготовления мужского сердца нам всем известен, благо пересказан и переписан не раз: ругань, хамство, несдержанность, психопатичность, попытки что-то доказать и в чем-то переубедить, и еще всенепременно секс через три часа после первой встречи. Обязывающий и привязывающий. Готово. Подавать горячим. Вгрызаться и наслаждаться. Белая опустила руку и медленно повернулась: — А вот там, за тем широким деревом, на другом луче, стоит какая-нибудь низкорослая эльфийка… — Нет, не так! Юля, мы договорились, что находимся в секторе попаданства. Оригинальные персонажи в других плоскостях. — Мне встречались тексты с попаданцами из других миров. Были там и низкорослые эльфийки, — задумчиво кивнула Юля. — Но не хочешь эльфиек, не будет, пусть будет только наш участок. Так вот, стоит какая-нибудь обычная московская школьница… — …и тоже хамит Дубощиту, пытаясь что-то из себя продемонстрировать, — опять перебила ее Лорик. — Я еще забыла добавить эти любимые всеми позиции — «Не смотри, что на мне нет юбки — это такая юбка» и «Ой, да что бы ты понимал в тяготах молодой сытой безопасной человеческой жизни». Она улыбалась собственным словам, пока ее собеседница переводила взгляд с одного невидимого объекта за деревом на другой невидимый перед собой. — Оставим иномирных эльфиек, они все равно все красавицы и воительницы. За одну прекрасную внешность им можно простить все на сто лет в обе стороны, — вздохнула Юля. — Но наши-то… Они что? Они все вот так? Несут в массы ересь, ругаются, поют чужие песни, нервно хихикают или оглушительно ревут, и их по непонятным причинам носят на руках? — А ты читала что-нибудь другое? — Нет… Но, знаешь… Одно дело, не читала, а другое… Да и вообще… Столько всего написано про гномов, про то, какие они, как с ними лучше всего. Иногда написано с подробностями… Легкий кашель и движение макушки — человек смущается. — Читаешь, читаешь, а на практике и применить-то нечего. И вспоминается вот это — хамство и заявление о спецспособностях или воле высших сил. — А тебе зачем практика? — напряглась Лорик. — Раз уж все воплотилось, терять такой шанс глупо. Я бы хотела произвести наилучшее впечатление на гномов. Вернее, на одного из них… Маленькая бухнулась спиной о широкий ствол и проговорила растерянно: — Ты что это… завела разговор обо всех наших, эльфийских и секторных только для того, чтобы все суммировать и придумать, как понравиться вымышленному гному?.. Юля! Очнись! Я тут о мироздании, а ты всего лишь о любви?! — воскликнула она, и сразу захотелось улететь. — Это ты перестань строить из себя само мироздание. Сама говоришь — мое сердце и фантазия создали этот мир, и это значит только одно — королевичи должны в нем выжить! — белая спрыгнула на землю. — Я мечтала о том, что никто не умрет, и теперь, когда мечта становится реальностью, не надейся, что я приму твои слова о необходимости какого-то там канона. Этот луч сделан моим воображением. Моим! А ты построй себе свой или иди и еще раз прочитай книжки, насладись массовыми смертями. Но мне здесь не мешай! Юля тряхнула головой, светлые волны ее волос напомнили изгибы сугробов на равнине в дни сильного ветра. — Пусть у меня нет Радагаста, нет бород у некоторых гномов, но сами-то гномы есть, — продолжала она. — И их король тоже. И он не умрет, знай это! Если будет можно и нужно, я закрою его грудью, руками поймаю в воздухе стрелы, в него летящие. Я люблю его, он снился мне! И теперь я сделаю все, чтобы он жил и жил со мной! Маленькая женщина долго молчала и смотрела так, как глядит в небо мертвое животное, прежде чем подернутся туманом его глаза. — Даже так… Жил и жил с тобой? — повторила она глухим, как темная пещера, голосом. — То есть, как я поняла, ко всему сказанному и придуманному, ты еще и желаешь здесь остаться? Нет, все-таки все устали, да и попытки запомнить эту беседу уже надоели. К тому же надо бы вернуться на первое выбранное место, у каменных колонн, служащих подпорками для перил. Не стоило оттуда улетать, хотя разговор двух женщин послушать было интересно. Давно в долине не было столь занятных особ да еще таких бурных, хоть и выглядящих спокойно. А были ли вообще — кому известно? Разве только деревьям, которые потом тихо послушают про этих двоих разных, про их забавную болтовню. Надо, надо будет попробовать ничего не упустить и обязательно поделиться. Ведь обычно местные говорят только про себя и про приходящих иногда людей. А тут наоборот — люди, чужеродные и далекие, — говорят о тех, кто пришел с ними, о гномах. О народе, о каком в долине и деревья-то не вспомнят — когда они видели творения того, кто отвечал за землю и камни. Два таких уже стояли на площадке лестницы, когда острые коготочки царапнули по каменному краю у перил. Гномы не заметили появления серой птицы, да и никто никогда не замечает, потому что все заняты или разговорами, как те, на поляне, смутно видневшейся сейчас с поворота лестницы, или подслушиванием, как эти, на площадке, с одинаковым напряжением в недобрых глазах смотрящие вниз, сквозь деревья. — Они так горячо спорят, — сказал один, похожий на грозовую тучу; такие никогда не собирались над долиной, но увидеть их можно было, отлетев подальше за склоны, полные буков и дубов. В ответ второй, лысый, кивнул: — Да уж. Хорошо хоть только болтают. Начни они драться, битва пошла бы не на жизнь, а на смерть. — Спорят они так же. И кстати, о том же… Плохо слышно, но понять можно — они ругаются из-за чего-то, что должно быть, и о том, кто умрет потому, что должен… Ты разобрал какие-нибудь имена? Или что-нибудь, чтобы узнать, из-за кого спор? — Торин, это ведь женщины! Кто что разберет, когда они так тарахтят. Тем более до них далеко. — Но кое-что мы все-таки слышим, хоть и обрывисто. — Ну да. Особенно эту, мелкую. Которая за что-то должное. — Что-то подсказывает мне — именно она выиграет. — Не, победит та, высокая, спокойная… Спорим? Похожий на тучу словно смягчился. — Почему бы нет? — сказал он, подумав. — Не обязательно, что мы узнаем предмет их спора, но кто выиграет, можно будет узнать. Когда спор будет окончен. — Если мы их увидим, когда он будет окончен. Не кажется, что они разберутся к нынешнему вечеру… Волшебник говорил, они тоже идут на восток. Первый гном повел большой головой, змеями пошевелились длинные пряди волос. Бр-р… — Да. Он много говорил. И про них, и про нас. И про встречи, могущие оказаться удачными. И про то, кто кому чем может пригодиться. — Ты веришь ему? — Я верю только тем, кого знаю, Двалин, и не тебе задавать такие вопросы. — Но задавать-то вопросы надо. Этих слушать было проще, они говорили короче, но вдруг пришлось изменить планы — в третьем слева от длинной лестницы доме открылось окно. Один местный вышел, держа в руках большую корзину. Значит, можно полакомиться белой булкой. Если, конечно, ее испекли.